Яичница-болтушка

Лимузен. Сентябрь 1668 года

***

Лицо Анны несло на себе печать покоя. Такой покой не был возможен для бодрствующего человека, чей разум всегда нагружен мыслями и заботами, как мул – белым известняком. Но Анна спала и не видела снов.

Прядь волос спадала на ее лицо, закрывая левый глаз. Мне захотелось убрать эту прядь, но я побоялся разбудить ее – Анне так редко удавалось хорошо выспаться в последнее время.

Осенняя прохлада стала беспокоить мне спину. Дуло от окна. Похоже, зима будет суровой. Ну и пусть. Лишь бы провести ее здесь, не отлучаясь.

Анна немного поменяла положение головы и приоткрыла рот. А затем раздался тихий, но абсолютно очевидный храп. Я почувствовал, что улыбаюсь и все же легким движением убрал прядь с ее немного припухшего лица. Конечно, моему жесту не хватило аккуратности, и я слегка задел ее щеку. Рот тут же закрылся, а дыхание переменилось. Однако больше ничего не происходило.

- Давно мой господин смотрит, как я сплю?

Ее теплый шепот проник в самое нутро, окончательно растапливая оцепенение, овладевшее моей душой после ночного пробуждения.

- Не очень.

- Зря вы это делаете – я сейчас не в лучшем виде.

- Глупости. Как вам спалось?

- Сегодня лучше, чем вчера. И позавчера. И в последнюю неделю.

- Скоро все закончится.

Я опустил руку и через шерстяное одеяло прикоснулся к животу Анны. Тот, кто находился там, кажется, еще не проснулся, потому что никак о себе не заявил. Она положила свою руку поверх моей. Будто только это и было нужно, я почувствовал (а может быть, только представил) едва заметный толчок.

Губы Анны были горячими и сухими. Мне показалось, что у нее жар, но она ничем не показывала неудобства, поэтому я не стал спрашивать ее об этом. Лишь когда я оторвался от нее, она впервые открыла глаза и тут же спросила:

- Вы вообще ложились?

Видимо, изломанный кошмаром сон, оставил след на моем лице. Мне не хотелось говорить об этом, особенно теперь, когда Анна сама наконец-то провела спокойную ночь.

- Дурной сон.

- Поэтому вы пришли?

- Да. Меня напугал злой Бука, и я поспешил укрыться под юбку.

- Расскажи.

Ленивая сонливость куда-то делась из голоса Анны, а глаза прояснились от пелены полусна. И теперь ее лицо не несло печать покоя.

- На самом деле, ничего такого. Я вспомнил первую битву, в которой участвовал.

- Вы никогда не рассказывали мне о ней.

- Да не о чем рассказывать. Я был на проигравшей стороне. Хотя, если подумать, если бы не тот день, я бы никогда не оказался на службе Его Величества, не получил бы от него титул и не взял бы тебя в жены. Так что в тот день я одержал главную победу своей жизни.

Я попытался улыбнуться, чтобы закруглить шутку и оставить уже, наконец, эту тему. Однако взгляд Анны оставался все так же серьезен.

- Поэтому вы проснулись среди ночи и не смогли больше уснуть? Потому что вспомнили о главной своей победе? Не прячьтесь от меня. Что вас напугало?

Я посмотрел прямо в глаза жене. Я был на двенадцать лет старше нее. В тот день, когда близ Рокруа я принял свой первый бой и стал мужчиной, она была неразумным лопочущим младенцем. И все же сейчас это она будто бы была старше и мудрее меня. Похоже, я действительно пришел прятаться от Буки под юбку.

- Дело в том… что я увидел все очень точно. Не расплывчато и рассеянно, как обычно во снах, а четко, как в отражении. И даже не просто увидел, а пережил. Я не был тем, кем я являюсь сейчас. Я снова был тем юношей. А тот юноша был готов в тот день умереть. Тот юноша… я потерял в тот день самого дорого своего человека и вдруг понял, что мир не просто большой и страшный, а он невообразимо, невыразимо большой, и что мне в этом мире почти что не на что опереться. Словом, я будто бы снова оказался в том времени, когда ничего этого у меня не было – не было нашего дома, не было тебя и нашего сына. Я проснулся в темноте и не смог успокоиться, пока не увидел твое лицо.

Теперь Анна меня поцеловала. Мне захотелось ее, я взял ее грудь через ночную рубашку, спустился второй рукой ниже и почувствовал ее живот. Я тут же стреножил свое желание – нужно подождать. Несмотря на это, захотелось смеяться.

И все же мне стоило большого труда прервать поцелуй. Я отстранился, опустился на пол и откинулся на спину у ложа, запрокинув голову. Анна стала гладить меня по волосам. Я закрыл глаза и даже будто бы был готов задремать.

- Сколько тебе было тогда?

- Когда?

- В тот день, который тебе приснился.

- Доходило четырнадцать.

- Боже…

- Я был не самым младшим из тех, кто бился в тот день. Это жизнь. Если подумать, хорошо, что я увидел все это тогда, еще будучи юношей.

- Ребенком.

- Нет, юношей. Я мало видел, еще не был с женщиной и хмелел от одного кубка вина, но я не был ребенком.

- Не могу представить, что вы были лишь на три года старше Анри, когда впервые участвовали в битве.

- Это Анри пора бы начать взрослеть. Он никогда дальше Лиможа не был.

- Не ругайте его. Он старается.

- Да я знаю… знаю. Просто мы с ним совсем не похожи. Он похож на вас. Ну, и на моего дядю. Он, кстати, как раз погиб в той битве. Анри бы родиться не первым, а вторым – смог бы с чистой совестью посвятить себя Богу и Его премудростям. Но ему придется быть наследником, а он краснеет даже от грубого слова.

Рука Анны, гладившая мои волосы, остановилась на середине движения.

- А чего вы хотели? Он вас толком не знает. Вы вернулись домой меньше года назад. До этого Анри видел вас урывками. И тут вы ворвались в его жизнь на правах отца. А его отец – настоящий рыцарь, слуга Его Величества. Вот он и краснеет от ваших грубых слов, вот он и боится глаза поднять, лишь бы не разочаровать вас!

- И что, было бы лучше, если бы меня здесь не было?

- Конечно, нет! Я счастлива тому, что вы, мой муж, мой господин, наконец-то со мной. Счастлива этому каждый день. Но дайте Анри время и возможность заслужить ваше расположение.

- Хорошо!

Я развернулся и посмотрел Анне в глаза.

- Что мне стоит сделать? Как сблизиться с ним?

- Хм… попробуйте взять его на охоту, например.

Это было последнее, чего я ожидал. Никогда не замечал в Анри склонности к этому занятию. Анна, увидев мое удивление, продолжила:

- Вы действительно разные люди, и вы не сможете заставить себя интересоваться местными растениями и тайнами природы, а он не сможет в раз развить в себе тягу к военным забавам и старинным рукописям. Хотя он старается – поверьте, я вижу это и видела каждый день вашего отсутствия.

- Но почему вдруг охота?

- Потому, что вы равно плохи в ней.

- Ты же видела, как я стреляю…

- Да, по мишеням. Понимаю, что вы так же хорошо попадаете и в людей. Но охота, это не только про стрельбу.

Анна была права. Как обычно, в общем-то. Охота мне никогда не нравилась – в ней есть что-то нечестное. Но это возможность посмотреть на Анри подальше от домашних стен и мягкой постели.

Я хотел ответить, поднял глаза на Анну и увидел, как изменился цвет ее лица, став темнее. Уже зная, что будет дальше, я резко поднялся, подал ей пустой ночной горшок и придержал за плечо.

Анну буквально выворачивало наизнанку. Тяжелые грудные всхлипы сменялись потоками жидкой рвоты. Как же мне хотелось взять всё её страдание на себя, снять с нее эту ношу. Но я не мог. Мог убить всех своих врагов, мог завоевать весь мир, но не мог взять на себя даже часть боли своей жены.

Я сжал ее плечо и произнес, едва узнав собственный голос:

- Я приведу Жанну.

У Анны хватило сил только на то, чтобы кивнуть. Кажется, приступ подошел к концу, но я успел понять, что одним приступом все может не ограничиться. Я поднялся на ноги и быстрым шагом покинул комнату, стремительно наполнявшуюся отвратительным теплым запахом.

***

- Господин барон, вы не могли бы немного наклонить голову?

Я сделал, как просил Амори, и снова устремил взгляд на огонь в очаге. Дурные мысли не шли из головы. Разумом я был сейчас с Анной. Хотел бы быть и телом, но Жанна достаточно бесцеремонно вытолкала меня. Я готов был спустить старухе такую грубость – главное, чтобы она смогла облегчить состояние Анны.

Чтобы хоть немного спрятаться от собственных дум, я решил завести разговор. Тем более, что Амори действительно вел себя немного странно. Даже для себя.

- Скажи-ка мне, почему я позирую тебе в такую рань, да еще на кухне?

Видно было, что Амори полностью поглощен работой, и отвлекаться на праздную трескотню ему не охота. Но, разумеется, он ответил:

- Я планирую работать весь день, и мне нужно увидеть вас именно в этом окружении.

- Что ты задумал, приятель?

- Это секрет, господин граф.

Мне захотелось дать рисовальщику затрещину, но я сдержался. В конце концов, я сам притащил его с собой из Орлеана.

Амори был сыном аптекаря, но Господь зачем-то решил наделить его тягой к рисованию. И, на мой взгляд, талантом к оному. Амори интересно располагал вещи и людей, как будто пытался в замершем мгновении картины рассказать какую-то историю. И, что еще мне понравилось, истории все попроще – не только про Святых.

Он никогда не говорил, кто научил его рисовать. Кажется, с этим была связана какая-то история, в которой, разумеется, участвовала женщина и большие долги. В общем, я выручил беднягу, сначала купив у него пару картин – странно притягательные небольшие портреты стариков – а после, когда его проблемы стали обретать совсем крутой оборот, пригласив его к себе.

С прошлой весны Амори писал какую-то секретную работу, которая, судя по всему, представляла собой семейный портрет. Он мог темнить сколько угодно, но глаза-то у меня есть – я знал, что кроме меня он до недавнего времени просил позировать Анну и Анри, причем в каких-то обычных, непритязательных обстоятельствах и самых обыденных положениях.

- Господин граф, скажите Люке, что мне будет нужна его помощь. Пожалуйста.

Это была странная просьба. Чем повар мог быть полезен рисовальщику?

- Это зачем?

- Мне нужна кое-какая натура, и, пожалуй, он может мне с этим помочь.

- Ты какой-то натюрморт, что ли, пишешь?

- Ну, не совсем. Скажем так, это часть большой работы.

- Ты совсем не отвечаешь на мои вопросы, рисовальщик.

- Простите, господин граф, обещаю – то, что я готовлю, вас не разочарует. Во всяком случае, ничего лучше я не писал.

Я махнул рукой, и Амори тут же попросил меня подержать ее так. Я подчинился. Пока рисовальщик пытался запечатлеть очередную деталь меня, а рука потихоньку наливалась затекшей тяжестью, я думал о том, что в последнее время я многовато подчиняюсь.

Конечно, я всегда умел выполнять приказы, но только и отдавали их мне люди не ниже моего дяди и не выше Короля. Неужели какой-то год покоя превратил меня в безвольного старика?

На этот раз мои размышления, вновь повернувшие в невеселую сторону, разрушил буквально ввалившийся в кухню Рене де Гер. Он уже был пьян. Или еще?

- Доброе утро, Рене.

- Уже утро, Диего?

- Ну, солнце понемногу восходит.

- Бесполезный иждивенец!

- Вы ложились?

- Да, но потом встал. Потом снова ложился. В общем, долгая ночь. День? Я проголодался.

- Люка вернется к вечеру, пока можете сделать себе что-нибудь сами.

Де Гер ничем не показал, что услышал меня. Он встал за спиной Амори, который попытался немного закрыть свою работу от его взгляда. Но, конечно, совершенно неудачно.

Неожиданно де Гер сделал круглые глаза.

- Господин граф, да он из вас прямо Аполлона сделал, да еще и с достоинством, как у коня!

- Серьезно?!

- Нет.

Тут же забыв о своей шутке, де Гер отошел от рисовальщика, ловя спиной его укоризненный взгляд. Проходя мимо меня, он вдруг совсем перестал шататься, наклонился ко мне и спросил:

- Как твоя жена?

- Тяжело. Сегодня она выспалась, но с утра был приступ. Кажется, у нее жар.

Он положил руку мне на плечо.

- Держись, парень.

Я хотел поблагодарить его, но он снова, будто по щелчку пальцев, стал пьяным и неловко направился в сторону погреба. Я посмотрел ему вслед – тяжело было видеть его таким. Примерно с того же времени, когда Амори начал писать свой загадочный портрет, де Гер не мог умерить себя в вине хоть немного.

Последняя война закончилась, а новая еще не началась, поэтому ему было некуда себя деть, кроме моего дома. Вот уж на кого мир и покой действительно оказывали дурное влияние.

Неожиданно сон прошлой ночи вновь ожил в моем разуме и я, не успев толком подумать, окликнул де Гера:

- Шевалье, вам сегодня снился бой при Рокруа?

Он остановился и привалился спиной к стене.

- Не знаю, может и снился. Но я точно думал о нем днями. Хороший был день, славный был день. Все было впереди… А к чему ты спрашиваешь?

- Да так, сон дурной приснился.

- А, ну, такова судьба, парень.

Де Гер развел руками – он ничего не мог поделать с судьбой – а после этого скрылся за тяжелой дверью.

Когда он вернулся, я уже был у окна по просьбе Амори, который все никак не мог на меня налюбоваться. Начинавшийся день обещал быть холодным и влажным – осень была в своей власти.

Де Гер вернулся с двумя куриными яйцами, сухим хлебом и соленым мясом. Я понял, что за всеми утренними переживаниями и неурядицами забыл позавтракать. Яичница была бы сейчас кстати.

Де Гер стал разогревать сковороду над очагом, смазал ее салом и положил несколько ломтей мяса, а затем разбил на сковороду яйца. Зашкворчало.

Неожиданно Амори оставил мольберт и подошел к очагу.

- Ты чего это, рисовальщик?

Де Гер даже не посмотрел на Амори, когда тот приблизился.

- Простите, господин…

Амори некоторое время смотрел на сковородку, а затем помотал головой, как будто был разочарован, и вернулся к мольберту. В то время, пока он отвлекался, я не удержался и подошел к холсту, чтобы посмотреть на рисунок.

Это были просто наброски. Очень разрозненные. Где-то было плечо, где-то нос, в котором я узнал свой собственный. Несколько раз были изображены глаза. И только раз набросано само лицо – грустное, уставшее, мое.

- Господин граф, вы поговорите с Люкой?

- Да, когда он вернется… А ты что, еще не написал мое лицо?

- Разумеется, господин граф, вы были написаны в первую очередь, еще в прошлом мае.

Амори не смотрел на мое лицо, когда говорил это, а ему стоило бы именно сейчас на него посмотреть, потому что к удивлению примешивалась изрядная доля раздражения – хороший бы вышел портрет.

- Тогда чего ты ко мне пристаешь со своими позированиями?!

- Ну, я планирую написать не один ваш портрет. Кроме того, мне нравится ваше лицо – в нем осталось что-то мальчишеское.

За спиной послышался глухой смешок де Гера.

***

Погода совсем испортилась, и все дорогу до Тюля нам с де Гером пришлось преодолеть под дождем. Раме даже предлагал нам отправиться в экипаже, но это было слишком – я не был женщиной, еще не был настолько стар и никогда не носил рясу, чтобы пренебрегать хорошей конной поездкой в пользу какого-то экипажа. Разумеется, де Гер также предпочел седло сиденью.

Когда Его Величество решили возвести меня в высокое графское достоинство, возникло некоторое препятствие. Один из моих дядьев был графом, но служил он другому Королю. Кроме того, Его Величеству очень не хотелось создавать новый титул. Если бы я был каким-нибудь мелким дворянчиком откуда-нибудь из Гаскони, Король просто присвоил бы мне титул по моему отчему дому, а так пришлось решать небольшое затруднение.

И Его Величество, разумеется, это затруднение решили. По линии де Геров у меня были родственные связи со старой графской фамилией из Лимузена. Графы де Сейяк немного подрастеряли себя в последних неурядицах, терзавших Францию. Последний де Сейяк по прямой линии сложил голову в одной из стычек дворянской смуты против Его Высокопреосвященства монсеньора Мазарини. У него, конечно, оставались внебрачные дети и кое-какие родственники. Но верная служба Его Величеству, особенно в дни бегства из Парижа, когда казалось, что все потеряно, несколько повысила мои шансы.

Только попав в старый ветхий особняк, затерянный среди серых холмов мрачной глуши, я понял, что Король, как всегда, думал не о том, о чем говорил. Похоже, это место было выбрано специально для того, чтобы я привел его в порядок.

Правда, времени мне на это предоставлено не было. Не прошло и двух месяцев с нашей с Анной первой ночи в нашем новом доме (мы спали на столе в трапезной, потому что и в моих, и в ее покоях кишели клопы), как Король призвал меня для очередной службы. Поэтому то, что в нашем доме стало можно жить, было прямой заслугой Анны.

Она же взвалила на себя и мои обязанности по заботе над окрестностями. Это был глухой край, будто бы живший отдельным миром от всего, к чему я был привычен. Но Анна развернулся здесь бурную деятельность. Теперь, когда я, кажется, вернулся надолго, а у Анны были дела поважнее, чем решение проблем местных общин и приходов, я, наконец-то, снял с нее это бремя.

А видит Бог, это было бремя. Бальи Тюля – ближайшего города к шато де Сейяк – был провинциальным зазнайкой в худшем смысле этого понятия. К тому же, вороватым. Окормлялся он, в основном, из двух источников – от строительства городского госпиталя, которое оплачивала местная знать и граждане города, а также от жертв Монастырю Святого Марциала, аббатом которого был его родной брат. Эти люди были здесь давно. Можно сказать, они были здесь всегда.

Летом я приезжал в Тюль каждые две недели. Кроме встреч с бальи и текущих дел мне нужно было проверять почтовую станцию. Разумеется, если бы я был нужен Королю, он бы дал об этом знать, не полагаясь на почту, но я ведь мог понадобиться не только ему. Когда ты десять лет защищаешь спину Короля, а потом еще десять лет преследуешь его врагов везде, где они могут скрываться, у тебя появляется много друзей. И врагов.

Улицы города были почти пусты – люди прятались от непогоды. Выстроенное из светло-серого камня здание ратуши прятало свою массивность за пеленой дождя. Однако бальи де Моржан был на службе. Высокий и худой де Моржан следил за модой – его голову украшал огромный парик вьющихся локонов, закрывавший его узкие плечи и ниспадавший до самой груди. Все эти модники очень хотели подражать Его Величеству, но вот только Господь одарил Его Величество роскошной собственной шевелюрой, а де Моржан на самом деле к своим пятидесяти годам был совершенно лыс.

Он принял меня любезно, хотя, конечно, не был мне рад – с чего бы? А затем, вопреки своему обыкновению, сразу перешел к самому главному:

- Господин де Сейяк, вам ничего не известно о ревизоре Его Величества, который намеревается, по слухам, обрушиться нам на голову вместе с первым снегом?

Мне не было об этом ничего известно, но в душе я порадовался тому, что кто-то, кажется, написал в Париж несколько строчек. Я надел удивленную и в то же время участную, хотя и самую малость самодовольную улыбку – научился при дворе.

- Нет, господин де Моржан, мне ничего не известно о работе финансового ведомства. Но, полагаю, честным слугам Его Величества – таким, как вы и я – опасаться нечего.

Кажется, де Гер ехидно хмыкнул, но ему хватило такта превратить свою усмешку в покашливание. Впрочем, де Моржана это не обмануло. Он посмотрел на де Гера, но тот лишь пожал плечами:

- Тяжелая погода у вас, господин бальи. Солнца не хватает.

- Зато наши поля и леса богаты дарами природы.

Де Моржан почти процедил эти слова. А ведь он изрядно волнуется из-за проверки. Оно, конечно, понятно само по себе. Но в целом, таких, как де Моржан, были тысячи от самых Геркулесовых столбов и до бескрайних лесов на востоке – самая большая жаба в болоте. Они пересиживали и войны, и королей, и голодные годы – все им было ровно. Раз де Моржан переживает, значит, он знает, что ревизор не просто едет сюда – ревизор знает, куда смотреть.

Впрочем, я все еще не имел к этому отношения. На переживания де Моржана мне было ответить нечего.

Он забылся и стал играть с краем парика, наматывая локоны на тонкий длинный палец. На время воцарилась полнейшая тишина. Я уже даже решил, что можно приступать к текущим делам – стоило обговорить, как мы будем зимовать, и кто будет заниматься защитой деревень от разбойников и волков.

- Господин граф, и вы, конечно, шевалье, должен вам признаться – у меня большие опасения относительно грядущей проверки.

- Неужели?

Я постарался звучать искренне. Кажется, получилось.

- Да, господа. Дело в том, что моя служба в эти тяжелые времена и, особенно, в прошлые годы смуты, была сопряжена с определенными вынужденными злоупотреблениями. Ничего серьезного – я просто хотел сохранить то, что уже имеет местное общество и, по мере своих скромнейших сил, пытался приумножить наше совокупное преуспевание.

Хотелось рассмеяться де Моржану в лицо, но я сдержался. Судя по всему, бальи очень нужны были союзники. Стоило посмотреть, что именно он предложит.

- Вы, господин барон, человек новый в наших краях. Вы не знаете, какими суровыми бывают здешние зимы, и чего мне и прочим достойным людям стоит удерживать наш край от одичания и впадения в ничтожность. Иногда для этого приходится жертвовать даже такими незыблемыми для дворянина понятиями, как честность и обязательность.

- Господин де Моржан, можете не говорить мне о трудностях – я знаю, каково это, когда приходится выбирать между порядочностью и делом. И я уверяю вас, что вы можете доверять мне, как никому другому. Мы ведь с вами люди Короля – нам нужно помогать друг другу.

Я подкрепил свои слова новой сложносоставной улыбкой, надеясь на то, что де Геру хватило ума поступить так же. Де Моржан поднялся и стал ходить от одного стеллажа с бумагами к другому, скрипя, казалось, самим свои телом (на самом деле, скрипели доски пола).

- Да-да, господин барон, вы правы – нужно помогать друг другу…

Неожиданно де Моржан остановился чуть ли не на полушаге и быстро вернулся за свой рабочий стол. Он сложил руки замком и упер их в подбородок, придавая своей фигуре треугольную симметрию.

- Господин граф, прежде у нас бывали разногласия. Я знаю, что не нравлюсь вам. Не знаю, является ли это результатом легкого заблуждения, в которое впала ваша супруга, ведшая дела, пока вы были на службе Его Величеству, или это ваше личное мнение, исходящее из вашего жизненного опыта. Сути это не меняет. Признаюсь – вы тоже не нравитесь мне. Во-первых, вы не граф де Сейяк…

- Сударь…

Я перехватил руку де Гера, протянувшуюся за пояс к перчаткам, и красноречиво посмотрел на него. Де Моржан понял, что только что был на волоске от вызова на дуэль с опытным рыцарем, поэтому тут же примирительно поднял руки:

- Разумеется, вы граф милостью Его Величества. Но вы не из этих мест, вы не знаете нас, а мы не знаем вас. Пока вы были далеко, и всем распоряжалась ваша дражайшая супруга – сохрани Господь ее от всех невзгод – мы могли лавировать и подстраиваться. Но вы сделаны из другого теста. Я понял это сразу, как только вы сказали, что теперь намерены постоянно жить в нашей тихой провинции.

В связи с грядущими испытаниями и для того, чтобы продемонстрировать добрую волю нашей общины, я хочу сделать вам предложение. Мне бы хотелось, чтобы вы… повлияли на ревизора Его Величества. Опережая ваши вопросы – нет! Ни в коем случае я не предлагаю вам лгать или, тем более, делать подарки посланцу Его Величества. Просто… не говорите ему того, что может повредить нашему обществу. А мы, со своей стороны, примем вас не просто, как доброго господина и графа – вы станете одним из нас. Станете тем, за кого вступится весь наш свет так, как я сейчас прошу вас вступиться за нас. У нас не Париж, и нити наших связей не тянутся так далеко, как нити ваших знакомств и отношений, но мы чтим себя. И готовы за себя постоять.

Вновь воцарилась тишина. Я взвешивал сказанное, а сказано было многое. От обвинений в доносительстве до угроз. Пробиваясь через паутину этих слов, я в определенный момент остановил себя. Глупости все это. Я понял, что отвечу на любое его предположение, когда он упомянул Анну. Я вспомнил ее письма, в которых она жаловалась, что не может даже плотников нанять для того, чтобы починить крышу, потому что, видите ли, они не верят, что она графиня и действительно хозяйка в шато де Сейяк. У простых ребят, работающих с молотками, не хватило бы извращенного ума на то, чтобы придумать такое унижение. Нет, за этим стояли. Де Моржан и стоял. Или кто-то из тех, кто сейчас делал мне через него предложение.

Я осклабился, ни мало не заботясь о сложносочиненной формуле этого оскала.

- Знаете, господин бальи, я не буду вам помогать. Я двадцать лет служил Его Величеству верой и правдой и понял одно – наш Король мудр и справедлив, как никто из живущих. Лишь Господь Всемогущий более мудр и более справедлив, и лишь Он выше Его Величества. Если Король решил прислать проверку в наше с вами сообщество, значит, пускай будет проверка. И пусть она будет такой, чтобы после нее в нашем с вами обществе не осталось ничего такого, что мы желали бы скрыть. Особенно от Его Величества.

Де Моржан долго смотрел на полированную столешницу, потом поднял взгляд на мое лицо. Между его глаз пролегла вертикальная морщина, а лицо будто бы натянулось. Однако затем он сухо улыбнулся.

- Что же – вы не обманули свою репутацию, господин граф. Снова. Признаюсь, я рассчитывал на вашу поддержку. Но мы справимся и без вас. Всегда справлялись. За сим предлагаю забыть наш прошлый разговор и приступить к текущим вопросам.

Я понимал, что это не конец, но, к счастью или сожалению, по-другому я бы все равно не поступил, а потому оставалось лишь принять последствия.

Текущие вопросы касались того, что я должен потратить деньги на то самое общество, в которое меня только что демонстративно не пустили. Ладно – потрачу. Мир не сошелся клином на де Моржане и тех, кто стоит за его спиной. Были люди пониже достоинством, да почище душой. За них следовало бороться. Только, конечно, через бальи я собирался пропустить, как можно меньше своих ливров. И это он тоже понимал.

Спустя примерно полтора часа разговоров о новом корпусе келий в монастыре, который строили всем миром уже лет пятнадцать, об обновлении арсенала, об организации городского фестиваля в следующем году, об охране рыночной площади, пришло, наконец, время поговорить о том, что волновало меня. И, разумеется, охрана и защита окрестных с шато де Сейяк поселков была моей заботой. Бальи ничем мне помочь не мог. Конечно, этого следовало ожидать, но я, как всегда, надеялся на лучшее – когда уже избавлюсь от этой глупой привычки?

- Да, раз уж речь зашла о волках. К западу от города завелась неприятная тварь. Судя по всему, это одиночка. Старый, злобный. Может быть, с ним самка. Но стаи нет – это почти наверняка. Это далековато от вас, и я не рассчитывал на вашу помощь – уже наняты охотники для того, чтобы выследить и убить тварь – однако, если вы желаете присоединиться, никто не посмеет вам помешать.

Охота? Не припомню, чтобы прежде де Моржан предлагал мне поохотиться. С другой стороны, прежде я не проводил здесь осень. Я подумал о предложении Анны. Почему бы и нет? Не знаю, выдержит ли Анри, но, если не пробовать, не узнаешь.

Вскоре мы вышли под пасмурное небо. Дождь наконец-то закончился.

- Спасибо, что сдержался.

Де Гер невесело усмехнулся моим словам.

- Зря сдержался. А ты зря меня остановил. Таких надо бить – хоть это-то я понял за свою жизнь.

- Мы не на войне, Рене.

- Нет, Диего, на войне. На самой ожесточенной войне из всех. Будь осторожен, Диего, я не всегда буду прикрывать тебе спину. Оглядывайся почаще.

Я деланно оглянулся и увидел трактир. Вопреки моим ожиданиям, де Гер не согласился немного покутить, пока мы не сходили на почту. Для меня, впрочем, слава Богу, ничего важного не было.

***

В покоях Анны стоял тяжелый дух болезни. Сама она расслабленно и даже обессиленно откинулась на подушки, прикрыв глаза. Мне показалось, что она спит, и я уже собирался уйти, когда раздался ее донельзя уставший голос:

- Мой господин, не уходите, побудьте со мной хоть немного.

Вокруг все смазалось, как при быстром беге, и вот я уже почувствовал кожу ее руки под своими губами.

- Как вы, моя госпожа?

Ее лицо скривилось, кажется, от злости, смешанной, конечно, с вездесущей усталостью. Глаза оставались закрыты.

- Не хочу. Открой окно – молю тебя. Задыхаюсь от духоты.

Я сделал, как она просила, поймав лицом порыв вечернего прохладного ветра. Хотелось пустить его внутрь, сдуть из этой комнаты даже воспоминание о дурном болезненном духе, но я притворил окно, оставив лишь небольшую щель – вечерний воздух бывает очень коварен, особенно для больных.

Я вернулся к Анне, погладил ее горячий лоб, затем поцеловал его, а потом поцеловал и ее губы. Она ответила. Слабо, но ответила. Когда я оторвался от нее, на лице жены была улыбка, почти съеденная все той же усталостью.

- Не хочу говорить обо мне. Не сейчас. Расскажи о себе.

- Ты знаешь обо мне все.

Улыбка стала шире, а глаза вновь закрылись.

- Так не бывает. Я не узнаю вас до конца и за сто лет земной жизни в браке. Что уж говорить о жалких одиннадцати годах.

Я почувствовал, что улыбаюсь – Анна считала, что чудесная загадка, это я. Но куда мне до нее? Она была целой чудесной страной. Я понял, что переполняюсь чувствами, настолько сильными и разнообразными, что они не помещаются во мне, норовя прорваться через рот или глаза. Я погладил ее по волосам и схватился за последнюю соломинку:

- Рассказать тебе новости?

- Да, давайте.

Возможно, мне показалось, но она оживилась и даже немного дернулась, будто пыталась чуть присесть на ложе. Последнее, впрочем, ей не удалось.

- Я ездил в Тюль. Встречался с де Моржаном. Старый уж трясется от страха – к нам едет ревизор Его Величества…

- Вы вызвали его?

- Нет. Хотя де Моржан, кажется, считает иначе. Я не знаю, кто написал в столицу. Это кто-то авторитетный. Может быть, это ты?

Анна поймала огонек шутки в моих глазах и попыталась поселить его в своих. На несколько мгновений даже получилось. Тем не менее, она ответила:

- Нет, это не я. Хотела бы. Желала бы. Но не делала.

- Жаль. Было бы честно, если бы гадину пригвоздила именно ты. Прости, я давно должен был убить его за все те унижения, через которые тебе пришлось пройти, пока я был при дворе.

На этот раз Анна всерьез вознамерилась сесть на постели. Я поддержал ее под локти.

- Ну, убили. Что дальше вы станете делать?

Она смотрела на меня очень серьезно и как-то по-взрослому. Я так и не смог определить для себя, что же было в этом взгляде, который она бросала на меня, когда была твердо намерена в чем-то меня убедить. Впрочем, этот разговор у нас уже был.

- Конечно, ты права. Если убивать де Моржана, то убивать нужно половину здешнего света, а мы здесь не для этого. Я все это знаю и со всем этим согласен. Но порой мне все же хочется разобраться с ним. Он ведь угрожал нам, представляешь? Эта лохматая крыса намекала, что я должен помочь ему отвадить ревизора, а не то… они меня приглашать на свои тухлые пирушки не станут. Напугал.

- Не стоит недооценивать крысу, загнанную в угол.

- Твоя правда. Не стоит… Я должен был бросить ему кость, должен был хотя бы на словах уверить его, что я не подведу. Вместо этого зачем-то четко дал ему понять, что я против него. Когда уже научусь быть двуличной мразью?

- Никогда.

Слова Анны, пускай и были сказаны ее голосом, прозвучали для меня, как раскат грома. Слава Богу, она была на моей стороне. Я не удержался и снова поцеловал ее.

- Но съездил все-таки не совсем зря. Де Моржан попросил найти волка, который повадился беспокоить усадьбы и поселки к северо-западу от Сен-Ибара. Он сказал, что уже нанял людей для этого дела, но я вспомнил твои слова и согласился поучаствовать. Завтра с утра выезжаем. Я, Анри и де Гер тоже хочет развеяться.

- Это хорошо. Может, хоть ненадолго от бутылки оторвется.

- Ему тяжело.

- Жениться ему надо. Кто ему вбил в голову, что в пятьдесят лет жизнь без своего поместья кончена?

- Во-первых, ему нет пятидесяти. Во-вторых, дело не в том, что у него нет поместья. Дело в том, что он один раз сделал неверный выбор. Это он должен быть на моем месте – он лучший воин, чем я, и более смелый человек. Но… поставил не на ту борзую.

- Я никому не скажу, что вы назвали монсеньора герцога Энгиенского борзой.

- Моя судьба в ваших руках, госпожа графиня.

- Всегда, господин граф.

Я лег на край кровати рядом с Анной и стал смотреть на тени, игравшие на потолке. Едва заметные колебания ветра тревожили свечи, из-за чего тени исполняли странный чинный танец. На похоронах.

- Вы уже сказали Анри, что выезжаете?

- М-м?

Кажется, я начинал задремывать.

- Анри знает, что ему завтра отправляться в дорогу?

- А. Да, конечно. Я встретил его сегодня, когда проезжал мимо пруда. Он перепачкался с ног до головы, даже на лице была грязь, как у крестьянского пацана. Я спросил его, почему он так выглядит, и он ответил, что следил за лягушками в пруду. Не очень понимаю, что в них интересного, но это ладно. Но зачем следить за ними, ползая в грязи?

- Увлекся.

- Кстати, он, кажется, пытался надо мной подшутить. Он сказал, что лягушки в холодные зимы могут полностью замерзать, прямо до ледышки, а потом оттаивают. Я не стал с ним спорить, но это глупость какая-то – я видел крепкие зимы и знаю, что жизнь всегда зависит от тепла.

- А я ему верю.

- Еще бы. Он ведь наш сын.

- Тогда почему ты сомневаешься?

Я не сразу нашел, что ответить. Почему, думая об Анри, я испытываю досаду? Он ведь не виноват в том, что он не похож на меня. Да и не так он плох. Даже совсем не плох. Это я плох, как отец. Я бросил быстрый взгляд на Анну. Нет, об этом я уже думал. Анри – мой сын. Не может быть ничего другого. Я знал это, когда впервые взял его на руки. Знаю и сейчас. Тем более, что внешне он совсем, как я в его возрасте.

- Я – отец. Я должен быть строгим. Ты – мать. Ты должна быть доброй.

- Всегда забываю, что тебя воспитывали почти одни лишь мужчины… Не обижай его – если для него важно то, что лягушки замерзают на зиму до ледышки, хотя бы сделай вид, что это важно и для тебя.

- Не переживай. Уж это-то я понимаю. Я не обидел его. Прилежно слушал его разговоры о лягушках и болотной траве.

- Он покажет себя. Вот увидишь. Может быть, даже на вашей охоте.

Я подложил руку под голову Анны и приобнял ее. Стало совсем тихо. Только мягкие шорохи и скрипы старого дома пробивались через пелену ночной тишины.

- А что за шум сегодня устроил Люка?

Голос Анны показался мне каким-то низким и отдаленным, будто бы потусторонним. Кажется, я действительно задремывал.

- Тебе Жанна рассказала?

- Нет, Анри. Он заходил ко мне днем.

- Там глупости.

- Расскажи. Болеть, между прочим, очень скучно.

- Наш бестолковый гений Амори довел нашего доброго повара до медвежьего бешенства.

- Это как?

- Насколько я понял из воплей Люки, Амори больше десяти раз просил у него жарить яйца. Разными способами. Омлет, глазунья, болтунья, в хлебе, с мясом, с травами, с каштаном. Я спросил Амори, зачем он доводит моего повара и переводит мои продукты, а этот красильщик мне заявил, что для нашего портрета осталась последняя деталь, и ему она никак не дается. Видимо, этот безумец хочет зачем-то поместить на наш портрет яичницу. Не спрашивай, как одно соотносится с другим – я не знаю.

Честно говоря, в этот раз Амори меня по-настоящему разозлил. У меня на шее приближение зимы, волки, запасы, здоровенный прыщ, усевшийся в ратуше Тюля, болит спина, сердце по утрам иногда колотится, как бешеное. А еще я не могу найти общий язык со своим сыном и почти не сплю из-за тревоги о своей беременной супруге. И тут этот… чудик устраивает скандал на ровном месте, разнося в клочки душевный покой моего повара, который, разумеется, следом разносит в клочки то, что осталось от моего собственного душевного покоя. Когда-нибудь я его… уволю.

- Ты такой милый, когда пытаешься не браниться при мне.

Я выдохнул, разом выпуская из себя все злые чувства, копившиеся в последние дни. И даже смог улыбнуться.

- Получается?

- Более-менее. И, так или иначе, я ценю твое старание.

Вновь установилась тишина, но бурные переживания, пробужденные моим разумом, сдули с сознания подступивший было сон. Я повернул голову и посмотрел на лицо Анны, которая продолжала смотреть в потолок.

- Как все-таки твое самочувствие?

Анна глубоко вздохнула, а затем ответила голосом, в который вернулась усталость:

- Ну, меня тошнило. Потом тошнило. Затем меня стошнило. Затем Жанна принесла мне завтрак. Я уснула. Затем меня тошнило. Потом разболелась голова – тяжелые приступы, болит так сильно, что я не могу уснуть. Потом заходил Анри, и я старалась не показывать своим видом того, что плохо вижу его лицо из-за пятен перед глазами. Затем меня стошнило. Слава Богу, Анри уже вышел к тому моменту. Потом я ужинала и, как ни странно, пока не тошнила ужином, так что, кажется, все еще впереди.

- Боже…

Я снова, в очередной раз за последние недели испытал это жуткое чувство бессилия, разрывавшее душу на части. Мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять жену, прижавшись щекой к ее щеке. Немного даже неожиданно для себя самого, я прошептал ей на ухо:

- Можно я поцелую малыша?

Спустя небольшую паузу, Анна ответила:

- Конечно. Поможешь мне с платьем?

- Нет, не надо возиться с ним. Я через платье.

Я опустился к ее животу и приложил к нему ухо. Я услышал горячее биение жизни. Но ничего более определенного. После этого поцеловал живот через ткань и зашептал:

- Мы очень ждем тебя, малыш. Мама очень любит тебя и выносит ради тебя настоящие муки. Не подведи ее.

Я на прощание аккуратно провел ладонью по животу и снова лег рядом с Анной. Почему-то щеки горели огнем, как от смущения, а в голове возник странный образ, виденный мною в тревожном утреннем сне.

- Мне снился странный сон. Мне казалось, что я проснулся. Проснулся в каком-то чужом теле. Огромном и несоразмерном. Теле, которое просто не могло быть моим. Было холодно и темно. А еще было чувство тесноты, какой-то стесненности, будто это была пещера, обитатель которой занимал большую ее часть. И запах был под стать. Это было мрачное место – я это чувствовал, хотя и почти ничего не видел, кроме странных квадратных очертаний, не то картинных рам, не то окон. И я не мог повелевать тем телом, в котором очутился. Но самым удивительным были чувства, которые я испытывал. Время для меня будто бы застыло, хотя для тела оно шло. А из всех мыслей в моей голове над всем верховодила одна. Одна мысль, одно чувство, затмевавшее собой все, уничтожавшее все преграды и будто очищавшее меня от тягот прожитых лет и душевных сомнений. Это была любовь. Невероятная, я не знал, что такая вообще существует. Наверное, так любят младенцы или даже еще нерожденные дети. Так наш малыш любит тебя. Эта любовь заменяла собой все. Весь мрачный образ осыпался, освобождая место для этой любви. И это была не только моя любовь к… а я даже не знаю, к кому. Как будто бы к тому существу, которое было там вместе со мной, но которое я не мог ни видеть, ни общаться с ним. Но оно, это существо, эта сущность тоже меня любила. И на самом деле, моя любовь была лишь бледным подобием его неудержимой, но какой-то будто бы суровой любви. И я вдруг почувствовал, что это существо было со мной всегда. Что все мои дела, все мысли мои и даже очертания мыслей – весь я целиком – происходил именно от этого существа. И не только я, но и все, что я знаю, все, что видел, все, что только есть в моем мире. Оно действительно всегда было со мной. Я никогда не был одинок.

***

Дорога вновь встречала нас непогодой. Я бросил взгляд на удалявшееся шато. Грудь сковало тяжелым предчувствием. Утром, зайдя попрощаться с Анной, я понял, что просто не могу уехать. Не сейчас. Жанна говорила, что остались дни, самое большее неделя. И я должен был быть в эти дни с женой, а не шляться по лесам в поисках волков.

Я сказал ей это, но Анна разубедила меня. Точнее, я позволил ей себя разубедить. «Вы ничего не можете сделать. Никто не может. Но вы не сможете и простить себе это. В итоге вы только измучаете себя, а от ваших мучений прибавиться мучений у меня». Мне очень не хотелось, чтобы у нее прибавилось мучений. Еще меньше мне хотелось, чтобы эти слова…

Я почти выругался на себя вслух, лишь бы оборвать эту злую проклятую мысль. Анна была права. Конечно, я не перестану мучиться до тех пор, пока это не кончится. Но для нее это не будет проблемой.

Когда поместье окончательно скрылось в наступившем сером дне и вокруг потянулись унылые поля, я стал время от времени поглядывать на Анри. Я полагал, что у него будут проблемы с тем, чтобы держаться в седле, но Анри весьма ловко, особенно для своих лет, управлялся с некрупной кобылой, которую я купил ему чуть больше года назад.

Я вгляделся в его лицо – в конце концов, все это было нужно еще и для того, чтобы мы получше узнали друг друга. Обычное лицо, похожее на мое. Без лихорадочного блеска и печати скуки. Анри громко шмыгнул носом, вмиг снова став десятилетним мальчиком. Я не сдержал улыбку, но поспешил отвернуться, чтобы он ее не увидел.

Часть нашего пути пролегала по королевскому тракту, но в основном пришлось ехать по проселочным дорогам, которые торили крестьяне или местная знать. Людей было совсем немного. Это вообще был немноголюдный край.

Я припомнил те места, где мне приходилось бывать. По унылости Лимузен вполне соперничал и с Бретанью, и с Фландрией. Но в Бретани был дух холодного моря, отчего-то волновавший мою кровь до такой степени, что я один раз даже отправился с рыбаками на лов – тех монет, что я им за это дал, хватило бы на полгода. А Фландрия – край не только суровый, но и дикий, населенный жестоким угрюмым народом – была все же страной городов. И страной интересной еды.

- Анри!

Сын чуть подогнал кобылу и поравнялся со мной.

- Да, господин.

- «Парте то котопулло. Копсте то се мегала комматиа. Вуртсисте ме елаоладо…»

Анри наморщил лоб, но почти сразу подхватил:

- «…ме скордо, тимус каи василико!»

Он широко улыбнулся.

- А дальше?

Улыбку тут же сменила озадаченность.

- Дальше?..

- Да, что нужно делать с курицей дальше?

- А я… я не знаю. Ну, не помню… Но вот это помню: «Андра муи эннепе, Муза…»

Раздался голос ехавшего чуть впереди де Гера:

- «…полютрупон, ос мала пулла… плампхен…»

Я вмешался:

- Нет-нет, «…плянхтхе, епеи Тройес иерон птулиетхрон эперше…». Дальше наизусть не помню. Ну, и как вам?

- Ну, мне больше «Илиада» понравилась.

- Хм… а почему?

- Ну, там больше интересных героев.

- А какой из них вам понравился больше?

- Мне, честно говоря, понравился Нестор.

Это меня удивило. Старик Нестор никогда не был среди моих любимых героев.

- Чем же он вам нравится?

- Ну, он старый, но все еще очень смелый. И могущественный. Он привел много кораблей. А еще мне кажется, что местами он немного посмеивается над окружающими.

- Может, это окружающие посмеиваются над ним?

Анри отчего-то смутился и опустил взгляд.

- Может быть.

Я, чувствуя неловкость, попытался немного ее сгладить и крикнул де Геру:

- Шевалье, а какой ваш любимый герой?!

Де Гер не размышлял ни мгновения:

- Аякс!

Ну, еще бы. Я почувствовал, что улыбаюсь. Анри продолжил ехать рядом со мной, но все еще, казалось, был на меня немного обижен. Неожиданно он спросил:

- Господин, а ваш-то герой какой?

Ответ на этот вопрос был у меня давным-давно, еще с того момента, когда мне впервые задал его дядя Гарсия. И все же, получив от Анри такой неожиданный ответ, теперь я отчего-то будто стеснялся сказать, что выбор мой донельзя очевиден и даже простоват. Впрочем, не врать же ему?

- Одиссей.

- А почему?

- Везде говорят, что он умный. Ну, да, он хитрый. Но хитрость, это ум дурака. Под стенами Трои она идет ему впрок, а дальше играет против него, и он сам обрекает себя на скитания. Но у него есть нить, есть светильник, маяк, который он видит, а остальные нет. И он видит его все время – во всех своих скитаниях. Это выделяет его. На мой взгляд. Менелай хотел вернуть жену, Агамемнон хотел власти, Ахилл хотел славы. А Одиссей хотел добраться до своего путеводного огня. Знаешь, я впервые прочитал эти книги, когда у меня не было дома. Мы с дядей Гарсией тогда все время путешествовали и нигде не задерживались надолго. Поэтому я даже не мог толком понять чувств Одиссея, стремившегося вернуться. Но он хотел этого так сильно, что я хотел, чтобы он это получил.

Нашим ориентиром был безымянный трактир, находившийся на перекрестке дорог, одна из которых вела на север – в сторону Лиможа, а вторая – на запад, в сторону Ангулема. По словам де Моржана, именно там нас должны были ждать нанятые им охотники.

Я знал это место – нам с Анной однажды пришлось ночевать там, когда мы в первый раз приехали в Лимузен. Небольшая деревенька Сен-Ибар осталась позади, подарив нам счастье лицезреть лишь двоих мальчишек и одного мокрого пса, которому некуда было идти.

День уже подходил к концу, так и не успев показать себя из-за густых серых туч, когда массивное здание трактира показалось впереди. Я вновь бросил взгляд на лицо Анри. Он был молодцом – дневной переход будто бы совсем не наложил на него отпечаток усталости.

Я не смог припомнить лиц трактирщика и конюха, которые видел в прошлое свое посещение этого места, но маленький старик, командовавший здесь теперь, был мне незнаком.

После промозглой и довольно прохладной сырости сухой и хорошо протопленный зал трактира накрыл нас приятной жаркой негой. Я отсчитал деньги, приказал привести в порядок комнаты, обиходить коней и подать ужин, а потом присоединился к де Геру, устроившись в соседнем кресле возле большого камина. С удовольствием и даже, кажется, тихим стоном откинул спину и вытянул ноги. Надо чаще путешествовать. Год на одном месте сделал меня ленивым и слабым. Или дело в подкрадывающейся старости?

Де Гер успел раздобыть где-то вина и подал мне грубоватый глиняный бокал. Вскоре к нам присоединился Анри. Он помялся некоторое время, но в итоге взял грубый табурет и устроился справа от меня. Я передал ему свой бокал, который только что наполнил де Гер.

- Один. Вы поняли меня? Это лекарство, а не развлечение.

Анри кивнул и этот неловкий, изломанно-поспешный жест выдал его с головой. Парень устал и устал сильно. Но он держался, чтобы это не бросалось в глаза. Я вновь почувствовал, что улыбаюсь и вновь постарался спрятать эту улыбку.

Когда вечерний полумрак окончательно захватил мир за пределами свечей и камина главного зала трактира, дверь вдруг с грохотом распахнулась, и на пороге появились двое. Один был молод, умел себя держать и был достаточно богато, если не сказать, щеголевато (по меркам Лимузена, конечно) одет. Второй был широченным, но чуть ниже меня ростом, был одет в старый латаный кожаный плащ и напоминал человека, который большую часть своего времени проводит вдали от других людей.

Тот, что моложе, снял шляпу, и я смог рассмотреть его лицо. Это был шевалье де Нийяк. Его отец сгинул в смуте, когда парень был совсем юн. У него почти не было денег, но его отца здесь уважали, а потому де Нийяк все время крутился в местном светском обществе, пытаясь, как я понял, выцепить себя симпатичную мещаночку из семьи побогаче, но пока безродной. Ничего предосудительного в этом не было, особенно, для меня, но вот сам молодой шевалье мне не нравился.

И, конечно, он был здесь не случайно. Заметив нас, шевалье заспешил к камину, готовый, судя по виду, чуть ли не реверанс исполнить:

- Господин граф! И вы здесь, шевалье де Гер! Я очень рад вас видеть!

Я благосклонно кивнул и стал подниматься на ноги, но увидел останавливающий жест шевалье:

- Сидите-сидите… А вы, стало быть, изволите бить нашего волка, господин граф?

- Стало быть. Кстати, а почему вы сами его не выбили? Это ваши места.

- Ну, признаться, мы пытались, но тварь хитрая, изворотливая. Трудно загнать ее в угол. Но, впрочем, простите мою бестактность!

Де Нийяк даже хлопнул себя по лбу.

- Со мной уважаемый мастер Брелан, профессиональный охотник на волков, и у него есть план.

Я поприветствовал охотника, он ответил совсем коротко, но без дерзости. Через время я обнаружил себя за ближним к камину столом. Рядом со мной, наклонив головы к столешнице, сидели де Нийяк, Брелан и де Гер. Их взгляд был направлен на нарисованную от руки карту окрестных лесов. Анри сидел за этим же столом, но чуть в стороне и, кажется, клевал носом.

Брелан заговорил низким голосом любителя выпивки:

- Итак, господа, вот каков наш план.

***

Мы выехали следующим же утром. До леса, в котором люди Брелана выследили волка, было несколько часов езды. Я не знал эти места, поэтому был даже рад тому, что шевалье де Нийяк решил составить нам компанию. В конце концов, это был его лес.

Неожиданно де Нийяк нашел общий язык с Анри. Они ехали чуть позади и о чем-то достаточно оживленно болтали. Я прикинул – кажется, де Нийяку было уже восемнадцать. Я немного подслушал их разговор и понял, что они говорят об окрестностях – де Нийяк охотно и красочно описывал свои владения, находя для весьма унылого и скупого пейзажа слова, достойные пера поэта. Анри увлеченно слушал, постоянно задавая все новые вопросы.

Я вновь обвел взглядом окружавшее пространство. Мы были в холмистой пустоши, по которой были разбросаны древние замшелые валуны. Впереди и слева вдалеке виднелась кромка леса – черного и мрачного, как из какой-то сказки или детской страшилки. Я глубоко вдохнул прохладный влажный воздух, пытаясь будто бы впитать в себя дух этого края. В одном де Моржан был прав – я был не отсюда. Проведя здесь безвыездно почти год, я приложил большие усилия по налаживанию отношений, по созданию приятного для себя быта и окружения, по улучшению жизни тех, о ком я заботился. Но я так и не попытался полюбить сам этот край. А ведь моему сыну предстояло называть его своей родиной.

С приближением леса, который вблизи казался еще более зачарованным и мрачным, лишние мысли покидали мой разум, зато начинало прокатываться по рукам и ногам знакомое чувство скорого дела. Нужно проверить снаряжение, пока есть возможность.

Будто услышав мои мысли, Брелан сделал знак остановиться, вгляделся в чащу, а затем издал тихий свист. Спустя время ему ответили таким же свистом. Брелан тут же грузно спешился. Остальные последовали его примеру, а в это время из леса вышли двое охотников в кожаных плащах, похожих на плащ Брелана. И таких же старых.

Он отошел к ним и стал о чем-то спрашивать. Я проверил, легко ли ходит из ножен дага – ее обычной напарнице-шпаге в чаще было не место, а вот она сама могла пригодиться. Далее пришло время мушкета – проверив замок, а также подцепив к ремню мешочки с порохом и пулями, я впервые за эту поездку взвесил мушкет в руках не как простую ношу, а как оружие, которому скоро предстоит показать себя. Взял изготовку и не удержал улыбку – мне давненько не приходилось стрелять по чему-то живому.

Однако почти сразу в сознании забилась мысль о том, что я забыл кое-что важное. Я подошел к Анри, который деловито возился с пистолетом. Я почти сразу понял, что деловитость напускная – он волновался.

- Вы ведь еще не были на таком деле?

Он даже слегка вздрогнул, но ответил твердо:

- Нет. То есть, я уже охотился на зайцев, но это ведь другое.

- Да, другое.

Я положил руку ему на плечо и заглянул в глаза:

- Не лезь на рожон. Может статься так, что мы увидим волка только, когда он будет уже мертв. И я не считаю такой исход чем-то плохим. Всегда держи на виду меня или шевалье де Гера, а лучше нас обоих. Если останешься один, не бойся и не мечись. Начинай звать меня или шевалье. Держи себя в руках и все будет хорошо.

Я дождался его кивка, а затем хлопнул его по плечу и отвернулся, но тут же спохватился:

- У тебя есть что-то кроме пистолета?

- Вы имеете в виду оружие?

- Да.

Анри суетливо полез в карман камзола и выудил оттуда маленький перочинный нож. Я хмыкнул и вернулся к седельной сумке. Как чувствовал, что нужно прихватить с собой наваху – одно из последних воспоминаний о Родине. Правда, конкретно этот нож я получил около десяти лет назад из рук мертвого убийцы, который пытался подстеречь меня близ рынка Пре-о-Клер. Рядом с рукоятью ножа под руку попалось что-то гладкое и деревянное. Я замешкался на мгновение, а затем тихо хмыкнул – даже не запомнил, как положил старый образок со Святой Екатериной в седельную сумку. Вот и еще одно напоминание о Родине. Перед внутренним взором тут же появилось изможденное лицо смертельно раненого солдата, но я тряхнул головой и отогнал воспоминание.

Я вынул из сумки только нож и передал его Анри, предварительно несколько раз показав, как он складывается и раскладывается. Анри смотрел на нож, как завороженный, и это почему-то задело что-то внутри меня. Мне захотелось обнять сына. Я удержался, но поставил зарубку в памяти – поучить его обращаться с этой штукой.

Брелан и еще один охотник шли впереди – чуть поодаль от основной группы. Второй охотник и де Нийяк замыкали, а мы втроем оказались посередине. Меня это, в общем, устраивало. Хотя в нутро скреблось какое-то сомнение, но я списал его на волнение охоты. Неожиданно де Гер, шедший перед Анри, остановился, пропуская Анри, а затем и меня. Я обратился к нему с немым вопросом, но он только мрачно помотал головой.

Я обернулся и увидел, что он о чем-то спрашивал у замыкавшего охотника. Получив, по-видимому, ответ он снова заспешил вперед. Когда де Гер проходил мимо меня, я тихо спросил:

- Что?

- Всего охотников шестеро.

Я бросил на лицо де Гера укоризненный взгляд, которого он не увидел, так как уже ушел вперед, снова заняв место перед Анри. Жизнь приучила де Гера всегда ожидать подвоха. Странно, она вроде бы и меня этому научила, но я будто бы просто очень не хотел этого подвоха, а потому старался даже не думать о нем. Тряхнув головой, я поспешил вперед – для этих мыслей будет более удачное время.

Раздался тихий свист, и охотник, шедший впереди, остановился, сделав нам знак последовать его примеру. Я увидел, что к этому охотнику и Брелану присоединился еще один неизвестно откуда вывалившийся человек в кожаном плаще. После короткого обмена тихими обрывистыми фразами, оба охотника ушли вперед, а Брелан направился к нам.

Он сделал знак всем собраться вокруг и, дождавшись де Нийяка и своего человека, заговорил:

- Наш волк не один. С ним волчица. Они отдыхают на пятачке у ключа. У самки ранена задняя лапа. Если что, это не мы – может, кто-то из крестьян или зацепилась за что-то. Так. Господин граф, шевалье (он кивнул на де Нийяка) – вы со мной. Мы обойдем справа. Просто повторяйте за мной и делайте все, что скажу. И не шумите. Вы, шевалье де Гер, и вы, молодой господин – с Ле Ру. Обходите слева. То же самое – делайте все, что скажут, и мы сработаем чисто. Нужно убить их одновременно – иначе может начаться суета. Стреляем по моему сигналу.

- Какой сигнал?

Этот вопрос прозвучал от Анри.

- Свист. Вы его уже слышали. Если что, мы справимся сами, так что можете особенно не прислушиваться. Только, Бога ради, не спугните.

После этого Брелан кивнул и, резко развернув свое грузное тело, поспешил вперед – быстро, но почти бесшумно. Я последовал за ним.

Вскоре мы оказались в почти непролазном буреломе, заросшем, к тому же, кустарником. Скорость сильно упала, а вот шума прибавилось. Брелан то и дело бросал на нас с де Нийяком раздосадованные взгляды, но идти тише мы просто не могли.

А затем бурелом неожиданно кончился, и мы оказались на небольшой вытянутой поляне, почти свободной от растительности. Я понял, что это огромный камень, который пока не могли победить деревья, но который без сопротивления сдался мхам.

Впереди была еще одна полоса деревьев, за которой мне будто бы примерещился небольшой ручеек. Брелан остановился и сделал знак нам. Вдруг наступила почти полная тишина, в которой стал слышен не только плеск воды о камни, но и возбужденное горячее дыхание слишком жадное для человека. Стоило мне подумать об этом, как пятно, созданное просветом между старыми листьями, шевельнулось и превратилось в крупного волка. Я почувствовал, что вздрогнул, а все тело окатило волной маленьких невидимых иголок.

Я взял стоявшего рядом де Нийяка за плечо и показал ему рукой на волка. Он кивнул и стал перехватывать свой мушкет. Брелан заметил это и помотал головой, затем посмотрел на меня и сделал жест подойти. Я сделал шаг вперед, вроде бы совершенно бесшумный, но Брелан тут же снова указал мне стоять. В таком положении прошли минуты. Наконец, Брелан снова сделал мне знак, и я все же оказался рядом с ним.

Только теперь я увидел волчицу. Ее тело было частично закрыто телом волка. Это было плохо для нас – в нее было труднее попасть. Брелан, кажется, думал о том же – он указал пальцем на волка и произнес одними губами:

- Волк. Я стреляю первым. Если не убью – вы добьете.

Я кивнул. Будто бы заметив мой жест, волчица встрепенулась и посмотрела ровно на то место, где мы стояли. Мне показалось, что прямо на меня. Я замер настолько, насколько мог. Кажется, даже сердце остановилось. Желтые глаза самки смотрели именно на меня. В них даже было какое-то выражение, но, скорее всего, это во мне говорило напряжение.

Волчица снова отвернула голову, и Брелан подозвал к себе де Нийяка, после чего дал ему то же задание, что и мне – добить волка, если не получится свалить его первым выстрелом.

Затем он дал нам сигнал прицелиться и сам навел на волка короткий и весьма необычный мушкет. В последний момент Брелан оторвал взгляд от волка и посмотрел куда-то на темную стену леса с противоположной стороны от поляны с волками. Кивнув чему-то, он издал тихий свист, а в следующее мгновение снова прильнул к мушкету и сразу выстрелил.

Его выстрел не был первым. Успело бахнуть два раза, прежде, чем на крючок успел нажать Брелан. Кажется, волчице попали прямо в голову. Брелан промахнулся – это я мог сказать точно. Но кто-то в волка попал. Тем не менее, он был еще жив. Более того, он устремился прямо на нас.

Все происходило очень медленно. Я медленно наводил на волка мушкет, медленно жал на крючок. Да и собственные его движения приобрели странную механическую замедленность, как будто это был не волк, а движущийся рисунок волка. Затем грянул гром.

Наши с де Нийяком выстрелы слились в один. Из-за этого я так и не понял, кто из нас двоих попал волку аккурат между глаз. Зверь, точнее его тело, продолжило лететь вперед, даже несмотря на врезавшуюся в него мушкетную пулю, но уже через мгновение безвольно осело, лапы подогнулись, а голова мотнулась назад и повернулась на бок. Одновременно из открытой пасти вырвался немой рык, которому не суждено было прозвучать. И на этом все успокоилось.

Я сглотнул горькую терпкую слюну, буквально чувствуя, как она стекает по сухому горлу. Ровно на мгновение все замерло, и снова настала полная тишина, взорвавшаяся, впрочем, в следующее мгновение радостными криками. Де Нийяк дернулся на поляну, но, будто бы одернул себя, и пригласил меня пройти вперед. Я, все еще возвращая себе нормальное чувство времени, направился к мертвому зверю. С разных сторон к ручью вышли два охотника, а также Анри и де Гер. Анри был бледен, как мертвец, только у губ и на щеках играл румянец, похожий из-за этой бледности на грим жонглера. Де Гер был, как всегда, невозмутим.

Не сговариваясь, мы собрались над трупом волка.

- Здоровый…

Это был голос Анри.

- Кто достал его?

- Я промахнулся.

- Я тоже.

Охотники развели руками и, как по команде, сделали пару шагов назад. Я присмотрелся к ране на голове.

- Господин Брелан промахнулся. Мы с шевалье выстрелили одновременно. Наверное, это кто-то из нас.

- Я, конечно, уступлю, господин граф.

Я посмотрел в глаза де Нийяка, и его взгляд мне отчего-то очень не понравился.

- С чего бы, шевалье? Я не готов клясться, что именно мой выстрел достиг цели.

- И все же… кстати, а что это там?

- Где?

- Да там, под лапой.

Де Нийяк указал пальцем на что-то под левой передней лапой поверженного зверя, но я ничего не видел. Я присел на корточки, чтобы увидеть получше.

Раздался тихий свист, а в следующий момент на меня сверху обрушилась тьма.

***

Тьма была плотной и непроглядной. Чернее самой темной ночи и душнее самого грязного мешка на голове. Но я был жив. Или, по крайней мере, чувствовал себя живым. Страшно не было. Скорее в душе была глубокая и будто бы очень старая печаль.

Потом во тьме кто-то появился. Кто-то кроме меня. В этот же момент издалека стала доноситься музыка. Странная, не похожая ни на что. Мужчина с мягким голосом что-то пел, но я не мог разобрать слов. Не мог даже понять, на каком языке он поет. Мелодия была очень красивой, но грустной. Она будто бы вторила моей печали, но одновременно и смягчала ее.

Неожиданно тот, кто был здесь со мной, начал подпевать мелодии, но пел он не те слова, которые пел мужчина с мягким голосом – это я мог понять.

- Яичница-болтушка, о, милая моя, как я люблю твои ножки…

Это было глупо, бессмысленно, и он плохо пел. Но почему-то его голос унял мою печаль, заменив ее теплом. Я почувствовал, что по моим щекам текут слезы. Это было стыдно и странно, но я не сделал ничего, чтобы их спрятать. Тьма оставалась все так же непроницаема, а само это существо, кем бы и чем бы оно ни было, знало обо мне все. Даже больше, чем все. Оно точно знало, сколько слезинок я пролил за свою жизнь. Мне захотелось обнять его. Живой или мертвый, теперь я возвращался домой.

И я ринулся к нему, ринулся ему навстречу, но он оттолкнул меня. Не грубо, даже бережно – просто встретил меня порывом летнего ветра в лицо. Ветер откинул меня назад, и я открыл глаза.

Из-за крови было трудно что-то увидеть, но я мог двигаться. Кажется, я провалялся без чувств считанные мгновения. Вокруг стоял шум. Я попытался проморгаться – правый глаз ничего не видел, но левым я смог окинуть окружающее.

Рядом со мной лежал труп одного из охотников – кто-то ударил его кинжалом в горло так сильно, что оно буквально вдавилось в шею. Я поднял взгляд чуть выше и увидел спину своего сына. На Анри наседал еще один охотник.

Не знаю, сколько это уже продолжалось, но Анри держался молодцом – уклонялся, а не отбивал. Против взрослого мужчины, который был в полтора раза выше ростом, у Анри не хватило бы сил. Зато могло хватить ловкости.

В голове стал бить барабан, и это была не только пульсирующая боль от удара – кто-то пытался убить моего сына. Раздался яростный вопль, который, наверное, принадлежал мне. Тело плохо слушалось, поэтому у меня вышло лишь неловко швырнуть себя в ноги охотника, едва не задев при этом Анри.

Охотник повалился вперед и упал на меня. Я тут же схватил его и перевернул на спину, навалившись сверху. Не знаю, каким чудом я выбил коленом кинжал из его руки, потому что это точно не было осознанным движением. От бешенства я не мог сделать осознанно ничего.

Эта мразь должна была умереть. И я уничтожу ее. Я схватил охотника за горло и навалился всем весом, чувствуя ладонями, как из него судорожно вытекает жизнь. Открытым левым глазом я заглянул в его лицо и, кажется, улыбнулся.

В следующее мгновение раздался оглушительный выстрел. Бедро ожгло сильной болью. Я на мгновение ослабил хватку, и этого хватило, чтобы охотник, который только что был на полпути к смерти, скинул меня с себя. Теперь уже он наваливался на меня сверху, пытаясь поразить меня ножом, невесть как вернувшимся в его руки. И он побеждал. Острие неумолимо приближалось.

Неожиданно стало легче. Мне на лицо стала литься кровь. Теперь, когда не нужно было тратить все силы на сопротивление, я смог приглядеться к лицу охотника. Он был еще жив, но стремительно умирал. Из его шеи ритмичными брызгами вырывалась кровь – кто-то всадил в нее сбоку нож.

Я собрал последние силы и попытался сбросить с себя умиравшего. В этот момент жизнь окончательно покинула его, и он рухнул на меня, прижав к земле.

Мой взгляд уперся в холодное белое небо, очерченное вершинами деревьев, а затем скользнул чуть ниже, и я увидел забрызганное кровью лицо Анри. У него дрожали губы так, как будто он был готов разреветься, а в глазах стоял такой испуг, будто он сделал что-то непоправимое. Но он был жив. С этой мыслью я откинул голову на землю и снова почти провалился в забытие.

В один момент с меня стащили тяжесть, мешавшую дышать и двигаться – кажется, этой тяжестью был труп. Затем на фоне неба и деревьев появилось лицо. Я знал это лицо.

- Дядя Рене…

- Как ты, Диего?

- Как же это произошло?

- Нас заманили в ловушку. Только и всего. Давай-ка поможем тебе сесть. Анри! Помоги мне!

При последних словах де Гер повернул голову куда-то в сторону. Затем рядом с его лицом появилось лицо Анри. Я попытался протянуть свою руку к этому лицу, но нашел чью-то руку, потянувшую меня к себе.

А затем ленивый бульон, в который превратился мой разум после того, как меня стукнули по голове, устаканился, и я смог оглядеться. Не знаю, каким чудом, но, кажется, мы смогли отбиться. Рядом со мной лежали два трупа. Еще один лежал на спине чуть поодаль – кажется, он принадлежал Брелану. А с другой стороны, прямо рядом с мертвой волчицей лежали еще два тела. Я узнал одежду де Нийяка и позволил себе тихий стон – все это было очень некстати и множило и без того многочисленные проблемы.

- Что случилось?

Вместо ответа де Гер сорвал со своего пояса флягу, выдернул пробку, сделал несколько глубоких глотков, а затем вылил оставшееся вино на землю.

- Анри, набери воды из ручья. После того, как принесешь флягу, раздобудь тряпок – желательно почище. Намочи их в ручье и принеси мне.

Я проследил взглядом за удалявшейся фигурой Анри. Потихоньку начинала доставать боль. Де Гер помог мне сесть, а затем стал беспощадно распарывать кинжалом мою правую штанину.

- Это была ловушка, Диего. С самого начала. Де Моржан специально заманил нас сюда. Точнее, тебя. А мы, точнее ты, дал себя заманить, как годовалый теленок.

- Ты… ты не ранен?

- Пара царапин, ничего серьезного. Твой сын тоже цел, только нос разбит. Он у тебя молодец – спас тебе жизнь.

- Значит, это он того в шею?

Я кивнул на труп охотника, который пытался меня заколоть.

- Да. А до этого он уложил Брелана – единым выстрелом из пистолета. Как матерый ветеран. Конечно, новичкам везет. Но он все равно молодец!

- Боже…

Я вспомнил недавний разговор с Анной – она не могла поверить, что я был всего на три года старше Анри, когда впервые убил человека. Сердце тут же схватило странным чувством, более всего похожим на досаду – я не для того столько лет служил Королю и ковал свою репутацию, чтобы моему сыну пришлось сражаться за свою жизнь еще до того, как у него усы начали расти.

- Рене, это я во всем виноват…

- Возможно. Это не важно. Мы отбились. Мы живы. Слышишь меня, Диего? Мы все еще живы, а эти твари мертвы или сверкнули пятками!

- Что с де Нийяком? Ты убил его?

- Нет, вломил по голове, как следует. Зуб за зуб.

Де Гер осклабился собственным словам, а потом опустил лицо к ране на моей ноге.

- Что там?

- Тебе повезло – прошла навылет. Судя по выходной ране, пуля не завертелась, не разорвалась. Все будет нормально. Сейчас с Анри тебя перевяжем, а к ночи тебя осмотрит лекарь. Как голова-то?

- Гудит.

- Само-собой. Но там ничего серьезного – просто разбили.

- А что с остальными убийцами?

- Двоих убил я. Двоих – Анри. Еще двое ушли – вряд ли мы их еще увидим. Ну и де Нийяк. Что будем с ним делать?

- Мне надо подумать.

- А, ну, думай-думай…

В следующие минуты Анри вернулся с водой и повязками. Я приложился к ледяной воде, а де Гер в это время без особенной пощады туго перевязал рану на ноге. Раздался слабый стон, и этот стон принадлежал не мне. Де Гер попросил Анри убрать кровь с раны на моей голове и перевязать ее. Анри кивнул с таким видом, будто для него это было обычное дело. Конечно, он не успокоился после всего, что было – это так быстро не отпускает. Просто сейчас были дела поважнее.

Наконец-то освободился от липкого кровавого плена мой правый глаз, и я смог увидеть, как де Гер единым рывком поднял на ноги растерянного и ошеломленного де Нийяка.

- Рене! Приведи его сюда.

Де Нийяка можно было убить. Он собирался выдать нашу гибель за исчезновение на охоте, мы могли поступить так же. Но это было бы ошибкой. Де Гер бесцеремонно поставил де Нийяка на колени передо мной и прижал лезвие кинжала к его горлу.

- Рассказывайте, шевалье.

- Что? Что вы хотите?!

- Ответ неверный.

Де Гер слегка надрезал кожу на щеке де Нийяка. Тот тонко взвизгнул, скорее от страха, чем от боли.

- Давайте я расскажу, как все было, а вы исправите меня, если я в чем-то ошибусь. И будьте аккуратны, шевалье – мы можем просто убить и бросить вас здесь. Вы ведь именно это хотели проделать с нами.

Де Нийяк на глазах сжимался и скукоживался до хнычущей массы, от которой доносилось:

- Я не виноват. Это не я! Меня втянули…

- Конечно, вы не виноваты. Наш общий знакомый бальи де Моржан использовал вас. Что он пообещал вам? Какую-то глупость, вроде одобрения местного общества?

- Д-да… У меня долги… вернее, не у меня, а у моего отца. Он был должен половине нашего общества. Даже прошлом барону де Сейяку… Я даже вам должен, черт возьми!

- И де Моржан обещал закрыть ваши долги, если вы проследите за тем, чтобы его убийцы выполнили свою часть сделки.

- Да.

Я помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес:

- Шевалье де Гер, отпустите нашего юного друга. Очевидно, что он почти такая же жертва интриг, как и мы.

Де Гер посмотрел на меня с сомнением, но потом едва заметно усмехнулся и отошел на пару шагов назад от де Нийяка. Впрочем, вряд ли у того появились какие-то шансы, если он захочет сделать глупость. Однако де Нийяк остался на месте.

- Послушайте, юноша, вы мне ничего не должны – это я заявляю, как барон де Сейяк. А то коварное злодеяние, в которое вас вовлек де Моржан, закрывает и все ваши долги перед ним. Как и долги кого-бы то ни было еще. Потом что бальи – преступник. И он ответит за свои преступления. С вашей помощью. Сейчас я отпущу вас. Вы вернетесь в свое поместье и перестанете общаться с кем-либо из местной знати, кроме тех, кто присутствует здесь сейчас, вплоть до момента, когда королевский ревизор отдаст приказ арестовать де Моржана. Это будет в конце осени.

- На самом деле, в течение месяца.

Эти слова прозвучали от де Гера. Я поднял на него взгляд, на который он, конечно, спокойно ответил. Мог бы хоть предупредить, что это он вызвал ревизора. Прочитав этот упрек в моих глазах, де Гер едва заметно пожал плечами, что могло значить что угодно на мой выбор. Я решил отложить этот разговор на другой раз и вернулся к де Нийяку:

- Вы слышали – через месяц де Моржан окажется под судом. И если вы думаете, что он откупится и отболтается, я могу уверить вас в обратном. Только не теперь. Когда дело пойдет, вы расскажете ревизору обо всем, что сегодня произошло. Если вы опасаетесь за свою безопасность, я приглашаю вас быть моим гостем – как видите, мы можем за себя постоять.

Однако если вы решите обмануть мои ожидания, и через месяц вдруг забудете о сегодняшнем дне… я вызову вас на суд чести. Если вы одолеете меня или если такой суд не состоится из-за разницы в нашем положении, вас вызовет на суд шевалье де Гер. Если вы выживете и после встречи с ним, вас будут вызывать офицеры Полка французской гвардии, пока не убьют. Это я вам обещаю.

Пока я говорил, де Нийяк молча смотрел в землю. Казалось, он даже не слушал, лицо его ничего не выражало. Неожиданно он посмотрел мне прямо в глаза:

- Вы не понимаете, да? Допустим, вы уничтожите де Моржана и спишете мои долги. Но остальные мне этого не простят. По их соображениям это предательство. Как я смогу здесь дальше жить?

Я хотел ответить ему, что он будет жить также, как и я. Но сдержался. Мы с ним не были в одинаковом положении – для меня здесь была лишь часть жизни и связей, а его жизнь и окружение Лимузеном исчерпывались. Впрочем, это можно было изменить.

- А что, если я предложу вам решение? Когда вы выполните свою часть уговора, я напишу рекомендательное письмо герцогу де Грамону, чтобы вас приняли в ряды французских гвардейцев. Я знаю, сейчас вам кажется, что это ниже вашего достоинства, но посмотрите на меня – верность, это новая честь. Наш Король справедлив, и он щедро вознаграждает тех, кто верно служит ему. Когда вы вернетесь сюда в блеске и славе выигранных битв, глупые неурядицы вашей молодости останутся в далеком прошлом. И, что я могу вам гарантировать, пока вы будете под знаменем Его Величества, вам будут не страшны все возможные интриги мелкого лимузенского общества.

Я старался не смотреть на де Гера – ему наверняка хотелось сказать пару слов о том, куда еще может привести верность. Но, слава Богу, он сдержался.

- Похоже, вы не оставили мне выбора, господин граф.

- Напротив, де Нийяк, мне кажется, что я открываю перед вами возможности, которые и не снились тем, кого сейчас вы так боитесь.

Я протянул свою руку, и де Нийяк после некоторых сомнений все же пожал ее.

***

После пробуждения я некоторое время пытался понять, где нахожусь. Что-то мерно скрипело, пахло сеном. Сон на этот раз совершенно ускользнул от меня, не оставив даже привкуса. К скрипу и запаху добавился разговор. Он, видно, шел и прежде, просто я не обращал на него внимания.

- …и он быстро смог сблизиться с Его Величеством. Не знаю, уж, как он обратил на себя внимание. Скорее всего, дело было в том, что почти все, кто окружал Его Величество в те дни, были намного старше, а ваш отец, пусть и был старше, но все же хотя бы помнил самого себя двенадцатилетнего. Кроме того, судя по всему, у Его Величества очень мало друзей. Есть сторонники, слуги, а друзей нет.

- Это неизбежно.

- Пожалуй. В общем, так наши пути с вашим отцом разошлись. Он остался с Королем, а я остался верен монсеньору герцогу. Тогда я думал, что он снова выбрал сторону проигравших, но оказалось, что он как раз был прав.

- Поэтому Его Величество дал ему титул?

- Думаю, да. Конечно, были годы службы и множество выполненных поручений. Но именно в тот момент ваш отец решил свою судьбу. Как, впрочем, и я свою.

- Нечестно…

- Почему нечестно?

- Вы оба продемонстрировали одну и ту же добродетель, но один был за это вознагражден, а второй – нет.

Де Гер усмехнулся.

- Не думаете ли вы, что я или он думали в тот момент о награде?

- Нет, я не это… ну, простите, шевалье…

- Не извиняйтесь. Вы правы – думали. Мы думали о своей пользе, но только она зависела не от того, на чью сторону каждый из нас встанет. А от того, насколько он сможет себя на этой стороне показать.

Ваш отец приходится племянником испанскому гранду, но стал бароном милостью французского короля. Более того, он сражался под знаменами Его Величества Филиппа IV, и, получается, перешел на службу к его врагу. Разве можно назвать это верностью?

- Он не виноват! Он не нарушал клятв!

- Спокойнее, шевалье, не разбудите его. Конечно, он не виноват. Я помню тот день – он осознанно встал на проигравшую сторону, потому что считал, что это его сторона. Да, он был юн, но это было решение мужчины, и вся его возможная спонтанность нашла свое искупление в жаре той схватки. Он не предавал испанского Короля, равно, как я не предавал Короля французского. Мы оба просто были собой, блюли себя. Добродетель, о которой вы говорите, заключается не в верности самой по себе, а в том, чтобы, служа разным господам, помнить, кто ты такой. И в конечном итоге служить себе и своей крови, не пороча себя, впрочем, бесчестием предательства и двуличия.

Анри не ответил на эти слова. Мне показалось, что я слышу, как он думает, пытаясь уложить слова де Гера в голове. Неожиданно вновь заговорил сам де Гер:

- Вы ведь знаете, что вас в действительности зовут в честь дяди вашего отца?

- Да. Просто никто здесь не пользуется именем Гарсия, поэтому меня зовут Анри.

- Вы никогда не спрашивали у вашего отца, почему он решил дать вам именно это имя? Почему, зная, что его придется переиначить на французский лад, он все равно окрестил вас именно Гарсией?

- Ну… нет, мы никогда не говорили с ним об этом.

- Давным-давно, когда я был немногим старше вас, у меня был похожий разговор с доном Гарсией. Это был великий человек, и часть его величия приходилась на его сдержанное красноречие. Все, что я сейчас описывал вам, он выразил краткой фразой: «Будь, кем хочешь. Но будь им до самого конца».

И он сам, и ваш отец, и я по мере сил старались жить в соответствии с этой мыслью. Я не отвернулся от монсеньора герцога, когда дела пошли ни к его пользе, и испил чашу опалы и обидного небрежения. Ваш отец взлетел на самый верх, туда, где дуют холодные ветра власти. Но это все не важно. Конечно, мне бы хотелось стать владетельным сеньором, а ваш отец готов, я уверен, голыми руками рвать глотки тех, кто рискнет покуситься на его положение. Но главное, что мы оба не предали самих себя.

- Хватит ворчать, дряхлый рыцарь!

Я решил все же заявить о себе. Не то, чтобы я не был согласен с де Гером, скорее, надоело слушать похвалы в свой адрес. Я попытался сразу сесть, но нога тут же напомнила о себе. Я зашипел от боли, однако все же завершил движение и ровнее умостился на тюке сена, который служил мне ложем во время пути домой в старой телеге, купленной в памятном трактире на перекрестке дорог.

- Давно вы не спите, господин граф?

- Пару минут.

Я не стал уточнять, какую часть их разговора мне довелось услышать. Огляделся по сторонам, затем протер глаза, окончательно прогоняя сон. Царили глубокие сумерки, и я даже не смог толком распознать местность. Только окончательно проснувшись, я понял, что даже под одеялом изрядно подмерз – осень была в своем праве. Кроме того, все еще стояла серая пасмурная погода – слава Богу, без дождя. Я попытался подтянуть к себе ноги и поплотнее укутался в одеяло.

- Где мы?

- Уже подъезжаем.

Де Гер даже не повернулся ко мне с козел. Анри же аккуратно наклонился ко мне из своего седла. Было очень странно смотреть на него снизу вверх.

- Все в порядке, отец? Вам подать что-нибудь?

- Нет, спасибо, Анри. Как ваши дела?

- Все хорошо.

Я заметил, как покраснело его лицо.

- Замерз?

- Немного.

Я улыбнулся ему и бросил взгляд на ночную дорогу, оставляемую телегой позади. Хотелось размяться и, наконец, согреться. А еще с приближением дома возвращались тяжелые думы. Перед мысленным взором возникло лицо Анны, искаженное родильными муками, а в носу поселился призрак запаха душной комнаты больного лихорадкой человека.

- Анри, не хвастай особенно тем, как ты справился в том лесу.

Я снова посмотрел на его лицо и успел заметить тень детской обиды, после чего, мысленно кляня себя, поспешно добавил:

- Ты молодец. Я горжусь тобой. Но твоей матери сейчас очень тяжело. Не стоит добавлять ей новых поводов для переживаний. Как считаешь?

- Да, отец, я понимаю.

Я заглянул в его глаза – кажется, он действительно понимал. А еще, кажется, его взгляд изменился за последние дни. Что же – это не было странно.

Знакомые огни мелькнули неожиданно. На самом деле, по ним еще нельзя было понять, что это огни именно моего поместья, но я почему-то сразу это почувствовал. Бросил взгляд на спину де Гера, а затем обратился к сыну:

- Езжай вперед, предупреди о нашем возвращении.

Анри слегка подогнал свою кобылу и тут же уехал вперед. Я успел крикнуть ему вслед:

- Если твоя мать спит, вели не будить ее!

Когда Анри отъехал достаточно далеко, чтобы наши слова перестали до него долетать, я обратился к де Геру:

- Почему ты мне не сказал?

- Ты про письмо в Париж?

- Да.

Де Гер еще замедлил коней, запряженных в телегу, хотя те и так шли небыстро. Он все еще смотрел на дорогу, поэтому я не мог видеть его лица.

- Я понял, что ты этого не сделаешь. Поэтому решил сделать это за тебя.

- А не сказал-то почему?

- Чтобы ты меня не отговорил. Будь моя воля, я бы вообще разобрался с этим хорьком так, что никакой ревизор бы не понадобился. Но такого ты бы точно не позволил.

- Потому что это беззаконие!

- А то, что он сделал, как называется?! Да ты вообще теперь имеешь полное право вызвать его на суд чести и нарезать тонкими ломтиками. Ну, хорошо, ты сейчас не сможешь этого сделать, но я могу биться за тебя.

- Вы разного достоинства, и он из «мантий».

- Да в гробу я…

Де Гер остановил себя и уставился куда-то в ночную тьму.

- Диего, я понимаю, что ты хочешь покоя, хочешь получить, наконец, то, чего у тебя никогда не было – мирный семейный быт в окружении любящих домочадцев. И я даже понимаю то, что ради этого ты готов спустить таким, как де Моржан, их низость. Но это стремление будто ослепило тебя – он же безостановочно вставляет тебе палки в колеса. То самое сказочное «общество», которое тебя, якобы, не принимает – это он и несколько его подпевал. Это кучка мразей, которые мешают тебе жить. Не говоря уже о том, что он действительно вор и крадет он в том числе у нашего Короля. У твоего Короля, Диего, то есть, и у тебя самого.

В словах де Гера была доля истины. Я понимал это. И все же я хотел сказать ему, что ради своего положения мне пришлось и еще придется терпеть и беззаконие, и произвол. А может быть даже придется самому быть их источником. Все, что угодно, чтобы Анри не пришлось заниматься тем, чем пришлось всю жизнь заниматься мне. Но на этом я оборвал свою мысль. Анри уже пришлось стать тем, кем был я. Я заговорил, не вполне желая этого:

- Мне страшно, Рене. Страшно так, как никогда в жизни не было. Поселившись здесь, вернувшись не на краткие дни, а на долгое время, я вдруг осознал, насколько все вокруг меня хрупкое. Насколько все, кого я люблю, уязвимы. И это чувство… оно живет со мной постоянно, бьется кровавой жилкой прямо у меня в голове. Ты говоришь, что я ослеп – да я не ослеп, я просто напуган до чертиков. Конечно, я боюсь не эту крысу, а… будто бы всего, самого течения жизни. И мне хочется, чтобы просто ничего не менялось.

- Так не бывает, Диего.

- Я знаю! Знаю... Спасибо, что выдернул меня из этого сна. Все будет хорошо – через месяц мы прижмем этого мерзавца так, что он не отвертится. А если все же он найдет себе друзей или родственников… кто знает, может быть, дойдет и до суда чести. Ты ведь со мной?

Де Гер повернулся ко мне.

- Конечно, Диего. Я помогу тебе завершить это дело. И я всегда прикрою тебе спину.

- Спасибо.

На лице де Гера, несмотря на едва уловимую улыбку, отразилась, однако, и сильная озабоченность. Я попытался найти его взгляд. Когда мне это удалось, он заговорил:

- Монсеньор герцог вызывает меня к себе.

Я отвернулся от него и откинулся на сене.

- Опять? Что на этот раз?

- Он едет в Польшу. Хочет стать королем этой страны. Ему нужны верные люди.

- Еще бы… Ты поедешь?

- А разве я могу отказаться?

- Конечно, можешь! Мне напомнить, что он ни разу не помог тебе после смуты, даже когда его собственная опала закончилась? Может, мне напомнить тебе, что это я, а не он хлопотал перед Его Величеством, чтобы тебе позволили присоединиться к походу во Фландрию? Наконец, это не он предоставил тебе кров и заботу, хотя для него это ничего не стоит – он может хоть сейчас купить тебе поместье в два раза больше и богаче моего!

- Да, все так, Диего. Но я отвечу на его зов.

Мне хотелось привести еще полсотни доводов против решения де Гера, но это не имело смысла. Он уже его принял.

- Но я помогу тебе завершить дела с де Моржаном.

- Ладно. Это можно…

- Девочка! У нас девочка родилась! Девочка!

Фигура Анри верхом на кобыле вырвалась из ворот. Он размахивал факелом и кричал от радости прямо в ночную тьму.

Я поднял растерянный взгляд на де Гера.

- Я поздравляю тебя, Диего.

Я толком не услышал его.

- Девочка? Девочка… Девочка!

Осознание, наконец, окончательно догнало меня. Я почувствовал, как по моему лицу растекается улыбка такая широкая, что я не был уверен, что вообще могу так улыбаться.

- Рене, у меня дочка родилась!

***

- Войдите!

Тяжелая дверь моих покоев отворилась, и на пороге появилась фигура Люки.

- Доброе утро, господин граф. Завтрак.

- Я сам собирался…

Я сел на кровати, неаккуратно пошевелил ногой и осекся от боли. Несмотря на то, что пуля прошла чисто, это все еще было серьезное ранение, которое, кажется, не угрожало моей жизни, но серьезно ее осложняло на довольно долгий срок. Еще в Сен-Ибаре удалось раздобыть приличный костыль, но пока что даже с ним передвигаться самостоятельно было тяжело. Я все равно собирался одеться и спуститься на кухню, а затем заняться текущими делами, подзапущенными за последние дни.

Впрочем, позавтракать можно было и в постели. Я сделал Люке знак подойти. На завтрак меня ждала яичница в хлебе и подогретое вино. То, что нужно. Неожиданно живот явственно заурчал, напоминая о том, что я давненько ничего не ел. Кажется, со вчерашнего легкого завтрака в трактире. Я отпустил Люку и уже хотел приступить к яичнице, но воспоминание об одной глупости заставило меня окликнуть повара:

- Постой, Люка! А чем все-таки закончились приключения Амори с яичницей?

Повар лишь пожал плечами:

- Не могу знать, господин граф. Он больше не приставал ко мне с этим. Но у нас уходило многовато яиц в эти дни, особенно учитывая ваш с молодым господином и шевалье де Гером отъезд. Полагаю, рисовальщик пытался хоть что-то в своей жизни сделать своими руками.

Я кивнул и отпустил Люку – теперь окончательно.

После завтрака я попытался встать и одеться. Встать получилось, но с трудом и через боль. Я дошел до своего рабочего стола и присел передохнуть. Как назло именно в этот неловкий момент в дверь снова постучали.

- Да!

Это была Жанна. Она пришла осмотреть рану и перевязать меня. По ее настоянию я попытался вернуться в постель. Но кроме настояния потребовалась еще и ее помощь.

- Ну, что скажешь?

- Все будет нормально, господин граф. Но лечиться придется долго. Лучше бы вам полежать, пока рана не затянется.

- Полежать? Здесь? Я же с ума сойду.

Старуха сочувственно развела руками.

- Я говорю, что вижу, господин граф. Может быть, доктор сможет посоветовать вам что-то, что позволит вам скорее встать на ноги. Если хотите, я могу послать за ним в город. Но… это пулевое ранение, господин граф – ему просто нужно дать время зажить.

- Ладно.

Я скрестил руки на груди и нахмурил брови, потом представил, как смотрюсь со стороны и едва не рассмеялся.

- Вот что. Вели тогда принести мне побольше свечей. Хотя, не утруждайся – лучше скажи Анри, что я хочу его видеть. Да, раз у тебя нашлось время на меня, значит с Анной и малышкой все хорошо?

- Настолько, насколько может быть после таких родов. Они обе отдыхают сейчас. Я могу сказать госпоже графине, что вы желаете ее видеть.

Я этого еще как желал. Вчера я лишь в щель приоткрытой двери увидел ее обессиленную фигуру. Де Гер придерживал меня за плечо, а я, отчаянно стараясь не шуметь, вглядывался в свечную полутьму, силясь рассмотреть черты лица жены. Затем тихий и будто бы невесомый шорох привлек мое внимание к небольшой деревянной колыбели. Через время я понял, что с того самого момента, как раздался шорох, перестал дышать, глубоко вздохнул, потерял равновесие и чуть не упал прямо в комнату, что неизбежно разбудило бы и Анну, и младенца. Слава Богу, де Гер крепко держал меня.

Я поднял взгляд на Жанну и понял, что она так и ждет моего ответа.

- Не стоит. Ей нужно набираться сил. Вообще, на меня можешь не обращать большого внимания, а на нее смотри во все глаза. Ты поняла меня?

- Разумеется, господин граф.

Спустя около получаса разглядывания потолка, я вновь услышал стук в дверь. На этот раз это был Анри.

- Как ваше здоровье, отец?

- Скучно. В остальном, все хорошо.

- Вы хотели меня видеть?

- Да. Присаживайтесь.

Анри почему-то чувствовал себя очевидно неловко. Он оглядывал мои покои так, как будто был здесь впервые. Разумеется, это было не так. Однако я попытался припомнить, чтобы хоть раз общался с ним именно в этой комнате, и не смог. Конечно, такое бывало. И не раз. Просто сейчас на память ничего не шло.

Он присел на краешек стула, стоявшего рядом с кроватью.

- Как там дела?

- Да, кажется, все в порядке. Я нигде не видел Амори. Кажется, никто не видел его с самого нашего возвращения.

- Но ночью я видел его.

- Да, я тоже. Ну, и не то, чтобы его кто-то прямо искал. Может быть, с раннего утра отправился гулять, а может быть, где-нибудь спит.

- Ладно, найдется. Вот что, Анри, мне тут строго наказали лежать и любоваться видом из окна. Я, конечно, нарушу этот наказ, как только смогу держаться на ногах без посторонней помощи, но в ближайшие несколько дней вы будете за меня. Мама, как вы понимаете, тоже будет занята своим восстановлением и вашей сестрой, так что все наше владение будет на вас. Справитесь?

Я увидел, как к его лицу подступила краска, но он изо всех сил старался держать достоинство. Небезуспешно.

- Да, отец, я не подведу вас.

- Конечно, не подведешь!

Я подкрепил свои слова улыбкой.

- Разумеется, я здесь, и в случае чего ты можешь обращаться ко мне. А теперь давай приступим.

Спустя около полутора часов Анри покинул мои покои, слегка покачивая отяжелевшей от новых забот головой. В действительности, значительная часть того, что я ему поручил, например, пополнение запаса дров, произойдет и само собой – мы с Анной много сделали для того, чтобы все работало без ежеминутного пинка – но мне было интересно, как он справится. В конце концов, когда-нибудь это все будет его. Подумав об этом, я обвел комнату взглядом, уставившись, в конце концов, в окно, за которым прохладный ветер играл с темно зеленым цветом под стальным небом.

Там, дальше должен был начинаться лес – Анри как-то говорил, что там хорошие грибы. А к лесу примыкала небольшая деревенька – как же ее? Люди там жили хмурые, но они однажды выручили Анну, когда нужно было набрать отряд для отпора разбойникам. А я в этот момент, как и всегда, был на другом конце страны, кажется, в Марселе.

День лениво тек, превращаясь в вечер. Раздался очередной стук. За дверью оказался растрепанный Амори с немного лихорадочным взглядом и накрытым мольбертом в руках.

- А тебя потеряли.

- Да? Ну, я работал. Позволите войти, господин граф?

- Я не в настроении сейчас позировать.

- Да? Ну, это ничего…

Амори зашел в комнату, так и не дождавшись моего разрешения, и начал устанавливать мольберт напротив ложа. Я собирался уже прикрикнуть на него, но он меня опередил:

- Я слышал, ваша охота прошла не вполне по плану. Очень жаль. Очень жаль… Я рад, что вы вернулись. В последние дни мне оставались мелкие детали, но что-то не получалось. Как будто бы с композицией было что-то не то. Поэтому пришлось немного переделать пару вещей. Хорошо, что с госпожой графиней и вашей дочерью все хорошо. Нам всем было тяжело от того, как тяжело приходилось ей. Мне даже кажется, что мои проблемы с композицией тоже были из-за этого…

- Амори, ты пьян?

- Нет, господин граф. Немного спать хочу.

Сказав это, художник без предупреждения сдернул покрывало с мольберта и отошел в сторону.

Первым делом я увидел подчеркнутую синим цветом фигуру Анны, склонившейся к колыбели, из которой будто бы исходило сияние. Сияния не было, просто светлое дерево резко выделялось на темном фоне, подчеркиваемое, к тому же, светом сразу нескольких свечей. Я вгляделся в чуть смазанное лицо Анны – будто бы она поворачивала голову. Одна половина лица подчинялась свету и была хорошо видна, а другая лишь намекала на свое существование. И все же это было ее лицо, и ее взгляд, брошенный на меня. Не на меня, лежавшего на ложе и смотревшего на картину, а на меня запечатленного в левой части полотна. Моя фигура была подсвечена горевшим очагом, на котором я – совершенно затрапезный, будто это был не парадный портрет, а зарисовка моего обычного утра – жарил на сковороде две небольшие рыбы. Рядом со мной стоял Анри, тоже будто бы только недавно проснувшийся. Я смотрел на него и одновременно указывал ему левой рукой на рыбу, словно рассказывая что-то. На заднем плане угадывалась, но не была четко очерчена фигура уходившего человека, и даже одного этого намека было достаточно, чтобы распознать в этой фигуре де Гера.

Я сам не заметил, как подался вперед. Нога отозвалась болью, но я лишь слегка отвлекся на нее. Сел на ложе боком и, немного неловко подпрыгивая на мягкой перине, придвинулся к картине.

- Открой окно. И свечу принеси.

Амори исполнил все, не сказав ни слова.

Некоторые части были изображены несколько условно – например, очертания моей дочери в колыбели. Другие же были прописаны с удивительным тщанием. Как ни странно, детальнее всего были прописаны жарившиеся рыбы. Я даже почувствовал их запах и жар, исходивший от нагретой сковороды. Мне захотелось к ним прикоснуться, но я остановил свой палец, когда до верхнего слоя краски оставалось не больше толщины волоса.

- А где яичница?

Я поднял взгляд на Амори, стоявшего и, будто бы, прятавшегося за полотном.

- Ну, я попробовал нарисовать ее раз-другой. Попытался с натуры. Это было не то. А потом я подумал, что раз не идет яичница, пускай будет что-нибудь другое. Думаете, стоило все же ее оставить?

- Да нет. Думаю, что и так пойдет.

Амори оставил меня только через час. Он хотел забрать картину, чтобы заключить ее в раму, но я попросил его оставить ее до завтра.

Сумерки все сгущались, и вскоре моими помощниками остались лишь свечи. И все же я продолжал рассматривать работу Амори, находя в ней все новые списанные с действительности детали. В определенный момент мне показалось, что полотно начинает двигаться, затем я почувствовал, как моя рука упала с колена – просто клюю носом.

В следующее мгновение, будто дождавшись, пока я окажусь между сном и явью, кто-то постучал в дверь.

- Войдите.

Почему-то мой голос прозвучал очень тихо, словно сам собой, помимо моей воли, испугался ночи. Дверь, тихо скрипнув, медленно отворилась, и я увидел Анну.

Потом что-то происходило, что-то сумбурное и очень искреннее. Ее руки и плечи, ее губы и запах ее волос. Я чувствовал себя стремительно молодеющим стариком.

Теперь она была в моих объятиях, и я вдыхал ее всю.

- Тебе уже можно вставать?

- Не знаю. Думаю, да. На самом деле, все было не так страшно. Легче, чем с Анри.

- Ты – умница.

- Это наша малышка – умница.

- А кто с ней сейчас?

- Жанна спит в последние дни в моих покоях. А спит она очень чутко – я едва прокралась.

Я почувствовал, что улыбаюсь и поцеловал Анну.

- И так. Что с тобой случилось?

- Несчастный случай на охоте.

- Судя по всему, ты планировался на роль трофея.

- Откуда ты…

- Я – твоя жена. Кроме того, мне де Гер рассказал, когда я припугнула его слезами. Что ты намерен делать?

- Обрушить на де Моржана всю мощь гнева Его Величества.

- А получится?

- Думаю, да. Де Гер уже почти все для этого сделал.

- Хм… ладно. Если что, помни, что кроме меча всегда есть яд.

Я опустил взгляд на нее и увидел ее макушку у своей груди – какие же причудливые и сложные вещи порой творились в ее голове.

- Как Анри пережил все это?

- Превосходно. Он лично… в общем, ты хотела, чтобы мы сблизились на этой охоте, и это произошло.

- Ну и хорошо.

Следующие минуты прошли в молчании. Рано или поздно мне или самому Анри придется рассказать о том, что он убил двоих человек. Но не сейчас. Не сегодня.

- Это та картина, которую все это время писал Амори?

- Да, это она.

- Мило.

- Мило? И все?

- Ну, и странно еще. Совсем не парадный портрет. Ну, и, может быть, я не вижу чего-то из-за полутьмы. А что там такого?

- Мы.

Анна ничего не ответила, но я почувствовал, как ее объятия стали крепче. Я ответил. Через время в голове вдруг забился странный мотивчик. Навевавший чувство легкой печали, но в то же время очень теплый. Затем к мотиву добавились нелепые слова, вдруг выскочившие из меня неловким напевом:

- Яичница-болтушка, о, милая моя, как мне нравятся твои ножки…

Анна подняла на меня взгляд, а потом прыснула от смеха.

- Какая милая глупость. Откуда ты ее взял?

- Не знаю, наверное, услышал где-то.

***

Сентябрь 2024-го года.

Ваш Мещанин.

Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.