Христианство в эпосе: альтернативное мнение

В последнее время вновь в значительном количестве появились публикации, призванные доказать, что идейной основой русских былин было православие. В основном это статьи национал-патриотических публицистов (что, конечно, не умаляет их ценности, и, в то же время, не умаляет ответственности авторов, так как круг читателей публицистики несравненно больше, чем любой научной статьи, да и уровень подготовленности ниже)… Нельзя не уважать стремления покойного Иоанна Петербургского и Ладожского так служить своей вере; однако вполне правомерно задать вопрос - подходящими ли средствами была попытка достичь столь благородной цели?

Не впал ли автор в излишнее полемическое преувеличение, говоря о православных основаниях былин? Было бы нечестно спорить с такими очевидными плодами авторского энтузиазма, как утверждение эпического героизма как «монашеского служения». Непоследовательность расчетов с монахами (и даже сближение с ними) семьи Добрыня (состоявшего, кстати, во втором браке), "бабы-пересмешника" Алеши, прижившегося Ильи Муромца - видимо, вне брака - сын и дочь слишком очевидны; не стоит вспоминать, что все эти богатыри не чурались пиршеств и постоянно нарушали шестую заповедь Моисея. Повторяю, просто нечестно оспаривать эти полемические увлечения человека, отстаивающего свою веру.

Очень трудно согласиться с тезисом В. В. Кожинова о том, что «в послереволюционный период интенсивно насаждалось представление о том, что русские былины были выражением чисто языческой жизни и сознания». Очень непонятно, кто внушил эту идею? В. Я. Пропп считал, что «эпос направлен против… мифологии как мировоззрения», т. е. против язычества. Его главный оппонент в эпиковедении Б. А. Рыбаков относил историческую основу большинства былин к уже христианской эпохе X-XIII вв., и, кажется, никогда не задумывался о религиозной подоплеке русского эпоса.

Вот что писал А. А. Котляровский: до христианства «была другая, более древняя жизненная основа наших героических сказаний». «Героические легенды не утратили своего языческого колорита». «Сказания о русских богатырях возникли не вдруг и не в эпоху святого Владимира: они были плодом всей прежней жизни народа». «Язычество ярко сияет в характерах героев, и даже сам Владимир предстает в народной фантастике чистым язычником».

Его сподвижник по мифологической школе Ф. И. Буслаев утверждал, что былинный эпос не помнит крещения, а Владимир «даже изображает его язычником». «В былинном типе Ильи Муромца много великих доблестей идеального богатыря, но все они объясняются с точки зрения общих законов нравственности. Народ не восхваляет в этом герое действительных христианских добродетелей». Высказывания типа «встать на православную веру… ради церквей-монастырей» в устах героев и особенно Ильи Буслаева называет «тирадами последнего произведения», которые «противоречат его действиям, которые с точки зрения православия должно показаться святотатством».

Таких мнений придерживались не только мифологи. Глава их противников, глава исторической школы В. Ф. Миллер, считал образ Владимира в былине чисто языческим.

Возникает почти парадоксальная ситуация - то, что авторы постсоветской России приписывают советским исследователям, на деле оказывается точкой зрения православных ученых Российской империи!

Однако подобные увлечения и промахи православных публицистов и исследователей не должны затемнять от нас серьезного вопроса, который они ставят о роли христианской составляющей в русских былинах. Действительно, отрицать ее наличие невозможно - в текстах былин довольно часто упоминаются реалии христианской эпохи - кресты и иконы, церкви и монастыри, священники и монахи и т.д. Это говорит о "православной вере", церковные заповеди и тому подобные понятия. Правда, к этой теме следует подходить с осторожностью. Сознание современного исследователя, преимущественно секуляризованного и агностического, часто вне зависимости от его самоопределения как «христианина», способно воспринимать как специфически языческое или специфически христианское черты, общие для всякого религиозного сознания. Так, легко увидеть влияние христианства в «голосе неба», который часто звучит в былинах о Добрыне Никитиче. Однако голос, раздающийся с небес, сообщающий герою необходимые сведения или побуждающий его к принятию решения, к действию, встречается, например, в древнеиндийской литературе, где трудно предположить христианское влияние, и очень редко появляется в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Другими словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? часто фигурирующие в былинах о Добрыне Никитиче. Однако голос, раздающийся с небес, сообщающий герою необходимые сведения или побуждающий его к принятию решения, к действию, встречается, например, в древнеиндийской литературе, где трудно предположить христианское влияние, и очень редко появляется в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Другими словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? часто фигурирующие в былинах о Добрыне Никитиче. Однако голос, раздающийся с небес, сообщающий герою необходимые сведения или побуждающий его к принятию решения, к действию, встречается, например, в древнеиндийской литературе, где трудно предположить христианское влияние, и очень редко появляется в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Другими словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? например, в древнеиндийской литературе, где трудно предположить христианское влияние и очень редко встречается в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Другими словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? например, в древнеиндийской литературе, где трудно предположить христианское влияние и очень редко встречается в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Другими словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? и очень редко фигурирует в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - все это, так сказать, почва былин, их идейная основа, исконная органическая составляющая русского эпоса, или же многослойная, терминологическая пелена, покрывавшая многое. более древний слой. Иными словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки эпического эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? И очень редко фигурирует в Библии и житиях святых. Но в любом случае перед исследователем былин встает вопрос - а все ли это, так сказать, почва былин, их идейная основа, изначальная органическая составляющая русского эпоса, или слоистая, терминологическая пелена, прикрывавшая гораздо более древний пласт. Иными словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? Кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современная Россия или православные ученые православной России позапрошлого века?Кто прав в оценке религиозной подоплеки эпического эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? терминологическая пелена, прикрывавшая гораздо более древний пласт. Иными словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? Кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современная Россия или православные ученые православной России позапрошлого века?Кто прав в оценке религиозной подоплеки эпического эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? терминологическая пелена, прикрывавшая гораздо более древний пласт. Иными словами, кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века? Кто прав в оценке религиозной подоплеки былинного эпоса - православные публицисты современная Россия или православные ученые православной России позапрошлого века?Кто прав в оценке религиозной подоплеки эпического эпоса - православные публицисты современной России или православные ученые православной России позапрошлого века?

Ответ на этот вопрос потребует, прежде всего, выяснения правомерности его постановки. Известны ли примеры «ассимиляции» средневековым христианским сознанием дохристианских истоков эпических сказаний?

Такие примеры легко найти в эпосе Западной Европы. Это британский Артуриан, в котором полулегендарный король предстает идеальным католическим государем, его рыцари — добрыми христианами. Между тем стоит обратиться к житиям британских святых — современников «короля прошлого и будущего» — Гильдаса, Кадока, Карантока и Падарна, как к образу благочестивого царя, несущего крест Господа нашего Иисуса Христа на его плечи в бою, постоянно слушая епископа Кентерберийского и отправляя рыцарей на поиски чаши с рассыпавшейся кровью Христа. В жизни Артур — язычник, заклятый враг церкви, разрушитель монастырей.

Не менее выразительны изменения, происшедшие в эпосе германских народов. Скандинавская «Сага о Вольсунгах» и немецкая «Песнь о Нибелунгах» описывают одни и те же события, одних и тех же героев. Однако в христианской «Песне о Нибелунгах» языческие боги-асы, активно вмешивавшиеся в ход скандинавской саги, «чудесным образом» исчезают; упоминания о массе и т. д.

Так, знаменитая «ссора цариц», в «Песне…» происходящая у дверей собора, в саге происходит во время совместного (ритуального?) купания.

Однако подобные примеры показывают лишь принципиальную возможность такой «подмены ценностей», которая неизбежна при устном существовании архаического эпоса в христианском или, по крайней мере, христианизированном обществе средневековья. Для нашего вопроса требуются конкретные примеры, чтобы судить о тех же процессах, которые происходили в русском былинном эпосе.

И такие примеры есть.

Одним из знаковых моментов былинного эпоса с точки зрения православных авторов является сцена покушения на Илью Муромца его сыном Сокольником. Копье преступного сына попадает в крест (обычно фантастически тяжелый) на груди спящего героя и отскакивает. Сцена действительно выразительная. А вот на Северной Двине записан любопытный вариант этого эпоса, где крест отсутствует:

В белую грудь Ильи влетело копье:
У Ильи была охрана в полтора фунта…

Версия написана в первой половине XIX века, поэтому следует исключить влияние советского атеистического сознания на рассказчика. Также следует исключить возможность замены «хранителя» крестом в тексте былины. Замена могла произойти только в другом направлении. Напомним: «при встрече ранних и поздних сроков предпочтение в хронологическом хронометраже следует отдавать более раннему сроку» [20]. В глухом уголке Русского Севера сохранился первоначальный вариант былины, тогда как большинство сказителей заменили и без того непонятный «амулет» всем известным крестом.

Сохранился еще один довольно яркий переходный момент: когда войско «татар» подходит к Киеву, Владимир собирается бежать, но княгиня Апраксея советует ему:

Ты идешь в Божью церковь, И ты молишься нашим могучим Богам.

Не менее очевидно (см. выше методологическое обоснование), что изначальными здесь являются «Боги могучие», а церковь появилась позже.

Гораздо полнее документирован переход к христианской символике и терминологии в относительно позднем эпосе из новгородского цикла - былине "Вышел Василий Буслаев молиться". Наиболее полная — и, на наш взгляд, самая поздняя — версия этой эпопеи повествует о том, как Василий Буслаев отправился на покаяние в Иерусалим. При этом произносятся известные слова: «С юных лет много бьют-грабить, под старость надо душу беречь», хотя по былине трудно сказать, что богатырь близок к старости. Это холостяк-смельчак, предводитель такой же незамужней молодежи. В большинстве версий Василий прибывает в Иерусалим из Новгорода на корабле, и его путь подробно не описывается. Реже встречается весьма расплывчатое описание, в котором Василий, пройдя путь, знакомый русским купцам с IX века, плывет по Волге до Каспийского моря, а оттуда, опять же, непостижимым путем проникает в Иерусалим. Здесь остается согласиться с Проппом, «что этот эпос сложился и воспевался не в паломнической среде, где пути в… Иерусалим были весьма известны». Однако гораздо больший интерес представляет третье описание пути Буслаева, в котором герой идет вниз по Волхову, к Ладоге и, через Неву, к Виранскому или Веряжскому (Балтийскому) морю. В некоторых вариантах такого маршрута Буслаев даже не доходит ни до какого Иерусалима; это даже не упоминается. Роковая встреча с «белогорючим камнем» с запрещающей надписью и вещами с мертвой головой происходит посреди «Веряжского моря». Однако гораздо больший интерес представляет третье описание пути Буслаева, в котором герой идет вниз по Волхову, к Ладоге и, через Неву, к Виранскому или Веряжскому (Балтийскому) морю. В некоторых вариантах такого маршрута Буслаев даже не доходит ни до какого Иерусалима; это даже не упоминается. Роковая встреча с «белогорючим камнем» с запрещающей надписью и вещами с мертвой головой происходит посреди «Веражского моря». Однако гораздо больший интерес представляет третье описание пути Буслаева, в котором герой идет вниз по Волхову, в Ладогу и, через Неву, в Виранское или Веряжское (Балтийское) море. В некоторых вариантах такого маршрута Буслаев даже не доходит ни до какого Иерусалима; это даже не упоминается. Роковая встреча с «белогорючим камнем» с запрещающей надписью и вещами с мертвой головой происходит посреди «Веражского моря».

Но следует иметь в виду, что на Балтике действительно был остров, значение которого в славянском язычестве вполне сравнимо со значением Иерусалима в христианском мире. Это Рюген со священным городом Аркона. На ней много белых скал, а языческий культ балтийских славян, крупнейшим центром которых была Аркона, предусматривал отсечение голов жертв и их консервирование. Собственно, раздельное хранение черепов характерно для славянского языческого культа вообще, для западнославянского в частности. Возможно, это связано с кельтским влиянием, столь ощутимым у славян вообще и у балтийских славян в частности. Мы допускаем и более глубокие корни этого обычая – древнеевропейская культура мегалитов также отличалась обычаем хранить черепа в святилищах. Так соединяются «бело-горючий камень» и голова из былины. В конце XI века на Рюген пришли паломники из крещенной двумя веками ранее Чехии за оракулами. Вполне допустимо плыть на Рюген новгородскими смельчаками, и такое плавание по своему смыслу могло быть сравнимо с посещением Иерусалима, подменившегося, очевидно, в былине, когда древняя религия окончательно отошла в прошлое, Аркона была разрушена , а сам Рюген стал германским. Это тем более вероятно, что балто-славянское происхождение новгородцев («людей новгородцев от варяжского рода до наших дней») доказывается многими учеными на основании лингвистических, археологические и антропологические данные; что новгородский архиепископ Илья в 1166 г. говорил священникам, что «земля наша недавно крестилась» и поминала «первосвященников», а столетием раньше, в самом Новгороде, во время столкновения языческого чародея с епископом, только новоприбывший князь со свитой был на стороне последнего, тогда как «все люди идоши колдуну»; что, наконец, Рюген был просто ближе к Новгороду, чем тот же Иерусалим или даже Константинополь, а сам Новгород был ближе к Рюгену, чем Чехия.

Итак, можно с уверенностью предположить, что в первоначальном варианте былины Василий Буслаев «пошел молиться» не в Иерусалим, а в языческую Аркону. И много позже, когда средоточие древней веры погибло, да и сама вера в Новгороде если не совсем исчезла, то была «ассимилирована» народным православием и перестала пониматься как нечто самостоятельное и отличное от него, новгородский смельчак был «вынужден» уйти в Палестину, и к XIX веку этот процесс еще не завершился, так что вытеснение языческих реалий христианскими еще прослеживается в различных вариантах былин. Опять же, нельзя не признать достойным внимания тот факт, что эпопея «заставляет» Буслаева в Иерусалиме хулить христианскую святыню, купаясь нагишом в Иордане. Он и в Новгороде богохульствовал, без малейших колебаний подняв руку на своего крестного брата, а то и на крестного, монаха, сопровождая смертельный удар издевательским «вот тебе яйцо — Христос воскрес!», сломав колокол Софийского собора - главная христианская святыня Новгорода. И во всех случаях безнаказанно богохульствует Буслаев; возмездие настигает его лишь тогда, когда он головой сталкивается с вещами и «бело-горючим камнем» — святынями древней веры. Очень трудно, если не сказать невозможно, примирить такое положение эпоса с мнением о его христианских духовных основах.

Когда в былине говорится о столкновении русской веры с религией иноземцев, то и здесь возникают и акцентируются темы, чуждые христианству. Итак, как непременное условие молитвы имеется в виду омовение. Алеша Попович перед боем с Тугариным, расположился лагерем у реки Сафат.

Встает рано-рано, раннее утро, Утреня заря умывает мужика, Белая штаны вытирает, Алеша молит Бога на восток.

Так как эта молитва предельно проста и конкретна: «Боже, надень бурсачку и почаще дожди», то заманчиво видеть в самом обряде молитвенного омовения всего лишь магическое действие, направленное на соединение со стихией воды- дождь, с помощью которого Алеша гасит «огненные крылья» тугаринского коня, и буквально опускает вражеского колдуна с небес на землю.

Однако связь между молитвой и омовением в былинах гораздо сильнее и отнюдь не случайна. Во-первых, Илья Муромец также сопровождает утреннюю молитву омовением. Во-вторых, в уникальном эпизоде, когда враг не только угрожает русскому богатырю, но и хулит русскую веру, похищая свою, звучит так:

У нас ведь есть вера, и очень легко -
Не нужно умывать свое белое лицо,
поклонение Спасителю есть что-то Бога.

Как видите, омовение «белого лица» сюда входит, и прочно входит в понятие веры. Больше ни о каких качествах и требованиях, обрядах русской веры не сказано — все дело в «омывании». «Купание, омовение… придают героям силы и особые способности», — резюмирует И.Я. Фроянов и Ю. И. Юдин. Очевидно, что представление, закрепленное в этом обряде, как и сам обряд, не имеют к христианству никакого отношения. Но они присутствуют в обрядах индоевропейских народов. Так, зороастрийцу перед молитвой обязательно «омывает лицо, руки и ноги от праха». Омовение предшествует всем индуистским ритуалам, являясь их важной составляющей. В православном православии, принесенном из Византии, обряда омовения не существует. А вот у старообрядцев есть, для которых «характерно заметное восстановление язычества в их мировоззрении и культовой деятельности». «Перед всякой беседой, войдя в дом, старообрядец снимает шапку и моет руки; молитва, возносимая не вполне чистыми руками, по их мнению, нечиста». Эпопея, сводящая русскую веру к омовению или, во всяком случае, с омовения ее начинающая, сохранила древнеарийский, языческий подход к вопросам веры.

На этих примерах можно с уверенностью заключить, что христианское начало в русском былинном эпосе не является исконным. Это позднее наслоение, и оно больше основано на терминах, чем на ценностях. По былинам можно проследить, как формировался этот слой, как христианские святыни сменялись в былинах языческими. Имеются и более явные свидетельства языческой древности былин. Они достаточно подробно описывают, с точки зрения христиан, одиозные черты язычества. Это использование головы поверженного врага в качестве трофея (с отчетливым оттенком человеческого жертвоприношения - Илья Муромец, Алеша Попович и др.), это ритуальные самоубийства (Данила Ловчанин и его жена, Дунай и др.), это совместное захоронение супругов (причем один из них - живой - Михайло Потык и его жена). И все это делают положительные герои былин, вызывающие явную симпатию рассказчика и призванные вызвать ее у слушателей. Однако эта тема требует специального рассмотрения. Пока можно сделать вывод: былины как жанр, их главные герои и сюжеты зародились в дохристианскую эпоху. Последний (Новгородский цикл) возник в период противостояния язычества победившему христианству и складывания «народного православия», отражая убеждение русского народа в том, что силы языческого мира (Водяной Царь, Голова, Бел-горючий камень) сильнее и опаснее христианских сил (Св. Старец). Последний (Новгородский цикл) возник в период противостояния язычества победившему христианству и складывания «народного православия», отражая убежденность русского народа в том, что силы языческого мира (Водяной Царь, Голова, Бел-горючий камень) сильнее и опаснее христианских сил (Св. Старец). Последний (Новгородский цикл) возник в период противостояния язычества победившему христианству и складывания «народного православия», отражая убеждение русского народа в том, что силы языческого мира (Водяной Царь, Голова, Бел-горючий камень) сильнее и опаснее христианских сил (Св. Старец).

Литература:

Met. John of St. Petersburg and Ladoga. Russian Symphony. Essays on Russian Historiosophy. SPb.: Tsarskoe delo, 2001. p. 37-46.

Kozhinov V. V. History of Russia and the Russian word. M.: Eksmo-press, 2001. p. 125.

Propp V. Ya. Russian heroic epic. L.: 1955. 31.

Rybakov B. A. Kievan Rus and the Russian principalities of the XII-XIII centuries. Moscow: Nauka, 1993. p. 155.

Rybakov B. A. Paganism of the ancient Slavs. M.: Sofia, 2001. p. 3.

Shakhnovich M. I. Man rebel against God. L.: Children's literature, 1980. p. 63.

Quoted from R. S. Lipets. Epic and Ancient Russia. Moscow: Nauka, 1969, pp. 38-39.

Buslaev F. I. Russian heroic epic. Russian folk epic. Voronezh: Central Chernozem Book Publishing House, 1987. P. 99.

Ibid, p. 112.

Miller V. F. Essays, T. III, pp. 31-32.

Vlasova ZI Skomorokhi and folklore. SPb., Aletheya, 2001. S. 180.

Epics. M.: TERRA-Knizhny Mir, 1998. p. 201, 209.

Somadeva. Ocean of legends, selected stories and stories. M.: TERRA - Book club, 1998. p. 83, 160, 223, 256, etc.

Mikhailov A. D. Galfried of Monmouth's Book and Its Fate // Galfried of Monmouth. History of the Britons. Merlin's life. Moscow: Nauka, 1984. p. 219.

Younger Edda. M.: Ladomir, 1994. p. 136.

Song of the Nibelungs. L., Nauka, 1972. S. 41-42.

Beowulf. Elder Edda. Song of the Nibelungs. S. 449-454. Approx. S. 724-725.

The roots of Yggdrazil. M.: TERRA, S. 228.