ПЛАСТИКА ТЕЛА, ТКАНИ, ДУШИ И АКТЕРСКОГО МАСТЕРСТВА
(спектакль «Триптих одной актрисы» на фестивале «CHELоВЕК ТЕАТРА»)
Три “громады” мировой литературы. Три пьесы драматурга Нины Мазур “по мотивам”. Три выточенных, словно совершенные скульптуры (не в смысле, что неживые, конечно!), женских, точнее материнских, образа. Три перевоплощения — не побоюсь — гениальной Ксении Бойко. Стоп! Никакие не три: исполнительница главных ролей не только Медея/леди Капулетти/Джакомина. Сущностей много: она и извивается на полу, как змея, и изгибается, как кошка, которая сама по себе, и скулит, как побитая собака, и превращается во вселенское зло, и моментально переключается с матери на дочь, показывая зеркальность… Да в конце концов становится самой собой — актрисой, то есть откровенно подчеркивая это “Я—актриса” в определенные моменты как отдельное амплуа спектакля. Например, когда прямо на глазах у зрителей меняет обличие или когда гаснет кроваво-красный свет после части с Медеей: зажигается свет обыкновенный, на сцене остается сидящая на полу Ксения Бойко, будто на репетиции возмущенно размышляющая: “Эй, Еврипид! Медея не убивала своих детей!”. И все же начинается и заканчивается самым общим образом — женщины. Взаимоотношения с мужчиной (он, Константин Талан, “в тени”, но как выразителен), без которого бы и не раскрылась женская природа, выстраиваются, как ступеньки: смущение, кокетство, флирт, смелость, раскрепощенность, слияние — и все на уровне звуков — легких и томных, романтичных и эротичных (вздохи, стоны, крик “чайки”, шум “ветра”). Итог — колыбельная, рождение.
История Медеи — мимико-пластический спектакль: здесь и тонкое искусство современного танца, и отсылка к тому, что актеры древнегреческого театра должны были владеть мастерством танца и на высшем уровне освоить жизнь тела в целом. Из этой же “оперы” маска — атрибут античного театра, вызывающий здесь и другие ассоциации: то ли со жрицей, то ли с шаманом.
Трагичность сочетается с пародией на трагичность, а порой проскальзывают явно современные интонации уже не античной царевны, а обычной женщины нашего времени. В непокорной, но иногда все же кроткой, беззащитной, боящейся, обиженной, но сильной, в Медее, брошенной и преданной, просыпается разъяренное чудовище. Метаморфозы проявляются не только через изгибы и изломы тела, но и через пластику платья, в данном случае второй кожи, а дар созидания показан даже через то, как из обычного куска ткани она может сотворить что угодно: и красную фату, и собственно “кровь на руках”, и фигуру довлеющего над ней мужчины, и погубленных сыновей.
И все же, по задумке Нины Мазур, Медея не детоубийца. Мать продолжает быть матерью. Но косвенно убила своего ребенка леди Капулетти. В отличие от двух других персонажей, ее существование на сцене статично: она внутренне почти умерла, но в последнем шансе пытается монотонно-обрывочно заговорить свое горе (заговорить.горе.заговорить.горе), стоя рядом подобием белой колыбели (она же подвенечное платье, она же призрак, она же символ чистоты Джульетты и духовного очищения ее матери через раскаяние). А за ней на высвеченном квадрате стены тень — ее грех. Бело-лунное лицо — световая маска, из под которой прорывается гримаса боли (закрыться руками от своего же отражения!), а в глазах натурально блестят слезы. Вина ее не только в том, что не смогла уберечь дочь: она поставила любовь к мужчине превыше любви к ребенку и потеряла главный смысл. Наказание, которое она же уготовила, — не суметь простить себя и качать терзающую ее память, как младенца.
И наконец в условно третьем акте выпархивает человек-оркестр, человек жизнь-бьет-ключом Джакомина: дурачится, рассказывает скабрезно-уморительные истории (новеллы из “Декамерона”), устраивает “интерактивчик” и… воюет. С несчастьями, чумой, смертью наконец. Вооружившись песней, трубой, гитарой, бубном, барабаном: “Долой трагедии! Будем веселиться!”. И, кстати, здесь нет масок, разве что гримасы вольной артистки, за которой растянуто золотое полотно (учитывая комединый жанр эпизода, шуточный знак неравнодушия к золотым, но если серьезно — цвет богатства и полноты жизни). Несмотря на беззаботность, игривость, легкомысленность, Джакомина-праздник еще и чуткая, понимающая мать — в этом ее сила.
Константа всех трех историй — дуализм жизни и смерти. И все-таки в финале “цветет” жизнерадостная Джакомина и где-то там незримая сцена продолжения рода. И все-таки две отправные точки из трех относятся к эпохе Возрождения. И все-таки цикличность торжествует (снова витающие в воздухе звуковые вздохи и поцелуи). И все-таки — жизнь.
Елена Плишкина