Воинствующее либертарианство
В силу различных исторических событий и трендов либертарианство фактически оказалось поглощено субкультурой: политическая риторика преобладающей массы либертарианских авторов ориентирована на интересы предпринимателей. Этой статьей я хочу показать, что культурная повестка предпринимательского класса не только не является единственной возможной, но, более того, оказывается нежелательной и вредной для либертарианского движения.
Заражение «торгашеской ментальностью» уже привело к тому, что либертарианское движение притягивает людей, воспринимающих окружающих как разрозненных индивидов, взаимодействие с которыми возможно только в виде сделок и коммерческих операций. Одержимость сделками доходит до логического предела в неогоббсианском изводе российского либертарианства, провозглашающем отказ от базовых принципов теории в пользу исключительно контрактов. «Торгашеская ментальность» не только размывает теоретические основы либертарианства, — она превозносит эгоизм, приспособленчество, моральный релятивизм и беспринципность, высмеивая самоотречение, героизм и преданность высоким моральным идеалам. Карикатурный образ либертарианца как развращенного либертина, озабоченного исключительно преследованием собственного интереса, возник не на пустом месте.
У восходящей звезды российского либертарианства Родиона Бельковича есть очень правильная мысль о том, что либертарианству не достает идеи гражданской добродетели. Мало кто из внешних людей найдет для себя симпатичной пропаганду атомизации в духе «давайте мы все просто разойдемся по своим общинам и не будем друг другу мешать делать все, что в голову взбредет». Добродетель – это вовсе не мягкие нравы, проистекающие из торговли, а любовь к мужеству, справедливости и милосердию. Гражданская добродетель требует активного участия в политической жизни сообщества.
При анкапе, в обществе, где окончательно установлен свободный рынок и обеспечивающие его нормы защищены от лоббистов, возможность заниматься политикой очень сильно ограничена, но все еще существует, а значит, что и в таком обществе присутствует пространство для гражданской добродетели: речь должна идти о силовой поддержке либертарианских норм. О гражданском долге совершать акты справедливости против агрессоров во имя их жертв. В системе, где нет монополии на насилие, такая инициатива должна считаться почетной, — иначе эксперимент по построению свободного общества закончится тем, что бандитские группировки захватят контроль и реставрируют государство. Должным образом организованное ополчение — единственный возможный гарант принципа самопринадлежности.
Человек, взявший в руки оружие для защиты слабых и угнетенных, вызывает уважение и солидарность у честных людей и страх у подлецов. Преданные идеям либертарианства вигиланты способны заслужить гораздо большее общественное почитание, чем кормящиеся на чужие налоги государственные военные и полицейские, слепо исполняющие приказы правящего класса.
Капиталисты на службе государства
Зацикленность на интересах предпринимателей мешает либертарианцем дать достойный ответ на проблему существования капиталистов, обслуживающих этатистские режимы. Либертарианцы очень любят повторять мантру про свободную торговлю, требуют отменить кубинское эмбарго и не мешать людям торговать со всеми, с кем им захочется. Создается впечатление, что либертарианцы верят, будто население социалистических режимов настолько восхитится благами свободного рынка, что в едином порыве свергнет угнетателей, и будто плоды торговли с левыми странами не будут присвоены местными чиновниками, и «рыночек все порешает».
Однако в реальности рыночек совсем не порешал. Рассмотрим, к примеру, историю машиностроения в СССР: Горьковский автомобильный завод (ГАЗ) был построен Фордом в 1933 году; Брандт реконструировал царский завод, позже известный как ЗИЛ; Волжский автозавод (ВАЗ), построенный к 1971 году, выпускал копию итальянского седана Fiat 124 («Жигули») и получил три четверти оборудования из США; в строительстве КАМАЗа — на тот момент крупнейшего в мире завода по производству грузовиков — приняли участие более десяти американских компаний, а лицензий на поставку оборудования американским правительством было выдано на миллиард долларов. Машиностроение в СССР было создано и организовано иностранными, в основном американскими корпорациями. На заводах Форда и Брандта производились танки и броневики, с помощью которых СССР оккупировал новые территории, подавлял восстания и убивал американских солдат в Корее и Вьетнаме.
Капиталисты и сегодня продолжают охотно обслуживать антилибертарианские режимы. В прошлом году выяснилось, что связанная с руководством Google организация, вероятно, выполняет заказы китайского правительства, помогая обеспечить массовое наблюдение за населением в Китае.
В теории либертарианства возможен правомерный выход из этой ситуации: ни одно правительство мира не зарабатывает деньги честным путем, поэтому торговля с любым из них эквивалентна обмену с человеком, живущим исключительно за счет воровства. Скупщики краденного не становятся собственниками приобретенных вещей, либертарианство вообще отрицает всякую возможность «отмыть» такую вещь от прав собственности жертвы воровства. Итак, деньги, которые капиталист получил от зарубежного правительства, принадлежат налогоплательщикам этого правительства. Доход получен незаконно: сделка, в которой предметом служит краденное имущество, недействительна, а значит, весь заработок капиталиста от этой сделки подлежит возвращению налогоплательщикам. Очевидно, что эта задача невыполнима до победы либертарианства в той стране, но наши принципы не создают препятствий для конфискации у такого капиталиста всего дохода от торговли с иностранным правительством. Любые передачи вещи, последовавшие после кражи у законного собственника, вне зависимости от их добровольности имеют единственное юридическое последствие: обязанность нынешнего фактического владельца вернуть вещь собственнику. Поэтому наложение на такого предпринимателя штрафа в размере суммы дохода было бы совершенно нейтральным в правовом смысле действием, ведь для кредиторов практически ничего не меняется: любое лицо, которое изъяло краденную вещь у вора, становится должником перед собственником вещи. Сам ли это обслуживающий враждебное правительство капиталист или еще кто — принципиально не важно.
Именно такую меру следует применить против всех капиталистов, не побрезговавшим торговать с диктатурами. Но вовсе не обязательно ограничиваться ею: если удастся доказать, что отдельные предприниматели или руководители корпорации целенаправленно оказывали поддержку левому режиму, то их следует еще и лично привлечь к ответственности как пособников в преступлениях этатистов. К примеру, продвижение капиталистом левой повестки позволяет сделать выводы о наличии у него мотивации, не ограничивающейся одним только желанием заработать на госконтрактах.
Либертарианство и война
Отношение большинства либертарианцев ко внешней политике, похоже, полностью обусловлено интересами предпринимательства: неприятие войн в отсутствии явной сиюминутной опасности, невмешательство в дела других стран, свободная торговля со всеми.
Несложно понять антивоенные настроения либертарианцев: войны разоряют налогоплательщиков и обогащают правящий класс, они сопряжены с жертвами из числа мирных жителей и с уничтожением собственности. Военное положение служит оправданием для подавления свобод и национализации имущества. В то же время либертарианские принципы не требуют от своих приверженцев быть пафицистами: нам достаточно противостоять только той части насилия, которая называется агрессивным насилием (нарушением прав собственности), а не всему насилию как таковому. То есть речь вновь идет о субкультурном влиянии.
Вместо того, чтобы слепо верить в недоказанную эффективность пацифизма, либертарианцам следует уделить больше внимания мерам по снижению негативного влияния войны: отмене призывной службы, выдаче каперских свидетельств, личной ответственности солдат за нарушения прав собственности вместо текущего привилегированного положения. Если война ведется добровольцами, на добровольно собранные средства и только против агрессивных убийц, то осуждать такую войну с теоретических позиций либертарианства оказывается просто невозможным. Конечно, наивно рассчитывать, что этатистские режимы согласятся на «честную» войну и не станут прибегать к тактике живого щита в той или иной форме, но в нашей теории уже разработан подход к решению таких задач.
Изоляционизм может казаться рациональным («зачем ввязываться в чужую войну, когда нашей стране ничто не угрожает?»), однако зачастую он является ошибочной стратегией, основанной на предпочтении выгоды «сейчас» вместо позитивного результата в будущем. Отказ от конфронтации с уязвимым антилибертарианским режимом — не что иное, как капитуляция перед ним. Сегодня мы можем наглядно оценить последствия изоляционизма: спонсируемые советским режимом социалисты проникли и закрепились в государственных органах, университетах и учреждениях культуры большинства стран мира, в том числе США, некогда предпринявших недостаточно усилий по подавлению большевистского восстания в России.
Парадокс толерантности
Либертарианцы признают ценность свободы слова, но, как правило, они без должного анализа принимают ее в том виде, в каком она закреплена в американском правопорядке. Первая поправка конституции США запрещает только угрозы против конкретных людей, неоправданно игнорируя обобщающую политическую риторику адептов антилибертарианских идеологий.
Стоит ли либертарианцам считать такую практику правильной? Нет, потому как создатели первой поправки не учли парадокс толерантности — логическую конструкцию, популяризированную Карлом Поппером, о том, что неограниченная толерантность ведет к исчезновению толерантности, поскольку терпимость к отсутствию толерантности приводит к повсеместному распространению последней. Следовательно, сохранение толерантности требует нетерпимого отношения к нетолерантным. Американское правительство защищало свободу слова представителей группировок, которые считают своим долгом лишить всех остальных свободы слова и которые представляют явную угрозу собственности и жизни людей. В результате сегодня Америка оказалась наводнена этатистами всех мастей, делящими между собой органы власти, и над некогда свободным обществом нависла угроза катастрофы.
Можно ли было предотвратить эту ситуацию? Да, если бы отцы-основатели не выбирали, какие из идей Джона Локка учитывать при создании американского правопорядка, а какие проигнорировать. Еще в XVII веке Джонн Локк, удостоившийся от Ротбарда звания «великого либертарианского политического теоретика», обнаружил парадокс толерантности и нашел выход из него. Он писал:
«Сообщая словом или действием не об опрометчивом и поспешно принятом, но о продуманном и твердом решении лишить жизни другого человека, сделавший это вовлекает себя в состояние войны с тем, в отношении кого он заявил о подобном намерении, и, таким образом, подвергает свою собственную жизнь опасности со стороны другого или всякого, кто будет помогать тому защищаться и примет его сторону».
Локк отмечал неоправданность толерантного отношения к антилибертарианским идеологиям своего времени:
«Паписты не должны пользоваться благом терпимости, потому что там, где они владеют властью, они считают своей обязанностью отрицать ее за другими. Ведь неразумно разрешить свободное отправление веры всякому, кто не признает за основополагающее начало, что никому не позволено преследовать и угнетать другого из-за того, что он расходится с ним в вере».
То есть речь идет не о каких-то новейших «фашистских» веяниях и не о рефлексии на политику Пиночета, а о самом что ни на есть фундаменте либертарианской мысли. Умышленная агрессия начинается именно в момент высказывания намерений ее совершить, а это значит, что обороняющемуся вовсе не обязательно руководствоваться принципом «когда убьют, — тогда и приходите» и покорно ждать, когда этатисты выполняет свои предвыборные обещания.
Таким образом, «ограничение свободы слова» для приверженцев антилибертарианских идеологий не только не создает угрозу роста государства, но успешно ликвидирует ее, находясь в полном согласии с либертарианской теорией. Принцип соразмерности также оправдывает использование против этатистов их политических взглядов, когда оправдываемые ими объемы агрессии не позволяют говорить о «вовлечении в состояние войны»: к примеру, вполне допустимо обложить налогами того, кто считает налоги «платой за цивилизацию», или бросить за решетку того, кто поддерживает тюремное заключение для невинных людей за какие-либо неагрессивные действия. Многие либертарианцы подвергнут этот подход критике, но не стоит обманываться: за мнимым благородством призывов «не опускаться на их уровень» скрываются равнодушие и нежелание брать на себя ответственность за решительные действия.
Для противодействия антилибертарианским трендам необходимо развивать альтернативные государственным институты самоорганизации, однако использование государственных инструментов также приемлемо: обращение в полицию с заявлением о нарушении ст. 282 УК РФ (или любой другой статьи, не исключая «преступления без жертв») не должно осуждаться, когда оно направлено против сторонников антлибертарианских идеологий. Защищая плюрализм этатистских мнений, государство фактически легализовало агрессивное насилие, поэтому не стоит отказываться от тех вариантов самообороны, которые оно нам предоставило. Также либертарианцы не должны пренебрегать публичным шеймингом, деанонимизацией и бойкотированием — очевидно «рыночными» и ненасильственными методами.
Либертарианцам следует отказаться от наивной веры в решающую все проблемы невидимую руку рынка. Если мы не отважимся менять социальную систему, никто не сделает это за нас. Предприниматели с гораздо большим интересом продадут свои услуги правящему классу и приспособятся к этатизму, чем рискнут своим благосостоянием ради освобождения общества. Либертарианцам необходимо стать реальной общественной силой, оказывающей постоянное давление на власть и бизнес. Нам нужно быть нетерпимыми к любым попыткам оправдать агрессию. Мы должны служить образцом принципиальности, мужества и решительности. Это единственный способ воплотить наши социальные идеалы в жизнь и сделать мир более справедливым и свободным.