ДИАЛОГ
Вообразите, что встретились режиссер Алексей Юрьевич Герман (1938-2013) и киновед Леонид Константинович Козлов (1933-2006). Году, так примерно, в 1986-м.
Где?
Пусть это будет ночной поезд из Москвы в Ленинград.
Знали они друг друга в лицо? Вероятно (узок круг).
Знали, но не узнали.
От усталости, от того, что не спится, по сторонам не глядится, а думается.
Про что думается?
Про фильм.
В 1976 году Герман снял «Двадцать дней без войны» (премьера состоялась в апреле 1977) по сценарию Константина Михайловича Симонова (1915-1979, то есть во время нашей воображаемой встречи он уже в лучшем из миров). Сценарий Симонов написан по мотивам собственных военных очерков и книги «Из записок Лопатина».
Лопатин – военный журналист, он едет с фронта в далекий тыловой город Ташкент, чтобы вернуть вещи погибшего друга, военкора Паши Рубцова, его жене. (Рубцова сыграл Михаил Кононов, мы к этой его роли позже вернемся). В роли Василия Николаевича Лопатина снялся фронтовик Юрий Владимирович Никулин (1921-1997).
Воспроизведем мысленный диалог режиссера и киноведа. (Так бывает, люди не видят друг друга, но думают об одном и том же, думают разное, и получается диалог, в котором один то понимает другого, а то не понимает.)
Но прежде поясним: один из эпизодов фильма весьма занимает мысли наших собеседников. Это эпизод постановки в Ташкентском тыловом театре неизбежно фальшивой пьесы о войне. И образы людей искусства, оказавшихся вдали от войны, от беды, в глубоком тылу, тоже тревожат воображение режиссера и киноведа-зрителя.
Итак:
А. Герман (мысленно, как бы отвечая воображаемому критику):
«Когда я снимал первые варианты эпизода в «Двадцати днях без войны», где велся разговор об искусстве военного времени, они получались у меня смешными, сатиричными. Один такой эпизод, в котором я от этого не избавился, Константин Михайлович Симонов попросил выбросить. Тогда я от этого страдал, а сейчас я безмерно рад, что послушался Симонова. Фильмы надо судить по законам их времени. Военные фильмы не нелепы, как сейчас может показаться, а трогательны».
Л. Козлов (мысленно, как бы вопрошая невидимого собеседника):
«Как все-таки этот вопрос решается у Симонова? Ведь К.М. наезжал в тыл, он встречался с иным восприятием, он – уж на что погруженный в реальность войны! – писал и «Русских людей», и «Жди меня», и «Так и будет»…
-------
А с точки зрения режиссера Германа – эти эвакуированные киношники и театральщики занимаются вообще каким-то сомнительным делом….
В чем причина? В чем он их упрекает?
В чем их антитеза истощенным мальчикам, работающим на военном заводе???»
А. Герман (мысленно: да ни в чем я их не упрекаю, как я могу?):
«Мне запомнился еще и такой рассказ отца. В войну он служил в Заполярье. Однажды в военном городке в местном Доме офицеров поставили правдивую пьесу о подводниках. Во время действия почти все подводники покинули зал. А потом приятель отца, подводник, выговаривал ему как человеку, тоже ответственному за искусство: “Что вы, с ума посходили? Я вернулся из похода, меня бомбили, я на дне лежал, задыхался, вернулся на землю, ну, думаю, отдохну. Пошел с девушкой в Дом офицеров, а вы мне опять показываете, как я на дне лежу и задыхаюсь. Да пропадите вы пропадом!”»
Л. Козлов (мысленно, то ли о теме фильма, то ли его, так сказать, структурных особенностях):
«И вообще – Лопатин проходит школу войны как высшую школу нравственной зрелости. (Его отношения с Ксенией, с Вяч. Викт.)
Конечно, его внутреннее движение – постоянное углубление взгляда на события и на людей, постоянный поиск справедливого понимания – эту тему, выраженную у Симонова интроспективно, едва ли возможно было перевести в зримые образы.
Задачи у Германа были иные, и тема получилась другая».
А. Герман (мысленно, то ли о теме фильма, то ли его, так сказать, структурных особенностях):
«”Двадцать дней без войны” – не поэтическое кино. В нем, как мне кажется, просто усилена интонация, ибо история видится не автором, а глазами героя. Если вспомнить прозу Константина Михайловича, то, к примеру, эпизод смерти Мишки из «Живых и мертвых», когда он рвал письма и они летали над ним, уже мертвым, для нас в военных эпизодах «Двадцати дней без войны» был стилистическим ключом. Проза ли это, поэзия ли — я затрудняюсь сказать. Наверное, и то и другое.»
Л. Козлов (мысленно, о выборе актера на главную роль):
«Полемичность в выборе Никулина.»
А. Герман (мысленно, о выборе актера на главную роль):
«Кому-то Никулин в драматической, не комедийной роли может и не нравиться. Я считаю, что его актерское исполнение, его умение быть органичным находится на уровне, на котором может оказаться только персонаж, снятый скрытой камерой».
Диалог я соткала из двух источников:
- Герман А. Статья «Правда - не сходство, а открытие» (журнал «Искусство кино» 2001, № 12)
- Козлов Л.К. Конспективные записи «Историческое и современное (и проблема А. Германа)», вероятно, 1986 г. (Музей кино. Ф. 169. Оп. 1. № 294).
Я обещала вернуться к Михаилу Кононову.
Дело в том, что в Музее кино хранится его небольшой фонд, а в этом фонде – письмо режиссера Алексея Германа по поводу съёмок Кононова в «Двадцати днях без войны».
Почитаем:
«Дорогой Миша!
Очень тебе сочувствую. Единственное, что могу тебе, честное слово, могу обещать, это полное удовлетворение твоих финансовых дел. Это даю слово я.
Теперь.
Переснять тебя я не могу. найти артиста хорошего, способного рикошетом пройти по душам людей, да еще вылитого тебя – не представляется возможным.
Итак, мы встали. Это при войсках, флоте, Симонове и т.д.
И, даю слово, будем стоять, пока ты не появишься. А я слово держу. Хоть всех моих сотрудников выгонят. Ибо ты нужен картине.
Очень тебя прошу, дорогой Миша – прилетай поскорее. Честное слово, я не заслужил, чтобы хорошие, мыслящие артисты меня бросали.
Да еще отснявшись в целом объекте – 70 м.
Твой А. Герман
P.S. Мы тебе здесь создадим потрясающие условия. Будешь жить, как царь.
А. Герман»
Напоследок приведу еще несколько высказываний Германа из той же статьи:
«О “Двадцати днях без войны” писали, что фильм напоминает хронику военных лет, а между тем фильм снят совсем иначе. Нет тряски камеры, бесформенных композиций, когда вдруг в кадр влазит, например, стенка, коротких монтажных кусков. Напротив, он снят очень длинными, слишком длинными планами. Монтаж фильма страшно растянут».
«Правда в искусстве никем не может быть завершена. О ней нельзя сказать последнее слово. И пока в художнике есть это беспокойство незнания, неумения, непознанности, даже растерянности перед огромностью, неохватностью жизни — он тоже незавершен, не кончился. Он жив».
«Хроника может лгать гораздо утонченней и изощренней, чем всякое другое кино, потому что мы согласны ей верить изначально».
«В картине вообще нет музыки. Мы приглашали композиторов, но в дальнейшем от музыки отказались. Лица картины — это и есть ее музыка».
«В современном артисте как в главном компоненте нашего искусства важно не просто мастерство, не чистый профессионализм, не четкое знание «как», а мера эмоциональной искренности, откровенности, незащищенности даже».
Старший научный сотрудник рукописного отдела Музея кино Елена Долгопят