Гермодверь

Наконец-то я чувствую себя в безопасности. Моя новая гермодверь самой последней модели стоила мне накоплений за множество циклов. Но я мечтал об этой гермодвери. Я устал бояться, устал панически проверять, не появились ли щели. Теперь я смогу вздохнуть спокойно. Он не достанет меня, пока я под её защитой.

Я впервые за всю свою жизнь чувствую такой покой. Мой отец учил меня быть смелым, но, кажется, не слишком-то в этом преуспел. Смелым я научился только казаться.

Мы жили бедно. Мне казалось, хуже всех в блоке. Мой отец был чернорабочим, мать я никогда не знал. Отец сказал, что она сбежала от нас, потому что была слабой и глупой. Как бы там ни было, матери у меня не было, но отец по-настоящему любил меня, поэтому я не чувствовал себя обделённым родительским теплом. Чем угодно, но только не им.

Я очень хотел, чтобы мой отец был ликвидатором. В нашем блоке таких жило всего двое, обычно ликвидаторы могли позволить себе место получше, чем рядом со всяким сбродом. Но и эти две семьи жили куда лучше нас. Их дети не знали, что такое голод. Они не побирались, не искали остатки чужих пайков. И, тем не менее, мы с ними дружили. Дети непосредственны. Мы просто играли вместе и всё. И никто тогда не задумывался о том, что иногда жизнь просто несправедлива.

Как же я рад, что теперь у меня есть эта гермодверь. Я действительно чувствую себя лучше. Теперь я могу расслабиться. Если подумать, страх очень выматывает. Когда боишься чего-то слишком долго, иногда доходишь до мысли, что лучше бы это уже случилось. Лучше бы произошло то, чего ты боишься. Чтобы просто больше не испытывать это тяжёлое вяжущее чувство. Отец говорил, что ожидание хуже всего. В детстве я не совсем понимал его, но сейчас готов с ним согласиться. Но больше я ничего не жду. Больше я не боюсь.

Жаль, что мне решительно не перед кем похвастаться своим приобретением. С возрастом друзей у меня совсем не осталось. Не по трагическим причинам, просто жизнь развела. Хотя возможно, что кого-то из них уже не стало, а я даже не узнал об этом. А ведь когда-то мы были по-настоящему близки и думали, что наша дружба будет жить всегда. Узнать бы хоть что-нибудь о них. Сейчас я знаю только их имена. Санёк, Сева, Лёха…

Стас. Имя, обжигающее болью. Сколько раз я уже гнал от себя эти мысли? Я ни в чём не виноват. Я не должен вспоминать это. Дело прошлое. Жизнь продолжается уже давно.

Поверить не могу, что наконец-то могу просто упасть на свой потрёпанный самодельный диван вместо того, чтобы полчаса проверять, не повредилась ли старая гермодверь. Я даже не понял, когда успел стать таким паникёром. Но осторожность – это же хорошо, разве нет? Я думаю, необязательно рисковать и проявлять храбрость. Разумному человеку достаточно соблюдать правила, чтобы не попадать в критические ситуации. А я щепетильно соблюдаю правила. И судьба награждает меня за это. За свои 22 года я ни разу не влип в неприятности. Если только не считать тот случай…

В мои мысли грубо вторгается далёкий глухой звук сирены. Снова-здорово. Ну, будет возможность увидеть обновку в действии, долго ждать не пришлось. Я удобнее располагаюсь на своём подобии дивана. Я в безопасности. Ничего плохого не случится.

Я закрываю глаза и вижу лицо Стаса. Нам снова по 15 лет. Стас – мой лучший друг. И сын ликвидатора. Ему не было нужды бегать со мной и другими парнями по этажам в поисках, чем бы поживиться, у него было всё. Но он всегда был с нами. Ему просто нравилось быть одним из нас.
В тот день мы заигрались. Самосбор начался, когда мы были на другом этаже. Все гермодвери жилых блоков вокруг захлопнулись мгновенно. Я прекрасно понял, что стучать бесполезно.

Мы разбежались в разные стороны. Сначала я потерял из вида Севу, потом куда-то как ветром сдуло Санька с Лёхой. Мы остались со Стасом. Он бежал чуть позади, когда я закричал, что единственный выход – бежать на наш этаж. Он промолчал, и я крикнул ему, чтобы он не отставал. Я бежал как никогда. Бежал, будто от этого зависит моя жизнь, потому что от этого в самом прямом смысле действительно зависела моя жизнь. Мне было безумно страшно. В тот момент я не смог бы даже притвориться смелым.

И всё-таки меня одолевает беспокойство. Дверь ведь совсем новая, вдруг с ней что-то не так? Я знаю, что их неоднократно тестируют, но всё-таки, бывают ведь случаи брака, недосмотры, нарушения условий транспортировки… Я встаю и подхожу к двери. Внимательно вглядываюсь в каждый уголок, нет ли просветов. Подношу руку, чтобы ощутить мельчайшее дуновение ветра. Всё в порядке. Я успокаиваюсь.

И снова вспоминаю тот день. Мы неслись как чокнутые. Перепрыгивали лестничные пролёты, бежали, бежали, бежали. И у нас получилось. Мы успели вернуться на свой этаж, пока он ещё был пуст. Сирена визжала вовсю, двери были закрыты. Стас кинулся к двери своего блока, но она была заперта. Он начал отчаянно колотить по ней, но никто и не думал открывать. Я добежал до двери нашего блока и с облегчением обнаружил, что она открыта. А потом я увидел фиолетовый туман.

Не может ли быть такого, что на двери есть дефекты, которые видны снаружи, но незаметны изнутри? Почему я так расслабился? Я должен был проверить её вдоль и поперёк до того, как услышал сирену. Мне хватило бы времени на это, если бы я не предпочёл лежать и радоваться тому, что я в безопасности. Какая это, к чёрту, безопасность?

Туман опускался со стороны лестницы и медленно стелился по полу. Он не выглядел пугающе. Его вид не пугал. Пугало то, что я знал о нём. Я забежал в блок со скоростью света и, закрывая дверь, в последний момент увидел, как ко мне с безумным криком бежит Стас. Он выглядел куда более пугающе, чем туман. Его глаза были широко распахнуты, а рот искривлён в этом оглушительном, противном вопле. Последнее, что я услышал, захлопывая дверь – как этот мерзкий крик сложился из нечленораздельного воя в моё собственное имя.

Я устал бояться, но этому, кажется, не видно конца и края. Я думал, эта гермодверь станет моим спасением, но теперь я понимаю, что сделал только хуже. Больше я не уверен ни в чём. Защитит ли меня эта дверь? Нет ли в ней упущенных мной и рабочими мельчайших дефектов? Почему я не пустил его, а захлопнул дверь перед самым его лицом?

Я больше не могу бояться. Не могу быть сильным. Ожидания и неизвестность сломали меня окончательно, папа. И, возможно, было ещё что-то, чему я так и не дал названия за прошедшие годы. Не захотел дать. Потому что, когда мы говорим или хотя бы формулируем что-то, оно как будто становится реальным.

Я сам открываю свою новую гермодверь и позволяю фиолетовому туману окутать меня. Больше я не буду убегать.