О любви «соединившей континенты»…
Почти все знают известную рок-оперу «Юнона и Авось» прогремевшую на весь советский союз и полюбившуюся публике. Премьера состоялась в июне 1981 года. Первоначальный вариант произведения представлял собой поэму под названием «Авось». Но поэт А. Вознесенский был настолько поражен этой историей, что принял решение написать полноценный сценарий, адаптированный для театральной сцены. Первый спектакль прошел на сцене театра Марка Захарова – Ленкома – и по сей день пользуется успехом у зрителей.
В Челябинске рок-оперу ставили на сцене ДК Смены в 1982 году, и интересный факт, что автор готовившегося музейного проекта, Владимир Богдановский был зрителем на этом концерте. Но вернемся к истории любви.
На самом деле, 216 лет назад, все обстояло не так романтично, как в рок-опере. Согласно историческим документам, о том, что на самом деле произошло за те пять недель, когда «Юнона» стояла в гавани Сан-Франциско, могут рассказать всего два источника. Прежде всего, травелог Георга Лангсдорфа, который, как известно, не лучшим образом относился к Николаю Резанову. На втором месте — письма самого Николая Резанова директорам компании. Именно на втором, потому что камергер весьма сухо описывает свои отношения с Кончитой и говорит о них исключительно с точки зрения политических последствий, которые этот роман может иметь.
Действительно, в марте 1806 года камергер его императорского величества Николай Резанов прибыл в Калифорнию за продуктами для русских поселенцев на Аляске. Калифорния в то время входила в испанские владения. А Испания была недружелюбно настроена по отношению к России, поэтому продавать зерно отказали русским наотрез. Резанов вернуться с пустыми руками никак не мог, это означало крах его карьеры. Поэтому, он постарался завести знакомство с руководством испанской колонии и вскоре был приглашен в дом коменданта крепости. Там он знакомится с Мари́ей Консепсьóн Аргуэ́льо.
Прекрасно владевший испанским языком, Николай Резанов произвел на девушку сильное впечатление. Он был еще хорош собой, знаменит, вращался в высшем свете. Но, роман Кончиты и Резанова изначально имел политическую подоплеку, что косвенно подтверждает в своих записках Лангсдорф: «Мы много и приятно общались с членами семьи Аргуэльо — пели, музицировали, танцевали и гуляли. Все это пробудило в душе камергера фон Резанова новые и важные мысли, после чего он придумал план, который сильно отличался от изначального».
То есть план был прежним: установить торговые отношения между русскими и испанскими колониями. «Но очаровательные глаза доны Консепсьон произвели на него неизгладимое впечатление, и он решил сделать женой дочь comandante Сан-Франциско, чтобы достичь стоящие перед ним политические цели».
Кончита была умной девушкой, и Резанов беседовал с ней часами напролет. «Ежедневно куртизуя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное», — писал он Румянцеву. Кончита была девушкой амбициозной и очень хотела уехать из гарнизона, чтобы увидеть мир. Резанов замечает, что «неограниченное честолюбие» пятнадцатилетней Кончиты делало для нее ее отчизну «неприятною», и он даже приводит слова юной прелестницы: «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего».
Кончита училась во францисканской миссии Долорес. Она никогда не уезжала далеко от Сан-Франциско, разве что только в столицу провинции Монтерей, расположенную в двух днях пути. В Сан-Франциско жили всего семьдесят белых колонистов. Кончита выросла на самом краю цивилизованного мира, поэтому не стоит удивляться тому, что она так хотела увидеть свет. Резанов хотел при помощи союза с Кончитой решить определенные политические задачи, а она хотела с его помощью увидеть мир за пределами небольшой колонии в Сан-Франциско, и Резанов был для девушки единственным человеком, который мог предоставить ей эту возможность. Преследуя каждые свои цели, за те пять недель которые они провели вместе, Николай и Кончита в конечном итоге полюбили друг друга.
«Видя положение мое неулучшающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей ни малой надежды не имея, решился я на серьезный тон переменить мои вежливости», — писал Резанов Румянцеву. И в этом же письме он говорит о своем предложении Кончите: «Я представил Российский [край] посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и наконец, нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». Эта новость буквально сразила воспитанных в фанатизме родителей ее. «Разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом», — пишет далее Резанов.
Однако девушка не желала слушать аргументов ни родителей, ни святых отцов, и «решимость ее, наконец, всех успокоила». Но тут возникли проблемы другого толка. Резанов наотрез отказался стать католиком.
И все же противникам этого брака не удалось смутить Резанова. «Камергер — человек философского толка», — писал Лангсдорф не без сарказма, имея в виду, что для его патрона не представляло особой проблемы, что они с Кончитой исповедуют разные религии. Резанов уверил родителей девушки в том, что, как только он вернется в Петербург, немедленно попросит царя назначить его послом в Испанию, а заступив на эту должность, тут же «развеет непонимание между двумя странами» и вернется за невестой.
Необходимо отметить, что сама Кончита относилась к идее брака с Резановым с большим энтузиазмом. Но и жених не кривил нос. «Я ежели не мог окончить женитьбы моей, то сделал на то кондиционный акт и принудил помолвить нас», — пишет Резанов. Соглашение о помолвке должно было держаться в тайне до тех пор, пока брак не разрешит папа, но в реальности этого, конечно же, не произошло.
Последние их встречи выглядели так…... Они гуляли вдоль океана, и у них даже было свидание около родника Сан-Полин, расположенного на склоне под крепостью. Пара отправилась на лодке на остров Прекрасный, который теперь называется Остров Ангела, и на этом острове, по словам Кончиты, она подарила Резанову медальон.
«Кончита сказала, что отрезала с головы Николая прядь волос и переплела ее со своей прядью, — вспоминает сестра Винсентия (жившая в одном монастыре с Кончитой). — Потом они положили свои переплетенные пряди в небольшой золотой медальон с крышечкой, украшенной эмалью и выложенным жемчугами крестом. Она надела медальон с золотой цепочкой ему на шею, а он подарил ей золотой крест с бриллиантами и сапфирами и дал на память свой портрет. Когда Кончита рассказывала о клятве вечной верности, которую они дали друг другу, ее голос был нежным и тихим».
