АМАРНСКАЯ ИСТОРИЯ

Из книги Джоан Флетчер «В поисках Нефертити», 2004

Самое спорное время в истории Древнего Египта и самое популярное — со звездным списком знаменитых имен, возглавляемым Эхнатоном, Нефертити и Тутанхамоном. Привычно узнаются знакомые персонажи амарнского периода, преподносимого как эксцентричный и революционный, и прежде всего царица-красавица и трагичный мальчик-царь, жившие в обстановке несусветной роскоши и обыденных интриг и убийств. Для их современников считалось заурядным делом вступать в гомосексуальные связи и кровосмесительные браки. В конце концов, что тут такого? Это же Древний Египет.

Исследователи постоянно тасуют одни и те же ограниченные свидетельства, имеющиеся в наличии, спорят, сопоставляют факты с гипотезами и теоретическими выкладками; и то, как устанавливается «общепринятая версия событий», само по себе представляет занимательную историю. Многие тайны и загадки, связанные с амарнским периодом, возникли, когда первые европейские путешественники побывали на Ниле…

…Работая над дешифровкой знаков, Шампольон постоянно переписывался с исследователем классических языков сэром Уильямом Геллом, также заинтересовавшимся иероглифами и всем связанным с Египтом. Сэр Гелл, в свою очередь, разжег любопытство у своего протеже Джона Гарднера Уилкинсона. Последний в 1821 году отправился в Египет и, увлекшись историей этой страны, остался там на двенадцать лет, изучая иероглифы и стараясь обследовать как можно больше древних поселений.

В 1824 году Уилкинсон посетил равнину с загадочными развалинами, обозначенную на французской карте, и обнаружил целый поселок гробниц, вырубленных в скалах, окружавших пустыню с севера. «Эти гроты мне посчастливилось увидеть первым на моем пути вверх по Нилу в 1824 году, — писал он. — До меня здесь не бывал ни один путешественник». Добавим, если не считать греков, оставивших свои граффити в усыпальницах за две тысячи лет до британца. И хотя фигуры и тексты на стенах гробниц были непонятны Уилкинсону, он сразу же заметил их сходство с изображениями и надписями на стеле, ста годами раньше найденной Клодом Сикаром в Туна эль-Гебель. «Скульптуры, — записал Уилкинсон, — весьма своеобразные и незатейливые, почти такие же, как в Гебель Туна (sic), но не столь непропорциональные. Они воспроизводят того же царя, что и плита (стела), возможно персидского, так как наличие складок на одеяниях несвойственно для египетских скульптур».

Посчитав наконец фигуры все-таки египетскими, Уилкинсон сообщил своему другу об «изображениях солнца, лучи которого заканчиваются руками, чего никогда не увидишь в других местностях Египта». «Вдобавок, — подметил он, — имя царя (начертанное иероглифами) преднамеренно стерто, но мне удалось снять копию». Повреждение, очевидно, нанесли те. кто хотел уничтожить любые упоминания о ненавистном предшественнике, а поскольку гробницы оставались открытыми, вандализм продолжили и первые христиане. Деликатно называвшиеся «отшельниками», суеверные самостийные поселенцы использовали гробницы как жилища и молельни, высекали кресты в стенных росписях и рельефах и выкалывали глаза у фигур, укоризненно смотревших на них сверху.

Желая заручиться независимым мнением о таинственных изображениях в гробницах, Уилкинсон через два года вернулся на равнину с приятелем Джеймсом Бертоном, последнего фигуры на стенах озадачили не меньше. Бертон также обратил внимание на то, что в отличие от других усыпальниц и храмов, виденных им прежде в Египте, здесь «повсюду — и на рельефах, и в надписях — нет изображений никаких божеств, кроме солнца». На него декор стен не произвел особого впечатления, и Бертон отметил: «На мой взгляд, стиль скульптурных изображений непривычный, если не просто скверный». Тем не менее, оба путешественника сделали многочисленные зарисовки, и поскольку еще не существовало фотоаппаратов, они прижали к стенным рельефам промокательную бумагу, получив таким образом совершенно четкие отпечатки.

Обший их знакомый Уильям Гелл в равной мере оказался сбитым с толку оттисками, присланными ему Уилкинсоном. Он посчитал обе фигуры — и царя, и, по-видимому, его царицы — «двумя беременными женщинами». Безусловно, разобраться в том, «кто есть кто», было нелегко. И та и другая фигуры обладали длинными шеями, выпуклой грудью, разбухшими, как во время беременности, боками и массивными бедрами, не говоря уже об отвисших подбородках и вытянутых лицах. Ничего не скажешь, курьезная парочка.

По мнению Уилкинсона и Бертона, обнаруживших алебастровые карьеры, руины на равнине являлись развалинами города Алебастронополя, описанного античными авторами. Однако позднее Уилкинсон дал ему другое, более известное теперь название Телль эль-Амарна, соединив наименования двух близлежащих деревень — Эль-Телль и Эль-Амарийя.

В 1827 году к ним приезжал Роберт Хей. Он сделал карандашный эскиз, изобразив себя прислонившимся к скале в созерцательной позе и в турецком одеянии, такое тогда носили европейцы, чтобы «слиться» с туземцами. Но египтяне не доверяли иностранцам. Местные жители считали, будто за плитой таится вход в пещеру с сокровищами, упрятанными в скалах. Британцы усиливали их подозрительность, когда закрывали дверь, увидев кого-либо направляющегося к ним.

В последующие годы Хей зарисовал почти все гробницы этого разрушенного временем городища, их стены, украшенные искаженными фигурами царя и царицы, стоящими под лучами солнца в компании своих дочерей, изображениями их подданных, дворцов, храмов и жилищ. Этюды получились очень достоверными благодаря чертежной камере люциде, позволявшей с помощью призмы, концентрировавшей свет от воспроизводимого объекта и проецировавшей его на лист бумаги, получать точную копию росписи или рельефа.

Когда вести об Алебастронополе и его настенных обитателях, прозванных «солнцепоклонниками», дошли до академического сообщества, на место в 1828 году прибыл сам Шампольон, уже ставший знаменитостью. Все еще поглощенный постижением древнего иероглифического языка, француз описал все надписи, а чертежник Нестор Лот перерисовал каждый иероглиф. Хотя 17-томный сборник Лота так и остался неопубликованным, отдельные эскизы ходили по рукам и вызвали необычайный интерес у Огюста Мариета (1821 — 1881), будущего основателя Египетской службы древностей.

В 1840 году туристы, приехавшие взглянуть на нашумевшие северные гробницы, случайно обнаружили вторую стелу (стела U), аналогичную найденной Сикаром (стела А), но на восточном берегу Нила и побольше размерами. Высеченные в торце скалы расплющенные скульптуры царя и царицы стояли по разные стороны в углублениях. Наверху под вездесущими паучьими руками их солнечного диска-бога виднелись стертые образы этих прославленных солнцепоклонников. Вскоре другой отряд французов, копируя изображения в северных гробницах, отыскал третью аналогичную стелу (стела S, рис. 1) с такими же сплющенными и странными скульптурами безликих царя и царицы, воздевающих руки к солнцу. И хотя мастерство исполнения признали превосходным, очертания тел характеризовались искусствоведами как «безобразные» и даже «вопиюще отвратительные». Кто же были загадочные солнцепоклонники из Алебастронополя?

Ответ на этот вопрос дал в 1841 году Шампольон в своем эпохальном труде «Египетская грамматика», где ученый раскрыл, наконец, смысл иероглифов. К сожалению, расшифровка древнего языка стала всеобщим достоянием только после его смерти. Великий египтолог умер за десять лет до триумфального выхода в свет книги. Он погиб в возрасте сорока одного года от апоплексического удара, вызванного тяжелой многолетней работой. Его бренные останки покоятся под надгробием, сделанным в виде египетского обелиска, на знаменитом кладбище Пер-Лашез, где похоронены Оскар Уайльд и Джим Моррисон.

Наследие Шампольона позволило его преемникам самим перевести иероглифы. В 1842 году в Египте побывала прусская эпиграфическая экспедиция, возглавляемая Карлом Ри-хардом Лепсиусом. Она в течение трех лет путешествовала вверх и вниз по Нилу и выдала мировой научной общественности лавину новой информации. На вершине Великой пирамиды эпиграфисты отметили свой успех и день рождения спонсора — прусского короля Вильгельма IV. Команда Лепсиуса снова съездила в Амарну в 1843-м и 1845 годах, старательно копируя все попадавшееся под руку. Многие имена, как и лица, оказались стесаны, однако сохранившиеся позволили прусским специалистам идентифицировать пару солнцепоклонников как египетского фараона и его жену. Когда ученые впервые за три тысячи лет произнесли их имена, они прозвучали так: царь Бехен-атон, позднее исправленное на Эхнатон, и царица Нефертити. Они не значились ни в известных списках фараонов, ни в официальных анналах. Что же натворили царь и царица, если их подвергли забвению?

Еще в 1837 году Уилкинсон сделал несколько проницательных заключений. В первой «популярной», то есть понятной для широкого читателя, книге на тему египтологии «Нравы и обычаи древних египтян» он упомянул о «царях-чужаках, внесших в религию крайне еретические изменения, прогнавших из пантеона любимого всеми бога и внедривших поклонение солнцу, ранее в Египте незнаемое».

Джон Уилкинсон отметил также непродолжительность их правления и умышленное уничтожение после изгнания царей-чужаков монументов венценосцев, а заодно и любых свидетельств, связанных с ними.

Лепсиус тоже говорил о царях, не числившихся в списках, и, изучая иероглифы, установил прямую связь между теми, кто внес новшества в религию, и солнцепоклонниками. Он утверждал: монарх по имени Аменхотеп IV выстроил новую столицу в Амарне, пытался ликвидировать прежнюю культовую систему, заменив ее поклонением солнцу, и уничтожить по всей стране упоминания других богов. И поскольку его имя включало слово Амен (Амон), то он стал называть себя Эхнатоном, это означало «поклоняющийся Атону», великому солнечному диску, изображение которого и доминировало везде и всюду.

Однако многие сомневались в принадлежности царя к мужскому полу. Когда французский ученый Эжен Лефевр исследовал скульптурные изображения, он пришел к выводу: на них, без сомнения, воссоздана женщина, замаскированная под мужчину. Используя хорошо известный пример женщины - фараона Хатшепсут, Лефевр подкрепил свои выводы ссылками на античных авторов, полагавших, что после царя по имени Ахенхерес, которого француз принял за Эхнатона, правила женщина. О Лефевре отзывались как о способном человеке, но считали его «по натуре поэтом и мистиком», и его теории большинство специалистов отвергли.

Стремясь раздобыть побольше сведений о своем революционере - транссексуале, француз неоднократно наезжал в Амарну между 1883-м и 1902 годами и работал там под руководством Гастона Масперо, назначенного новым директором Египетской службы древностей после смерти ее основателя Огюста Мариета. В 1881 году Масперо, недавно вступившему в должность, пришлось вникать в детали двух крупнейших открытий. Пять царских погребальных камер были найдены в пирамидах Саккары с самыми древними религиозными писаниями, получившими общепринятое название «Тексты пирамид». Затем археологи обнаружили самое многочисленное скопление царских мумий — более сорока иссохших тел, погребенных в общей гробнице в Луксоре.

В том же году амарнский крестьянин нашел в развалинах каменную плиту с изумительными рельефами. Он сбыл ее дилеру, а тот перепродал добычу богатому американскому коллекционеру за двадцать два пиастра. Янки, можно считать, получил ее задарма: по сегодняшнему курсу она обошлась ему в четыре пенса. Пролежав под песками три с половиной тысячи лет, мемориальная доска продемонстрировала, наконец, миру реальный облик царя и царицы. Находка, кроме того, доказала, что в округе находится еще много нераскопанных археологических сокровищ, и местные жители начали обыскивать одно место, где, как они знали, еще не бывали иностранцы: отдаленное и уединенное ущелье Вади Абу Хасах эль- Бахри, прорезавшее восточные скалы и фактически разделявшее северные и южные гробницы.

Аборигены обшарили все укромные уголки и щели в пределах шести с половиной километров этого высохшего, сурового, забитого валунами речного русла и в конце концов наткнулись на квадратный дверной проем, вырубленный в скалистом дне. Собравшись с духом, они вошли внутрь. Пройдя почти тридцать метров по наклонному спуску в кромешной темноте и продираясь через нагромождения каменных глыб, крестьяне вступили в просторную погребальную камеру. Они зажгли факелы и увидели перед собой когда-то роскошно обставленную комнату, заваленную теперь обломками облицовки стен, фрагментами разбитого саркофага, алебастровых каноп и заупокойных статуэток. Но там находились и черепки блестящей глазурованной керамики, алебастровые кубки и чаши, печати от винных кувшинов, сверкающие голубые амулеты, разноцветные стеклянные бусы и, к величайшей радости кладоискателей, украшения из золота и драгоценных камней. Самым важным, конечно, не для деревенских крестьян, а для археологов, оказалось наличие в гробнице мумифицированных останков человека. Ничего не подозревавшие феллахи нашли усыпальницу Эхнатона.

Сохраняя местоположение гробницы в строжайшей тайне, крестьяне потихоньку сбывали ее содержимое, включая, как пишет Дж. Т. Мартин в книге «Царская гробница в Эль-Амарне», «кусочки царской мумии, разную мелочевку из слоновой кости, цветного стекла, алебастра, бронзы и золота». Сведения о пиратской торговле весьма скудные. Однако известно, например, что местный купец продал несколько драгоценностей ирландскому священнику, проезжавшему через эти места в 1882 году. Охотясь за скарабеями для своей коллекции, преподобный У. Дж. Лофти накупил целую кучу «мелочевки», в том числе золотую фольгу, содранную с гроба, золотую розетку с полотняного похоронного покрова, отдельные детали ожерелья из драгоценностей, золотые серьги, несколько колец и перстней, одно из них было размером с кастет, сделано из цельного золота и носило имя Нефертити.

В 1893 году Лофти через лондонского дилера перепродал уникальные приобретения Королевскому шотландскому музею в Эдинбурге и вернулся в Амарну с полными карманами денег. К его большому огорчению, вьющиеся полосы золотой фольги с начертаниями имени Тейе, матери Эхнатона, исчезли, и возможно, их уже переплавили. Он купил два оставшихся крупных золотых перстня для писателя Г. Райдера Хаггарда и еще одного такого же заядлого коллекционера. Оба перстня впоследствии оказались в Ливерпульском городском музее.

Если не считать французского туриста, приезжавшего на несколько дней в 1883 году, чтобы порыться в южных холмах, ничто не тревожило размеренную и однообразную жизнь в близлежащих деревнях Эль-Телль, Хагг Кандиль и Эль-Амарийя. Крестьяне работали в поле, рыбаки раскидывали сети в Ниле, а дети сновали повсюду в окружении собак и кур. Женщины занимались домашним хозяйством или выкапывали на удобрение себах, рыхлый кирпич-сырец, древние египтяне делали его из глины и ила для сооружения своих жилищ. И в один из субботних дней 1887 года крестьянка из деревни Эль-Телль, чье имя, к сожалению, осталось неизвестным, совершила, пожалуй, самое удивительное открытие в истории египтологии.

В поисках компоста она случайно забрела в развалины древнего делового квартала. Покопавшись в песке, женщина наткнулась на ящик, в нем оказались сложены столбиками «таблетки» — глиняные таблички с клинообразными, зубчатыми углублениями. Она порылась еще немного вокруг и обнаружила несколько сотен таких «таблеток». Ей они показались всего лишь кусочками никчемной старой глины, и женщина продала их соседу за мизерные десять пиастров. Однако таблички являлись бесценными документами Древнего Египта.

Смекалистый сосед получил в сто раз больше, сбыв свой диковинный товар местному дилеру. Затем таблички попали к преуспевающим посредникам, поставлявшим древние на-ходки зарубежным музеям. Определив в зубчатых насечках древнюю клинопись, комиссионеры сообщили о них постоянному клиенту Е.А.У. Баджу, хранителю египетских и ассирийских древностей Британского музея, как раз объезжавшему этот район. Они пообещали оплатить профессиональные услуги музейного работника и передали ему несколько табличек для оценки. Бадж мгновенно понял их реальное значение: каждый кусочек глины представлял собой древнейшее средство сообщения между Египтом и соседними царствами. Бадж был человеком практичным, и хотя его чуть ли не трясло от возбуждения, он, сохраняя полнейшую невозмутимость, уговорил компаньонов отправить восемьдесят две таблички в Британский музей для более тщательного исследования.

Известные теперь как «амарнские письма», глиняные таблички содержали переписку между царями Египта и их зарубежными партнерами, а клинопись служила международным языком при обмене дипломатическими посланиями. Первые «зубчатые» депеши были посланы Аменхотепу III и царице Тейе около 1360 года до н.э. Их перевез с собой из дворца в Фивах в Амарну сын Эхнатон. И сам он с семьей получил кипу писем в течение всего амарнского времени, пока не пришел к власти в 1330 году до н.э. Тутанхамон, сын Эхнатона, и царский двор не переехал обратно в Фивы.

Властелины Вавилонии, Митанни (Сирии) и Арцавы (Анатолии) обращались к всемогущему фараону, называя его «братом». Вассалы-монархи помельче целовали землю у ног солнечного владыки. Египет тогда являлся самым сильным государством Древнего мира, хотя последняя «дипломатическая почта» Эхнатона не представляет дела в египетской империи столь благополучными. Палестинские правители неоднократно просили у Эхнатона военной помощи, когда на них нападали соседи, но он, похоже, либо не горел желанием, либо не располагал возможностями для того, чтобы предоставить ее.

Когда о письмах узнало мировое научное сообщество, приобретения Баджа для Лондона тут же скопировали для себя музеи Парижа, Берлина и Каира. Ликующие крестьяне день и ночь копошились в развалинах, удовлетворяя возросший спрос на «таблетки».

Письма повлекли за собой и первые настоящие раскопки руин, которыми в 1891 году занялся неугомонный Флиндерс Питри. Служба древностей, руководимая французами, не до-пустила его к гробницам, где трудились парижские археологи. и Питри раскинул лагерь на равнине, а там ему не давали спать деревенские собаки своим непрестанным воем. Но Питри все устраивало. Он сразу же понял «грандиозные масштабы» раскопок. «Представьте себе, что вам нужно обследовать руины Брайтона, — писал археолог. — Таковы примерно и размеры древнего городища».

Раскопочный сезон длится шесть месяцев. Этого времени достаточно лишь для проведения рекогносцировки и определения основных достопримечательностей. Вооружившись планами Лепсиуса пятидесятилетней давности, Питри обошел все развалины, пытаясь разведать расположение дворцов, домов и храмов древней Амарны. Почти сразу же он установил контуры большого административного здания. Как и все другие древние строения, его соорудили из кирпича-сырца. Территорию усеивали обломки разбитого камня, статуй, фрагменты блестящей глазури, стеклянной посуды и изразцов, сверкавших на солнце среди впадин, оставшихся в песках от дивных когда-то бассейнов.

За три дня раскопок Питри расчистил площадь размером около двухсот пятидесяти квадратных метров. Ее покрывали чудесные панели. Она была обнесена живописным бордюром, а в центре синевой светился trompe, голубой бассейн с разноцветными рыбками и распустившимися бутонами лотосов. Росписи напоминали изображения, обнаруженные всего лишь несколько лет назад в фиванском дворце Аменхотепа Ш и Тейе, где вырос их сын Эхнатон. Между натуралистичными картинами с утками, вылетающими из камышей, где резвились их детеныши, пролегала дорожка со связанными нубийскими и азиатскими пленниками, их топтали ногами царь и царица, по сути превратив двор в политический домашний театр. Питри, однако, посчитал аналогичные действия нарастающей армии туристов, прибывающих на парусных судах и пароходах, имеющими гибельные последствия для памятников древности. Археолог решил нанести защитные покрытия на панели и проложить пешеходные мостки. На расписанную рисунками поверхность он пальцами накладывал раствор тапиоки, затем высыхавший и превращавшийся в прозрачную предохранительную пленку.

Восхитительно смотрелись стенные композиции, украшавшие семейные покои в царском доме. На одной из стен проступало изображение двух царевен, играющих у ног Нефертити. Они сидели на пухлых красных подушках на фоне предметов, свидетельствовавших об ослепительной роскоши дворцовой жизни.

В числе первых смог оценить открытия Питри семнадцатилетний художник из Норфолка, приехавший в Египет по поручению патрона, лорда Амхерста. Прослышав о новых находках в Амарне, Амхерст возжелал пополнить коллекцию древностей и побудил живописца предложить свои услуги Питри и «поучиться у него чему-нибудь». Художником был не кто иной, как Хауард Картер, присоединившийся к Питри в январе 1892 года в Амарне, где, как предполагали ученые, родился Тутанхамон.

Картер боготворил Питри, называл его «Шерлоком Холмсом археологии». Питри вначале говорил о напарнике как о добродушном малом, «интересующемся только росписями и естествознанием». «На раскопках он больше старается угодить Амхерсту, — ворчал мэтр, — и поэтому совершенно бесполезен для археологии». Все же Питри скоро переменил свое мнение. С помощью Картера ему удалось достичь гораздо большего. Построив себе хижину, молодой человек отправился на участок размером примерно семьсот шестьдесят на двести пятьдесят метров, где когда-то находился Великий храм, в котором Эхнатон и Нефертити совершали обряд поклонения солнечному диску.

Хотя здесь все давно уже перебили в куски. Картер откопал остатки семнадцати превосходных известняковых статуй, бесцеремонно сваленных у пограничных стей храма еще в древние времена. Эти фигуры Эхнатона и Нефертити имели одинаково женскую внешность и держали в руках подносы с жертвоприношениями. На них угадывались тонкие льняные одеяния, имелись драгоценности с именем солнечного диска Атона, разного рода сменные короны, головные уборы и парики. Некоторые статуи напоминали тоже побитые храмовые стенные фигуры Эхнатона и Нефертити, стоящие под мириадами лучей-рук Атона и протягивающие ему букеты, сосуды с благовониями и украшения под бренчание систр своих дочерей.

Картеру начинала нравиться археология, и он писал другу: «Раскопки меня все больше и больше увлекают. Правда, до вчерашнего дня мне не удавалось найти ничего значительного. Но вчера нам повезло. Один из моих рабочих отыскал золотое кольцо». На самом деле находка оказалась перстнем, декорированным фигурками Эхнатона и Нефертити, сидящими друг напротив друга под солнечным диском.

Работая в руинах жилищ в центральном и южном кварталах, Питри и Картер натолкнулись на образы царской семьи, которыми горожане пользовались как объектами для поклонения в своих домах. Одна из домашних стел, найденных Картером, отличалась особенно изящным исполнением. Эхнатон восседал на троне с львиными лапами; Нефертити расположилась на его коленях; ее грациозная ножка свесилась из-под подола льняной туники, а крохотули-дочки пытаются вскарабкаться к ней на руки.

Помимо этих изумительных произведений древнего искусства, Питри обнаружил и другие исторические ценности в таких местах, куда никто из его современников не догадался даже и заглянуть. Разбирая завалы хлама, где накопился «весь мусор, выброшенный из дворца», он откопал груду разбитой микенской и кипрской керамики и египетских сосудов. Дальше ему попались выкинутые за ненадобностью амулеты, каменные печати и кольца из яркой глазурованной керамики с начертаниями имен всех членов амарнской царской семьи. Отыскав древние ремесленные и стекольные мастерские, археолог установил и местоположение здания, где хранилась «дипломатическая почта». Он окрестил его «Форин оффисом». Питри даже провел изыскательские работы, нанес на карты равнину и окружающие ее холмы, обнаружив в процессе топографических съемок семь из четырнадцати больших стел, обозначавших границы города. Обходя окрестности пешком с компасом в руках, археолог преодолевал от тридцати до сорока километров вдень. Картер едва поспевал за ним.

Потом у Питри «разболелась нога», а когда лето стало невыносимо жарким, оба, и Питри и Картер, начали испытывать слабость из-за «истощения, недоедания и болей в желудке». Питание оставалось крайне скудным, и один из студентов ученого-археолога, Т.Е. Лоуренс, более известный как Лоуренс Аравийский, вспоминал позднее: «На раскопках Питри пахло всегда одинаково: консервами из почек и мумиями».

В конце концов Питри разочаровался в археологических поисках на основательно обчищенном грабителями участке. По словам египтолога, ему доставалась самая малость, и он собирался прекратить раскопки. Тем не менее, они с Картером смогли загрузить амарнскими находками сто шестьдесят ящиков. После того как Питри сообщили о решении Оксфордского университета присудить ему почетную научную степень, большую часть коллекции, естественно, ученый презентовал музею Ашмола в Оксфорде. Остальное поделили между собой колледж Лондонского университета, спонсоры Питри и лорд Амхерст. Многие экспонаты впоследствии оказались в таких разных местах, как Нью-Йорк и Харрогит, курорт в Йоркшире.

Несмотря на разочарования Питри, его раскопки помогли установить основные реалии амарнского периода. Он ограничил продолжительность царствования Эхнатона семнадцатью годами, а на основе найденной греческой керамики археолог отнес Амарну к четырнадцатому веку до н.э. По датам на сосудах для вина и еды Питри выяснил: город просуществовал не более двадцати лет. Исследуя разбитые или выброшенные амулеты, а также кольца, он узнал имена тех, кто жил на его археологической делянке, и даже выстроил династическую цепочку преемников — нелегкая задача, если учесть несколько прозвищ, имевшихся у каждого фараона официально, которые, кроме того, время от времени менялись. Питри сделал вывод: на смену третьему Аменхотепу пришел Аменхотеп IV, вначале правивший под суровой и деятельной опекой своей властной матери Тейе, как полагал археолог, сирийки из страны Митанни. Спустя пять лет Аменхотеп IV взял другое имя — Эхнатон, это подтвердил и Лепсиус, считавший Аменхотепа IV и Эхнатона одним и тем же лицом.

В течение последующих двенадцати лет у фараона, очевидно, имелся соправитель по имени Сменхкара, о ком говорили как о «возлюбленном Эхнатона». По мнению Питри, этот Сменхкара вполне мог взять в жены самую взрослую царевну Меритатон и потом сам стать царем, а его сменил Тутанхамон. Питри утверждает: жена самодержца Нефертити тоже являлась царевной из Митанни. Он приоткрыл малоизвестную романтическую сторону характера в общем-то довольно жесткого монарха, отметив верность Эхнатона своей единственной царице.

Питри коснулся и сомнений относительно сексуальной ориентации фараона, подогреваемых французскими описаниями его «женоподобной пухлости». Археолог говорил: «Все это результат хорошей жизни и привычек к роскоши». Он спрашивал: «Можно ли поверить, что самый любящий и преданный супруг в Египте, присутствующий рядом с царицей на всех монументах, скачущий бок о бок с женой в колеснице, принародно ее целующий, баюкающий на коленях и постоянно обрастающий детьми, был переодетой женщиной или евнухом?» Восхищение Питри этим примерным семьянином не знало границ. Восторгаясь «поистине революционными взглядами» царя на искусства, религию и этику, Питри заявляет: «Эхнатон, возможно, самый неординарный мыслитель из живших когда-либо в Египте и один из величайших идеалистов в мире».

Тем временем служба древностей, возглавляемая французами, прознала о гробнице Эхнатона и поручила Алессандро Барсанти — инженеру, реставратору, эксперту, человеку, жившему на случайные заработки, — как его только не называли, — вывезти в Каир все оставшееся в усыпальнице и поставить железные сейфовые двери на все гробницы. День, когда власти «официально» обнаружили склеп Эхнатона, не известен. По имеющимся данным, Барсанти отправился в поход 20 января 1892 года и взял с собой Питри, Картера и их друга Генри Сейса. Небольшой отряд долго карабкался по шестикилометровому высохшему речному руслу ущелья, загроможденному камнями и валунами. Когда археологи наконец прибыли на место, они опоздали. Древние грабители основательно поработали в безнадзорной усыпальнице, хотя, похоже, мумия, или, вернее, ее остатки сохранились. Гробокопатели извлекли ее наружу и распотрошили в поисках драгоценностей. По мнению Сейса, над мумией надругались вскоре после погребения. Он убежден: «это была мумия царя еретика», как нередко называют Эхнатона.

С каждым новым рассказом мумия становилась «все эфемернее» или меняла свое состояние. А когда Сейс издал «Мемуары». она превратилась в «тело человека, сожженного после мумификации». («Горелый» вид ей, вероятнее всего, придавала смола, обычно используемая в этом процессе.) Логично предположить, что обрывки растерзанной мумии собрали и отправили в Каир. Однако ни их, ни клочья оберточных пелен никто больше не видел. До нас дошли лишь слухи, утверждающие, будто бы местные жители вытащили иссохшее тело из усыпальницы и сожгли.

Питри переживал по поводу утери важных материальных свидетельств, а Картер вынул эскизный альбом и перерисовал самые неординарные рельефы, еще покрывавшие значительную часть стенного пространства гробницы. «Дейли график» опубликовала изображения фигур с наиболее искаженными и странными пропорциями тел, но лучше всего представлявшими амарнское искусство.

Это сцены оплакивания рано умершей Макетатон, второй дочери Эхнатона и Нефертити. Они вместе с остальными детьми и придворными скорбят у тела девочки, ломают руки и бросают в воздух пыль, как это делают современные египтяне, погребая своих родных и близких. Высеченные в камне фигуры выразительно передавали страдания убитых горем родителей.

Жители близлежащих деревень злились из-за появления на усыпальницах ворот. Это лишало их дохода. Однако многие уникальные произведения искусства в южных гробницах разрушили еще до того, как появились массивные двери Барсанти. В 1906 году местные христиане в поисках золота, спрятанного за похожей на дверь плитой, подорвали ее. Объектом их алчности стала самая южная пограничная стела (стела Р). Даже дворцовые панели, заботливо законсервированные Питри. оказались искромсаны крестьянами, которым надоели нескончаемые орды туристов, прибывавших на пароходе «Томас Кук» и бесцеремонно топавших по их полям к заветным монументам.

Самые отважные путешественники совершали дальний и трудный переход до царской гробницы, где еще сохранились многочисленные гранитные и алебастровые осколки, оставшиеся от саркофага и заупокойных статуэток. Один из них, побывавший здесь в 1890 году, рассказывал: «Мы нашли наконец гробницу. Эту усыпальницу лишь недавно обнаружили. А ее всю перерыли и почти разрушили тысячи лет назад... Я видел место, где стоял гроб, красивый саркофаг из красного гранита. Я подобрал много маленьких осколков с блестящим полированным покрытием и насечками. Мне удалось найти немало кусочков алебастра, на них уцелели обрывки иероглифов...» Кстати, обломки саркофага продавались и местными торговцами, как и осколки, специально выдолбленные из стен для этой цели. Непрекращающийся вандализм наносил непоправимый ущерб истории Амарны.

Видя это, Египетское исследовательское общество решило провести полную инвентаризацию гробниц и пограничных стел и в 1901 году направило обследовать монументы способного художника Нормана де Гариса Дейвиса. Бывший священник из Аштона-андер-Лайн в Ланкашире хорошо знал Кейт Брэдбери, подругу Амелии Эдуардс, так же как и она очарованную Древним Египтом. Состоятельное семейство Брэдбери материально поддержало и Египетское исследовательское общество, и не сформировавшийся еще факультет египтологии Лондонского университета, и институт Гриффита в Оксфордском университете, названный именем будущего мужа Кейт. Сама Брэдбери стала еще одной безвестной подвижницей египтологии. Она рассортировывала книги для библиотеки Эдуардс, берегла древние полотна, которые привозил ей чемоданами Питри.

Дейвис, вдохновленный примером Кейт, тоже занялся египтологией и, приехав в Эль-Телль в январе 1902 года, сразу окунулся в работу. В продолжение шести лет он сделал исключительно точные копии декора гробниц сановников древнего города, в том числе Мерира и Панехси, жрецов Атона, управителя администрацией царя Тута, Хеви. распорядителя царицы Тейе, и еще одного Мерира — управляющего домом Нефертити.

Дейвис скопировал незаконченный набросок стенного изображения, где царь и царица награждают своего верного слугу Мерира. Их имена изрубили вандалы, и Дейвис обратился к старым отпечаткам Лепсиуса, по ним художник установил: Эхнатона его преемники заменили на «Анххеперура Сменхкара». То же самое обнаружил Питри. Это доказывало, что индивидуум, называвшийся Сменхкара, правил Египтом после Эхнатона.

Другой картуш, заключавший когда-то имя Нефертити, тоже подвергся переделке, и Дейвис разобрал в нем «Меритатон», имя старшей дочери царственной супружеской пары. Основываясь на этой информации, историки вынесли предположение: Сменхкара, должно быть, женился на наследнице царя. Французский ученый Анри Готье считал: Анххеперура — это Нефертити. Однако его гипотеза не имела успеха, как и догадки соотечественника Лефевра.

Особенности весьма своеобразного художественного стиля амарнской стенной графики Дейвис отразил в 6-томном издании «Скальные гробницы Эль-Амарны», вышедшем в 1903— 1908 годах. А в это время уже начинал раскопки немецкий археолог профессор Борхардт.

С 1907 года и до начала Первой мировой войны в Амарне работала экспедиция Deutsche Orient-Gesellschaft — Германского востоковедческого общества. Их финансировал богатый берлинский купец Джеймс Саймон. Возглавляемые низеньким и увенчанным тропическим шлемом Людвигом Борхардтом, сотни аборигенов копошились в клубах пыли, создавая зрелище, сравнимое с эпическими панорамами Сесила Б. де Милля. Сосредоточившись на южных предместьях, Борхардт раскопал великолепную загородную виллу и мастерские Тутмеса, «скульптора и распорядителя работ», одного из немногих древних египетских ваятелей, чье имя дошло до наших дней. Именно здесь, в когда-то процветающих студиях Тутмеса, археолог обнаружил величайшие произведения амарнского искусства, скульптуры, бюсты и статуэтки выдающихся обитателей древнего поселения. Среди них оказались и чудесные головки царских дочерей. Но самым знаменитым шедевром Тутмеса стал полихромный известняковый бюст матери царевен Нефертити, иконописного символа Древнего Египта. Выполненное в натуральную величину изваяние воссоздает реалистичный, словно живой, образ царицы. Она предстает перед нами в синей короне с плоским верхом; ее дивная голова с пластичными, изящными очертаниями гармонично сочетается с длинной и грациозной шеей. Как показали недавние исследования, у бюста шея первоначально была еще длиннее и тоньше, а плечи располагались не на одинаковом уровне. По неизвестным причинам впоследствии изображению придали идеально совершенные пропорции и с помощью гипса плечи выровняли. Надменное величие слегка улыбающегося лица Нефертити нисколько не портит отсутствие второго инкрустированного глаза. Удивительно естественный, живой цвет кожи достигается минеральными пигментами. воспроизводящими искусный подбор царицей косметики.

Этот сказочный облик Нефертити, многократно описанный во всех подробностях, безусловно, затмевает ее другие, менее эстетичные портреты, где царицу трудно отличить от Эхнатона. Даже ее имя рутинно трактуется так, чтобы оно соответствовало растиражированному образу, и непрестанно переводится «прекрасная», хотя правильнее называть Нефертити «совершенная». В древних текстах Нефертити запечатлена как «прекраснолицая», однако в них то же самое говорится и об Эхнатоне. Несмотря на ошеломляющую красоту, знаменитый бюст царицы не вызывает во мне восторженных эмоций. В нем недостает теплоты восхитительной золотой маски Тутанхамона, ее единственного конкурента среди персонажей Древнего Египта.

Когда Борхардт 6 декабря 1912 года нашел великую икону красоты, она торчала вниз головой в куче песка. Как выяснил археолог, бюст Нефертити первоначально стоял на деревянной полке в шкафу рядом с аналогичным изваянием супруга Эхнатона. Полку проели термиты, и она обрушилась вниз. Вместе с ней упали и скульптуры. Эхнатон разбился, а Нефертити приземлилась головой вниз на плоскую верхушку короны. Бюст получил лишь незначительные царапины; немного пострадали уши; отсутствовал левый глаз, предположительно сделанный из стекла и камня, как и правый. Он, по всей видимости, вылетел из своей оправы.

Что произошло потом — история загадочная, и излагают ее по-разному. Я не собираюсь ее прояснять; важнее то, как она завершилась. Похоже, бюст сначала увезли в Каир вместе с другими впечатляющими находками сезона. Во время дележа добычи голова Нефертити досталась финансовому спонсору раскопок Джеймсу Саймону. В 1920 году он передал бюст Египетскому музею в Берлине, и спустя три года Нефертити впервые показала свое прекрасное личико всему миру.

Ее появление в Берлине произвело настоящий фурор. За год до этого нашли сокровища Тутанхамона, и правительство Египта ужесточило правила, регулирующие вывоз древностей, и потребовало незамедлительно вернуть изваяние Нефертити. Вначале 1930-х годов так бы и случилось, но к власти пришел Адольф Гитлер и заявил: «Все принадлежащее немцам должно у них и оставаться». В продолжение всей Второй мировой войны Нефертити где-то скрывали. В 1945 году американцы ее освободили и вернули на выставку в тогдашнем Западном секторе Берлина.

По всей видимости, «арийская» внешность Нефертити понравилась фюреру. Так, впрочем, думали и о многих гипсовых масках, найденных Борхардтом в мастерских Тутмеса и выглядевших как живые лица. В 1927 году хранитель египетских древностей в Британском музее высказал сомнительное предположение о происхождении одной из масок: она сделана «не с египтянина и не с семита, а скорее всего с северянина, поскольку относится к нордическому типу». О другом образе музейный куратор заявил: «Это не египтянка. Она не похожа на египетскую, сирийскую или семитскую женщину. Она — европейка... Я полагаю, мы имеем дело с отпечатком, снятым с какой-нибудь крито-минойской леди из царского гарема». Заключения о «нордических чертах» древних изображений можно считать надуманными и притянутыми за уши, но их «минойское» происхождение с учетом найденной Питри эгейской керамики не кажется слишком невероятным.

Расхождения в интерпретациях отчасти объясняются разнообразием национальных предубеждений ученых-египтологов. Британцы, французы, немцы, итальянцы — все они оказались вовлечены в две самые кровопролитные войны двадцатого века. Миролюбивый фараон-философ, превозносимый Питри, представлялся многим весьма привлекательной исторической фигурой. Питри всегда противопоставлял Эхнатона его «предкам-завоевателям» и не раз говорил: «Мир не готов к такому лидеру, как Эхнатон». «У него не было бы шансов проявить себя в сегодняшней Европе, — писал археолог в 1934 году. — Здесь люди, как и прежде, чураются правды и прекрасного».

Авторитет Питри оставался непререкаем среди историков. Под его влиянием американский египтолог Джеймс Генри Брэстед, например, считал Эхнатона человеком, «опередившим свое время, выступившим против косных традиций, распространявшим идеи, совершенно непостижимые для его современников, и тем самым выделившимся из череды шаблонных и бесцветных фараонов». Изучая гимны, восхваляющие солнечного бога Атона и сопоставляемые некоторыми историками с библейским псалмом 104, Брэстед, следуя традиции, перевел один из них на древнеанглийский язык Библии короля Якова I: «Хвала тебе, поднимающемуся над горизонтом! О животворный Атон, владыка вечности! Повинуюсь тебе, восходящему в небесах и озаряющему своей красотой все земли... Поднимаясь, ты даешь ему (царю) бессмертие. Уходя, ты даешь ему нетленность. Каждое утро ты воскрешаешь в нем самого себя».

Действительно, у Брэстеда фараон Эхнатон выглядит уникумом:

«Мы ищем таких людей среди иудеев, появившихся семью или восемью столетиями позже. Современный мир еще должен по достоинству оценить и познать этого человека, уже в столь далекую от нас эпоху и в невероятно враждебных условиях ставшего не только первым идеалистом на земле, но и первой личностью, первым монотеистом и первым пророком интернационализма. Он был самым незаурядным индивидуумом Древнего мира до прихода иудеев».

Зигмунд Фрейд, выступая в малоизвестной роли египтолога-любителя, выдвинул гипотезу: «Если Моисей — египтянин, передавший свое вероучение евреям, то эта религия — Эхнатона, то есть Атона». По Фрейду получается: Эхнатон вдохновил Моисея и положил начало иудаизму. Учитывая вспомогательную роль, отведенную женщине и в христианстве, и в иудаизме, вряд ли стоит удивляться отсутствию упоминаний о Нефертити и у Брэстеда, и у Фрейда. Тем не менее она на равных с Эхнатоном произносила гимны Атону, а это право традиционно предоставлялось только царям.

Когда Европу охватила Первая мировая война, Эхнатон стал чем-то вроде героя, каковым он, разумеется, считался британским египтологом и театральным импресарио Артуром Уайголлом. Театрал Уайголл первым написал биографию фараона, назвав его «истинным пацифистом, убежденным противником войны», «не только Христом, но и романтиком девятнадцатого века с характерными чертами Гамлета, проявившимися в нем в полной мере». Амарнские венценосцы, безусловно, оказались удобным материалом для мыльных опер и любителей драм. Виртуоз детектива Агата Кристи, вышедшая замуж за археолога Макса Маллоуана, сочинила несколько новелл на египетскую тематику, в том числе малоизвестную драму «Эхнатон», насыщенную диалогами в стиле 1920-х годов. Сестра говорит Нефертити: «Дорогая, я знаю, мои высказывания ужасно неразумны и бестактны... Поэтому мы с Эхнатоном никогда не сойдемся. Мне кажется, у него совершенно отсутствует чувство юмора. Кроме того, он невероятно религиозен...» Когда читаешь эти строки, так и видишь двух коротко подстриженных женщин с длинными сигаретными мундштуками в руках.

На Кристи, несомненно, повлиял коллега ее супруга Леонард Вулли, руководивший раскопками в Амарне в 1921 — 1922 годах, после того как к британцам перешли права на проведение археологических изысканий. Надсмотрщиком по-прежнему оставалось Египетское исследовательское общество, сосредоточившее свое внимание на центральном и северном кварталах городища. В продолжение шестнадцати археологических сезонов исследованиями Амарны занимались выдающиеся британские специалисты и в их числе Джон Девитт Стрингфеллоу Пендлбери, возглавлявший экспедиции с 1930 года. Будучи также куратором раскопок в Кноссе на Крите, Пендлбери делил свое время между двумя древними поселениями, параллельно обогащая мировую историю крито-микенскими материалами и демонстрируя прекрасное знание обеих культур: древнеегипетской и эгейской.

Британиы интересовались в основном архитектурными и семейно-бытовыми деталями (один из домов экспедиции был выстроен на развалинах древнего жилища). Они отрыли самые разные строения, сооруженные из сырцового кирпича и отмеченные именами Эхнатона и Нефертити. Окруженные высокими стенами, величественные особняки принадлежали древним богачам, и в них находились великолепно декорированные гостиные, спальни и молельни, где египетские толстосумы поклонялись священным образам царской семьи. Виллы сановников и вельмож кардинально отличались от деревенских жилищ, стоявших впритык друг к другу. В хижинах обитали рабочие, строившие город и гробницы. В домах трудового люда имелся минимум удобств. Все их богатство состояло из ткацких станков, инструмента и бесчисленных амулетов, посвященных традиционным божествам, с малой толикой предметов, способных показать почитание семьи фараона. Пендлбери полагал, что рабочих селили подальше от жилых кварталов города, поскольку к ним относились как к «сброду хулиганов», и действительно, главную дорогу, ведущую из деревни в Амарну, обрамляли сторожки и патрульные тропы.

Стремление горожан обезопасить себя от деревенской «черни» подтвердилось, когда археологи откопали полицейский участок с офисами, оружием и конюшней. Рядом располагался «Дом жизни», где писцы сочиняли и копировали официальные тексты, а поблизости стоял и «Форин оффис» Питри, где почти полвека назад обнаружили «амарнские письма». Стены его практически полностью разрушились в результате деятельности аборигенов, тщетно пытавшихся отрыть дорогие сердцу «таблетки». Однако Пендлбери отыскал небольшие печи, заставившие его задуматься над предположением: «Возможно, древние египтяне готовили себе горячие напитки наподобие кофе, извечно присутствующего в правительственных учреждениях современного Ближнего Востока».

Под полами одного из домов археологи даже нашли «клад» — большой глиняный горшок, наполненный серебряными кольцами и серьгами. В нем также лежали амулет божества страны хеттов (нынешняя Турция) и двадцать три золотых слитка, которые археологи продали Банку Англии и обеспечили тем самым финансирование экспедиции следующего сезона.

С помощью аэрофотоснимков, предоставленных ВВС Египта, Пендлбери установил наличие сообщения между большим административным дворцом и царским домом, где семья фараона проводила свой досуг, отдыхала и развлекалась. Взятые наугад образцы разноцветных красок со стен и раскиданные на полу кисти свидетельствовали: здесь находились «покои шести дочерей-царевен и их нянь». Археологи обнаружили третий, так называемый Северный дворец со зверинцем и вольером для птиц и собрали множество новых сведений о Великом и Малом храмах Атона, а также «зрительных храмах» , построенных по типу загородных летних дач, украшенных изображениями летящих уток и обрамленных садовыми бассейнами.

Однако кричащая роскошь не произвела впечатления на Вулли. Проведя собственные раскопки, он отметил: «Многое наговорено об Эхнатоне, его религиозных реформах, идеализме и обостренном чувстве правды. Еще больше ему приписывают, отыскивая в древнеегипетских изречениях то, чего в них нет». «По трудам мы узнаем их». И у археолога, работавшего в столице Эхнатона Телль эль-Амарне, сложилось совершенно иное мнение о царе-еретике. Он считал, что фараон из-за халатного отношения развалил египетскую империю и растранжирил с непростительной расточительностью несметные богатства Амарны. Вулли заметил неряшливость и поспешность в сооружении многих зданий. А в характере Эхнатона он обратил внимание на такие черты, как потакание своим прихотям и слабостям, поверхностность убеждений и стремление к показухе, а это, по его мнению, «едва ли согласуется с идеализмом и одержимостью правдой, якобы свойственными фараону». Археолог добавляет: «Наши изыскания подвергают сомнению репутацию самого популярного царя».

Более того, египтологи начали обнаруживать повсеместную замену имени и изображения Нефертити на титулы и образы старшей царевны Меритатон. «При ее жизни (Нефертити), — писал Вулли, — подобные действия явились бы публичным оскорблением. А после ее смерти любящий и примерный супруг вряд ли допустил бы уничтожение мемориальных свидетельств существования своей жены. Мы все больше приходим к такому выводу: «сладкая жизнь» венценосной четы была притворной, и нешуточные ссоры привели, в конце концов, к тому, что Нефертити лишилась своего высокого положения, а семейная идиллия, служившая излюбленной темой для придворных художников, закончилась». Уютный домашний очаг внезапно развалился. Историки не могли понять случившегося со знаменитой красавицей. По всей видимости, она впала в немилость, ее опозорили, изгнали из дворца и поселили в самом дальнем северном углу города, там археологи нашли множество предметов и изображений с начертаниями лишь одного имени Нефертити. На том месте, где царица провела последние трагические дни, Египетское исследовательское общество выстроило дом для экспедиций, этот факт дал одной из участниц археологических изысканий, Мэри Чабб, романтический повод озаглавить свою очень занимательную книгу «Здесь жила Нефертити».

Таким образом, когда прелестную ранимую царицу отправили в ссылку, ее местом и даже вторым титульным именем Нефернеферуатон завладел таинственный Сменхкара, «юный царевич, которого Эхнатон кооптировал в соправители на троне до конца своего царствования». (Об этом пишет Джон Пендлбери в статье «Гарем фараона-еретика» в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» 5 октября 1935 года.)

Подтверждение особых отношений, очевидно, существовавших между «юным царевичем» и фараоном, археологи обнаружили на небольшой незавершенной стеле, принадлежавшей военнослужащему по имени Пасе. Подобно сценам, обнаруженным по всему городу и показывающим счастливых Эхнатона и Нефертити с детьми, изображение на стеле демонстрировало нежную привязанность между безымянными царедворцами, которых египтологи всегда идентифицировали как Эхнатона и Нефертити. На обоих имелись короны, и британские египтологи Хауард Картер и Перси Ньюберри приняли их за царей, а следовательно — мужчин. Хатшепсут рассматривалась как исключение из общего правила, и ученые не могли просто так согласиться с предположением, будто женоподобная фигура, сидящая рядом с Эхнатоном, — Нефертити с царской короной на голове. В итоге стелу посчитали доказательством «интимных связей между двумя индивидуумами мужского пола». В 1928 году взаимоотношения этой парочки сравнили с узами римского императора Адриана и юного Антиноя, назвав взаимное влечение и тех и других «любовью, о которой вслух не говорят».

Теперь Эхнатона считали геем, а Сменхкара — его женственным юным любовником, и они, дескать, выгнали из дворца ставшую неудобной Нефертити. Для обоснования своих домыслов те же ученые бросились разыскивать любые подходящие и неподписанные изображения венценосных особ мужского пола. Только что обнаруженные скульптурные эскизы двух вариантов профиля Эхнатона дали повод любителям сенсаций заявить: «Это почти наверняка Эхнатон и его избранник, соправитель Сменхкара». И снова перед нами возникает Сменхкара, на этот раз прогуливающийся в саду с молодой женой Меритатон. Речь идет о небольшом расписанном известняковом рельефе, изображающем безымянную царственную пару, скорее всего Эхнатона и Нефертити. И все- таки даже в 1984 году этот сюжет описывался как «Меритатон и молодой человек, ее супруг, преемник Эхнатона царь Сменхкара». «Данная интерпретация считается общепринятой среди экспертов», — утверждалось в одной книге.

В 1920-х годах, похоже, только Норман Дейвис отважился выдвинуть альтернативную гипотезу на основе обширных изысканий, проведенных в гробницах Амарны и Фив. Натолкнувшись на надписи, относящиеся к третьему году правления некоего царя Анххеперура Нефернеферуатон, Дейвис задумался над тем, кто же это мог быть. Отбросив мужской вариант, он задался вопросом: «Не выступает ли в лице Нефернеферуатон сама Нефертити, которая, попав в опалу на тринадцатом году царствования Эхнатона (разрушенная идиллия, свидетельства чего найдены во время последних раскопок [в Амарне]), стала второй Хатшепсут, соперничая с мужем в течение четырех лет, вплоть до его смерти?» Однако и тогда мало кто проявил интерес к догадкам Дейвиса.

Но вернемся к экспедиции Джона Пендлбери. Проводя раскопки в Амарне, он не забывал и Царскую долину, куда выезжал дважды — в 1931-м и 1935 годах. Разгребая как-то мусор, оставленный людьми Барсанти в гробнице Эхнатона и вокруг нее, отряд Пендлбери подобрал массу осколков цветного стекла, глазурованных синих сосудов, бус, мозаик, среди них оказались и фрагменты человеческого черепа. Держа в руках кости, археолог рассказал окружившим его рабочим «интересную, но и маловероятную» историю о «местных жителях, в конце прошлого века (девятнадцатого) видевших, как группа незнакомцев выносила с пустынного нагорья золотой гроб... А когда гробницу в восьмидесятых годах (девятнадцатого века) вскрыли, то в ней все еще находилось тело человека, сожженного спустя несколько лет после мумификации». Об этом эпизоде поведала в своей книге «Здесь жила Нефертити» Мэри Чабб. Видимо, на основании отрывочных описаний мумифицированных и обгоревших останков, найденных около царской гробницы, у некоторых египтологов сложилось иде-ализированное представление, что мумия Эхнатона или по крайней мере ее фрагменты сохранялись до самого недавнего времени. «Золотым гробом», упоминавшимся местными жителями, вполне могли быть золотые обертки, предлагавшиеся аборигенами на продажу, в том числе и преподобному Лофти, уже изрядно потратившемуся и испытывавшему финансовые затруднения.

Как бы то ни было, Пендлбери предстояло еще многое выяснить в Царской долине и примыкающем к ней ущелье, где древними египтянами создавалось новое династическое кладбище. Там его особенно интересовали три незавершенные гробницы, вырубленные в скалах. Но ему так и не удалось опубликовать какие-либо материалы о находках, обнаруженных в этих местах. В 1936 году он провел свой последний археологический сезон в Египте. Позднее в том же году, навещая семью в Уигане, Пендлбери выступил с лекцией в просветительском обществе города, где после визита сэра Леонарда Вулли, приезжавшего всего лишь за полтора года до него, интерес к археологии, как сообщала 10 октября местная газета «Уиган энд дистрикт обсервер», принял «масштабы всеобщей страсти». И когда перед горожанами появился Пендлбери, аудитория встретила его восторженно. О чем же говорил археолог очарованной Египтом публике? Он рассказал об Эхнатоне, ставшем фараоном уже после женитьбы на Нефертити, которая, как считал Пендлбери, была его сестрой, а брак близких родственников ученый объяснил «стремлением сохранить чистоту царских кровей». Оба являлись, как сказали бы сегодня, «религиозными фанатиками», а их приверженность универсальному божеству стала «результатом интернационализма, все более проникавшего в жизнь египтян». Даже новую, «революционную» манеру художественного творчества Пендлбери увязал с присутствием и работой в Амарне критских живописцев и скульпторов.

В отличие от веры Питри в высокую нравственность царя Пендлбери не обнаружил в нем вообще «никакой морали». По его мнению, не существовало не только понятий о грехе или пороке, но и представлений о загробном мире. «Древние египтяне считали настоящее бытие как прелюдию к последующей жизни, а затем и эта идея была похоронена, — говорил археолог. — Трагедия царя заключалась в том, что он отобрал у людей привычные верования и ничего не дал им взамен».

Вернувшись на свой любимый Крит, Пендлбери продолжал заниматься раскопками до начала Второй мировой войны. Он поступил на военную службу. Во время вторжения немцев на остров археолога тяжело ранило. Пендлбери попал в плен, и, когда он отказался давать какую-либо информацию, его в мае 1941 года расстреляли. Ему исполнилось всего тридцать семь лет.

В мрачные послевоенные годы об Амарне позабыли. В течение тридцати лет ученые пытались разобраться в массе накопленных материалов. Как это часто случается в египтологии, многие предметы истории и культуры подвергаются анализу спустя годы после их обнаружения, если вообще до них доходят руки. И сегодня сотни египетских древностей все еще остаются неизученными и ожидают своей очереди в подвалах и на складах в музеях по всему миру.

Амарнские материалы, отправленные в музей Питри, дополнили собрание экспонатов, найденных ранее самим археологом и еще не только не исследованных, но и не распакованных. Их обрабатывала Джулия Самсон, сумевшая включить часть материалов в посмертный отчет о раскопках Пендлбери. Выверяя описание стелы, изображающей Эхнатона и его соправителя Анххеперура, редактор доклада Герберт Ферман отметил: «Одна из двух фигур воспроизводит обнаженную женщину, хотя она отличается от обычных амарнских изображений женских форм». «Должны ли мы тогда заключить, — спрашивал он, — что здесь облик Сменхкара воссоздан довольно похожим на неординарный образ Эхнатона, представленный в некоторых статуях в Карнаке?» (Комментарии Фермана даются по отчету Пендлбери «Город Эхнатона III: центр и деловые кварталы».) Предполагая, что Анххеперура-Сменхкара — мужчина с женоподобной внешностью, Герберт Ферман, сам того не подозревая, попал в точку. Действительно, отдельные карнакские изваяния воссоздают отчетливо женскую фигуру соправителя Эхнатона. Не случайно они установлены в Фивах, где Эхнатон и Нефертити начинали царствовать и провели там пять лет.

Первые из двадцати пяти расписанных гигантских колоссов, возведенных из песчаника, обнаружили французы на восточной стороне храмового ансамбля Карнака в 1925 году. Из-за искаженных форм статуи обычно называют гротескными и даже неэстетичными.

Преобладает мнение: эти громадные изваяния показывают царя таким, каким он реально и выглядел: с продолговатой головой, свисающим подбородком и уродливым телом. Тем не менее они считаются наиболее совершенными произведениями искусства, созданными скульпторами Эхнатона за все время его правления. В отличие от обычных статуй, запечатлевших фараона в «нормальном» виде, в памяти людей сохраняются именно эти извращенные образы. Особенное внимание привлекает фигура, кажущаяся «голой» и прозванная «бесполым колоссом». Предположительно она изображает мужчину, но отсутствие гениталий долгое время воспринималось как «доказательство» различных домыслов, например, того, что фараон был гермафродитом, евнухом или страдал акромегалией. Ему приписывались самые разные недуги и «синдромы».

В 1907 году Графтон Эллиот Смит, тогда профессор анатомии в Каире, заявил: по его мнению, фараона точил синдром Фрёлиха — эндокринное расстройство организма, вследствие чего у царя увеличивались жировые отложения вокруг груди и в нижней части туловища, а также развились импотенция и бесплодие. Это показалось очень удобным объяснением необычного телосложения Эхнатона, и его логическим продолжением стало появление версии о рождении шести дочерей Нефертити от таинственного любовника. В числе кандидатов в ловеласы называли Аменхотепа III и Сменхкара. Хотя большинство египтологов отвергли идею синдрома Фрёлиха как сомнительную, некоторые ученые выдвинули другую гипотезу: симптомы болезни Эхнатона типичны для синдрома Марфана. Это генетическое нарушение вызывает аналогичные физические аномалии, но не влияет на репродуктивные способности человека, посему Эхнатон вполне мог иметь детей.

Проблематичные статуи стояли в храмовом комплексе Атона, возведенном Эхнатоном и Нефертити в самом центре религиозной столицы Египта. Стены нового святилища выложили из тысяч небольших песчаниковых блоков талататов, украшенных повторяющимися изображениями царя, царицы и бога солнца, пользующихся всеобщим обожанием египтян. После смерти Эхнатона блоки разобрали. Из них новые фараоны сооружали свои здания, предварительно изуродовав и перевернув камни, чтобы не видеть ненавистные образы предшественника. В период между войнами французы в ходе восстановительных работ извлекли более тридцати тысяч талататов из фундаментов знаменитого гипостильного зала, второго и девятого пилонов в Карнаке. Позднее на другом берегу реки, напротив Амарны, немцы обнаружили еще около полутора тысяч каменных блоков, демонтированных и перевезенных в свое время на баржах новыми царями для строительства собственных храмов. Но наступил 1939 год, близилась война, и немцы, которым пришлось уйти из Египта, зарыли блоки. Однако их тут же откопали местные жители и продали за границу, в основном покупателям из Соединенных Штатов.

Немецкие камни пропали навсегда, а карнакские талататы беспорядочно сложили рядами, и на эти хаотичные груды долгое время никто не обращал внимания, пока в 1965 году Карнак не посетил американский бизнесмен Рей Уинфилд Смит. Посчитав нерачительным пребывание бесценных древностей в таком плачевном состоянии, он на следующий год основал проект «Храм Эхнатона» и инициировал новый, знаменательный и даже революционный этап в исследованиях Амарны. Началось все с фотографирования каждого блока и сборки гигантского пазла с помощью компьютерной графики. Работы продолжил египтолог Доналд Редфорд, приступивший к раскопкам в восточном Карнаке в 1975 году. Ему удалось определить расположение основных частей храмового комплекса Атона, в том числе массивного Гемпаатона («Атон найден») — храма с могущественным камнем бен-бен, древним культовым идолом солнечного бога, особенно почитавшегося музыкантами и певцами.

Ко всеобщему изумлению, изображения в храме воспроизводили ритуалы, совершаемые самой Нефертити, когда она воздавала хвалу Атону, запечатленному вместе с ней на девятиметровых колоннах святилища. Археологи вскоре обнаружили присутствие образа Нефертити не только в храме бен- бена. Он вдвое чаще, чем облик Эхнатона, встречался и на блоках талататах. Археологи, как вспоминает Редфорд в книге «Эхнатон: царь-еретик», сделали резонное заключение: «Широкое публичное признание Нефертити уже в первые пять лет царствования — свидетельство ее политической значимости».

Перед этими редкостными изображениями когда-то стояли так называемые гротескные статуи, толкование им дал британский египтолог Дж. Р. Харрис. Основываясь на комментариях Фермана, Харрис доказал, что царственные фигуры воссоздавали облики первородных божеств-творцов Шу и Тефнут. Эхнатон в высоком головном уборе с перьями представлял Шу, а Нефертити в тунике, плотно облегающей тело, — богиню Тефнут. Вот почему некоторые скульптуры казались статуями женщины! Не евнуха и не гермафродита, а женщины! И подобно мужским изваяниям, женская статуя держала в скрещенных руках царские регалии — крюк и плеть, а к лицу была приделана борода — традиционный монарший символ, в точности как у Хатшепсут.

Венценосная чета запечатлена в виде божеств-творцов Шу и Тефнут на множестве объектов и предметов: от великанов - колоссов до золотых колец с печатками, найденных Хауардом Картером в Амарне и украшенных изображениями Эхнатона и Нефертити как равных участников созидания. Пока Харрис накапливал все больше и больше свидетельств бесспорного обладания Нефертити в течение некоторого времени царской властью, Джулия Самсон независимо от него приходила к такому же выводу. В 1970—1980 годах они опубликовали убедительные доводы, подтверждавшие, что Нефертити и Сменхкара — один и тот же исторический персонаж.

Точно так же, как Аменхотеп стал Эхнатоном, Нефертити превратилась в Нефернеферуатон. На двенадцатом году царствования своего супруга она утвердилась в качестве его соправителя и называла себя уже Анххеперура Нефернеферуатон. И, наконец, после смерти Эхнатона Нефертити заняла престол и правила Египтом как фараон Анххеперура Сменхкара. Эта рутинная практика употребления фараонами многосоставных имен вводила в заблуждение не только исследователей, но и самих древних египтян. Нередко они предпочитали не заполнять картуши, опасаясь вставить в них не то имя, особенно когда происходили политические кризисы, не важно — при Хатшепсут и ее соправителе Тутмосе III, Клеопатре VII и ее многочисленных родственниках мужского пола или, как в нашем случае, при Нефертити и Эхнатоне.

Конечно, археологи находили пустые картуши, но имеется достаточно свидетельств монаршего статуса Нефертити. Она носила такие же одеяния, короны и поддельную бороду, как и Эхнатон, а в руках держала те же самые крюк и плеть. На изображениях в Карнаке ей, как главному персонажу сцены, Эхнатон протягивает знак жизни «анх» и скипетр символизирующий власть. Она вознаграждает придворных золотыми ожерельями, то есть исполняет роль самодержицы. Нефертити предстает перед нами сидящей на троне, украшенном геральдическим растительным орнаментом. В другой сцене она также восседает на троне, а Эхнатон пристроился рядом на скамейке. Мы видим ее у тронного помоста, декорированного длинным рядом фигурок связанных пленников. В царственной позе она вершит расправу над схваченным врагом кривой саблей. А вот Нефертити с луком и колчаном стрел управляет колесницей — еще одно свидетельство ее венценосного сана. И чудесная статуэтка из мастерской амарнского скульптора, историками часто игнорируемая, поскольку не вписывается в клише «красотки», демонстрирует немного постаревшую царицу, стоящую в короне-шлеме в образе единовластного монарха.

Однако и очевидных свидетельств оказалось недостаточно для того, чтобы убедить научный истеблишмент. Ношение монарших регалий расценили как «девальвацию царских символов». По всей видимости, считалось, будто прикосновение к ним женщины умаляет их значимость. Гипотезу Харриса и Джулии Самсон назвали «наивной», «поддерживаемой лишь немногочисленным кругом энтузиастов», и отвергли как «неприемлемую».

Свидетельства возросшей власти Нефертити не ограничиваются известными находками в Амарне и Карнакском храме. Джеффри Мартин, коллега Джулии Самсон по колледжу Лондонского университета, решил заново обследовать царскую гробницу на основе наблюдений Пендлбери в 1930-х годах и собственных изысканий, проведенных в 1980 году. Ему удалось получить новые данные к довольно туманной истории амарнского периода. Он еще раньше отметил: царскую гробницу не просто разграбили, в ней «иконоборцы систематически уничтожали все, ассоциировавшееся с Эхнатоном». И все-таки археолог и на этот раз отыскал важные свидетельства: фрагменты саркофага, керамических горшков, каменных сосудов, а также винные печати, обрывки пеньковой веревки и лоскуты льняного полотна.

Скрупулезные исследования усыпальницы позволили Мартину реконструировать некоторые детали первоначального захоронения. Многие драгоценности, обнаруженные в ней в 1880-х годах, по его мнению, оказались «точными аналогами» украшений, найденных в загадочной гробнице KV.55 в Долине царей. Мартину не попались фрагменты черепа, подобные подобранным Пендлбери, не видел он и «обгоревшие» мумифицированные останки. Археолог тем не менее установил нити, ведущие к пониманию того, кто же мог быть погребен в усыпальнице.

Джеффри Мартин выяснил назначение гладкого прямоугольного кирпича, найденного Пендлбери. По его мнению, такие кирпичи подкладывали под тело усопшего во время мумификации. Отдельные фрагменты саркофага были забрызганы какой-то черной вязкой субстанцией. Первоначально археологи приняли пятна за мазь, использовавшуюся в погребальных церемониях. Однако черные кляксы имелись и на разорванных краях обломков, а это говорило о другом обстоятельстве: они появились уже после разрушения саркофага.

По предположению Мартина, те, кто крушил гробницу, забрызгали погребальную камеру горящими факелами, и он послал пробы черного вещества на химический анализ. Исследования показали: вязкая субстанция — битум. Результаты анализа удивили археологов, поскольку они указывали на современное происхождение брызг. Как стало известно позднее, древние египтяне применяли битум с 1400 года до н.э. для лакирования гробов.

Обследовав сотни обломков, Мартин сделал вывод: Эхнатона похоронили в гранитном саркофаге с высеченными на нем именами царя и бога солнца Атона. В то же время повсюду доминировало изображение Нефертити. Она заняла место четырех богинь-хранительниц, обыкновенно располагавшихся по углам саркофага, и за них исполняла роль защитницы фараона в загробном мире.

Такую миссию вряд ли поручили бы «опозоренной изгнаннице». Вмененные ей обязанности по охране вечного бессмертия царя означали одно: Нефертити обрела огромную власть над существующим и потусторонним мирами.

Археолог отыскал фрагменты по меньшей мере еще двух саркофагов. Один из них принадлежал второй царевне, Макетатон, а другой, согласно последним данным, — Тейе, очевидно, также похороненной в царской гробнице. В лабиринте усыпальницы находилось еще несколько комнат, служивших погребальными камерами для членов семьи самодержца, умерших прежде, чем в долине завершилось сооружение их собственных гробниц.

Мартин перенес на бумагу стенные изображения, воссоздающие погребение Макетатон и ранее скопированные Хауардом Картером. Большинство рельефов оставались еще относительно нетронутыми, когда их перерисовывали Картер, а затем в 1894 году французы. Акты вандализма, совершенные после и даже в 1974 году, встревожили археолога. Внимательно изучив изображения, Мартин выделил две разновидности сюжетов: посвященные царевне и почти неотличимые от первых сюжеты, как полагал ученый, на тему погребения женщины, о существовании которой стало известно лишь в 1959 году, когда ее имя археологи обнаружили на сосуде для благовоний.

Это была Кийа, «горячо любимая жена» Эхнатона и «другая женщина» Амарны.

По мере поступления все новых и новых свидетельств ученые обнаружили существование у Нефертити соперницы, чье неведомое присутствие в жизни царя так долго вводило в заблуждение археологов. Выходит, имя и образы Кийи, а не Нефертити вырубались и замещались именами и изображениями царевны Меритатон. По выдвинутому Мартином предположению, именно погребение Кийи воспроизведено во второй серии стенных рельефов и, поскольку она, похоже, умерла во время родов, ребенком скорее всего был царевич Тутанхамон.

Что касается большой незавершенной анфилады комнат, начинающейся за входом в царскую гробницу, то она вполне могла предназначаться для Нефертити, хотя царицу, как представляется, похоронили не здесь, а собирались упокоить в любой другой внушительной усыпальнице долины. Одна из них особенно поражает своими масштабами: коридор, ведущий вниз от входа, прорублен в известняке на двенадцать метров глубже, чем в гробнице фараона. Возможно, она готовилась для самого царя или для Нефертити, если царица пережила своего супруга, о чем поступает все больше свидетельств.

Фрагментарную заупокойную статуэтку Нефертити, обыкновенно называемую просто «царской женой», одно время считали доказательством того, что Нефертити не пережила фараона и умерла раньше его и ее похоронили в окрестностях Царской долины, вблизи места, где нашли фигурку. Однако, как известно, приготовления к царским похоронам, в том числе и изготовление сотен заупокойных фигурок, обычно начинались еще при жизни венценосца. Иногда погребальное имущество складировалось возле гробницы, чтобы потом в спешке не собирать его и не свозить к усыпальнице в отведенные на мумификацию семьдесят дней. Кроме того, наличие заупокойных статуэток не обязательно указывает место захоронения человека. Аналогичные фигурки с начертаниями имени царицы Тейе были найдены в гробнице ее мужа Аменхотепа III в Фивах. В то же время, как теперь считают египтологи, ее похоронили в царской гробнице в Амарне, где обнаружены фрагменты ее саркофага.

Историю Амарны исследователи выстраивали из огромного и разнообразного множества мелких материальных свидетельств: разбитых фигурок, фрагментов статуй и кусочков керамики. И в самых на первый взгляд малозначительных предметах они отыскивали ключи к пониманию древнего прошлого Египта.

***