Смертью храбрых. Часть 3
***
Феро пришел через десять минут и принес список роты. Лануа пробежал список глазами и задал давно интересовавший его вопрос:
- Я пересчитал бойцов во время построения. По моим подсчетам вас должно быть тридцать семь, а вас тридцать три – где еще четверо?
- Простите, господин коммандан, но вы ошиблись с расчетами – нас тридцать шесть с капитаном Мишо.
- В таком случае помогите мне, Феро: по словам капитана Мишо к утру одиннадцатого ноября в строю оставалось сорок три человека плюс трое тяжелораненых. Восьмерых раненых отправили в Реймс, значит, вместе с Мишо вас должно быть тридцать восемь.
- Сан-Стефан и Д’Юбер умерли от кровопотери к одиннадцати часам.
Огюстену послышалось некоторое озлобление в словах лейтенанта.
Простите, Феро, я не знал об этом.
Усач кивнул, а Лануа продолжил:
- В таком случае, где же еще двое ваших солдат?
- Полковник Борель приказал выделить двоих человек для похоронной команды.
«А мне полковник Борель сказал, что все уже похоронены, впрочем, если они закончили вчера вечером, возможно, их оставили в Сент-Омере на ночь или отрядили еще куда-нибудь.»
- Вы не знаете, когда они вернутся?
- Нет, господин коммандан.
Это было плохой новостью – чем больше подписей удастся собрать Огюстену, тем внушительнее будет смотреться его прошение. Но больше, чем отсутствие двоих бойцов, Лануа беспокоил сам лейтенант Феро – он так и не смог найти для себя верный способ начать допрос этого человека. Для коммандана было важно спровоцировать лейтенанта на откровенность, а доверия он в колючем взгляде Феро не видел. Наконец, Огюстен решил начать с самого важного:
- Правда, что вы год назад на себе принесли раненого капитана Мишо в госпиталь?
На лице лейтенанта появилось удивление, впрочем, быстро сменившееся равнодушием. Его голос звучал глухо:
- Это вам Мишо рассказал, господин коммандан?
- Нет, доктор Бодлер. Не рассказал мне Мишо и о том, что именно вы держали на мушке курьера, пока капитан писал записку полковнику Борелю. Зато он рассказал мне, как вы не дали ему застрелиться.
Вот теперь Феро действительно удивился. Он внимательно оценивающе посмотрел на Огюстена.
«Прямо как Борель.»
Лейтенант достал свою трубку и начал ее набивать, через мгновения он, спохватившись, спросил:
- Разрешите, господин коммандан?
- Разрешаю. Капитан действительно отказался вас выдавать, а я не собираюсь помещать свои беспочвенные умозаключения в дело без лишней необходимости. Я бы даже больше сказал: будь моя воля, я бы и Мишо из дела извлек.
- То есть, вы считаете, что он невиновен, господин коммандан?
- А вы считаете, что он должен быть расстрелян за то, что сделал?
Огюстен решил и дальше разрывать дистанцию, провоцируя лейтенанта на проявление чувств. Лицо Феро помрачнело. Он машинально прогладил усы двумя пальцами и после этого ответил:
- Конечно я не хочу, чтобы Анри расстреляли, но только что же здесь можно сделать?
- Для начала расскажите мне о ваших с ним отношениях.
- А что тут скажешь? Анри – мой друг. Мы с ним оба с первого дня войны. Только я в армии дольше – еще с девятого года. Вадаи, Марокко, теперь вот Франция.
Феро грустно улыбнулся.
- Как же вышло, что Мишо выше вас по званию?
- Просто вы мой дисциплинарный лист не видели, господин коммандан. Повезло, что я заканчиваю войну хотя бы в том же звании, что и начал.
- Понятно. Как бы вы охарактеризовали Мишо?
- Трудно давать друзьям оценку, господин коммандан.
- И все-таки.
- Тогда я характеризую его, как своего друга и боевого товарища. Анри молчун – совершенно не любит пустые разговоры. Очень стойкий – несколько раз такое было, что рота готова была рассыпаться, а он хоть бы что. Скромняга – не загордился, как офицером стал, не отдалился от нашего брата. Ест, что и мы, вином не обвешивает, от пуль не прячется – за Анри я бы пошел в ад, и многие ребята тоже. Очень смелый. Я тоже не трус, но когда он во время наступления Нивеля , чтобы поднять нас в атаку, снял обмотку, вылез из траншеи, стянул сапог и начал камушек вытряхивать прямо под огнем… я бы так не смог. А ведь он тогда даже капитаном еще не был – капитана Марсо убило в то утро и как то сразу стало понятно, что кроме Анри из лейтенантов никто командовать не сможет. Он не трус, господин коммандан.
- Я знаю, Феро.
Установилось молчание. Огюстен обдумывал следующий вопрос. Наконец, он спросил:
- У Мишо есть семья?
- Нет, своей нет. Анри говорил, что его родители умерли, еще когда он был ребенком. Его со старшей сестрой воспитала подруга матери. Она тоже уже умерла, а сестра со своим сыном живет в Лорьяне. Жены у Анри нет. Он говорил, что оставил подругу, когда уходил в армию, но, насколько я знаю, они перестали переписываться еще до войны. Хотя точно сказать не могу, а врать не хочу. Как я уже говорил, Анри – молчун.
- А во время войны он ни с кем не сблизился? Во время лечения или на перекомплектовании в тылу?
- Насколько я знаю, нет. Так то, если оказывались в какой-нибудь деревне, по крестьянкам шастал, но не больше других. Помню, была одна женщина, которой он приглянулся – мы тогда почти месяц в тылу стояли после Соммы – так она ему потом полгода писала. Говорил, что звала к себе после войны. Он отвечал вроде, но, насколько я знаю, ничего из этого не вышло. Я тогда даже разозлился на него немного – хорошая женщина была, а Анри упустил, а точнее, вовсе не гнался. Кто бы меня к себе звал после войны.
Лейтенант замолчал и сделал глубокую затяжку. Огюстен решил сменить тему:
- Расскажите о ночи с десятого на одиннадцатое ноября, Феро.
- В одиннадцать вечера приехал полковник Борель с припасами.
***
Завтрак ничем не отличался от ужина, разве только вина Пежо позволил отряду поменьше. Никаких указаний насчет того, сколько им предстоит простоять в Жоншери не было, поэтому этот день мог выйти вполне похожим на вчерашний. Капрал даже желал этого – ему нравилось гостить здесь. Нравились эти поля и эти люди: спокойный и основательный господин Дюкур, его дочь Николет, которую Жюлю с момента своего пробуждения удалось увидеть лишь единожды. Кроме отсутствия золотоволосой девушки темных пятен на этом прекрасном августовском утре не было, и настроение Пежо грозило поднять его тело под потолок.
- Позвольте спросить, господин Дюкур, а почему ваша дочь не составляет нам компанию?
Пежо надеялся, что его вопрос прозвучал достаточно невинно, но лукавый взгляд старика развеял его надежды:
- Николет пошла к подруге. Та только вчера днем вернулась из Нанси, и Николет планирует замучить ее расспросами.
Жюль кивнул – он был раздосадован, но не хотел этого показывать. Вместо этого капрал сконцентрировался на еде.
———
Они ехали по вражеской территории уже больше двух часов. За это время всадникам дважды пришлось вступать в перестрелку с отрядами французских солдат. В итоге Франк был легко ранен в руку. Несмотря на это, Майер решил продолжать задание, и сейчас, по его прикидкам, они углубились во французские поля уже километров на двадцать.
«Ротмистр сказал, что рассчитывает на двадцать-двадцать пять километров. После того, как пройдем через ту деревеньку, можно будет задуматься о возвращении.»
Жоншери приближалась к егерям, но разглядеть, есть ли кто-нибудь на деревенских улицах, пока было нельзя.
Когда отряд обогнул небольшой холм, Майер совершенно внезапно для себя практически наехал на французского солдата то ли стоявшего в карауле, то ли просто случайно оказавшегося здесь. Француз был удивлен не меньше лейтенанта, но реакция у него оказалась хуже, поэтому Майер успел выхватить саблю и ударить сверху вниз. Он был почти уверен, что не убил противника, но не собирался останавливаться – достаточно было и того, что тот осел на землю. Лейтенант махнул подчиненным рукой, приказывая двигаться за ним, а сам пустил Аякса в галоп. «Все, за этой деревней – разворачиваемся.» – Майер был выбит из колеи внезапной встречей, а лицо его горело непонятным жаром. Лейтенант не забыл о словах ротмистра Крипке, велевшего сторониться деревень, но хотел закончить задание эффектно. Аякс ускорился, и теплый воздух начал хлестать всадника по лицу. Майер широко улыбнулся – именно ради этого он и выбрал кавалерию.
——--
- Где Арамитц? Что-то давно его нет.
- Да где же давно, капрал? Всего минут двадцать.
- А он вообще сказал, зачем уходит?
- Сказал, что хочет прогуляться.
Пежо выругался про себя – недисциплинированность бывает разной. Есть дети, которые все время пытаются привлечь к себе внимание, шумят и совершенно не хотят усваивать то, что им говорят. Другие же, напротив, ведут себя тихо, сторонятся внимания окружающих, но все время пребывают в своеобразном состоянии, которое капрал для себя парадоксально определял как рассеянную сосредоточенность. Такие дети могли часами смотреть в окно, искренне наслаждаясь пейзажем и запоминая его в мельчайших деталях, но при этом совершенно не обращали внимания на слова учителя. Рядовой Арамитц давно не был ребенком, но эта черта – всецело предаваться мечтательности и созерцанию в ущерб дисциплине и собранности – была свойственна ему в высшей степени.
Размышления Жюля прервало появление в дверях юной Николет. Капрал в очередной раз засмотрелся на игру солнечных лучей в волосах девушки, поэтому не сразу обратил внимание на ужас, искажавший черты ее лица.
- Пруссаки! Папа, пруссаки идут!
После слов Николет в доме на мгновение установилась тишина столь всепоглощающая и абсолютная, что каждый мог услышать биение сердец всех, кто его окружал. Но лишь через один нестройный стук время вновь вернулось к своему неумолимому бегу. Пежо вскочил на ноги, не обратив внимания на опрокинутый по пути бокал вина.
- В какой стороне?!
Николет рыдала, уткнувшись в грудь своего отца, на лице которого появилась изрядно состарившая его тревога. Девушка была не в состоянии ответить. Капрал подошел и аккуратно, но настойчиво повернул ее к себе:
- В какой стороне, Николет?
- С в-востока.
- Сколько их?
- Я н-не знаю, они на лошадях… Они убьют нас!
- Нет, Николет, не убьют.
Капрал отпустил девушку и обернулся к своему отряду. Тренировки последних дней не прошли даром, и солдаты, вместо того чтобы опешить от паники, приводили свое оружие в боевое состояние.
- Порто, де Сийег – окно. Без приказа не стрелять. Бац – страхуешь меня у двери.
Шарль испуганно кивнул, а флегматичный Порто устроился у окна, передернув затвор винтовки. Самый старший по возрасту де Сийег сделал Пежо знак глазами, указав на Дюкуров. Жюль понял его жест.
- Господин Дюкур, вам лучше перейти в подвал.
- Нет времени, капрал, они уже здесь.
Порто был прав: вход в подвал был со двора, причем, как раз с той стороны, с которой уже подъезжали к дому всадники в серых мундирах.
- Ложитесь и прикройте головы.
-——-
Альберт Майер увидел фигуру Жюля в тот самый момент, когда капрал крикнул ему: «Стой!» Рефлексы сработали быстрее разума, и лейтенант выстрелил в направлении Пежо, не целясь, но ему повезло – Жюля отбросило назад и развернуло на полкорпуса. Пуля вошла в левое плечо капрала, попала в кость и разлетелась на разрушительные осколки. Пежо смог отдать приказ стрелять, успел сам выстрелить в Майера, но не попал, а после этого завалился на пол. Шарль Бац перехватил тело Жюля и оттащил его от дверного проема. За это время де Сийег и Порто успели сделать по два выстрела каждый. Три пули попали в Майера: две вошли в живот, не оставляя лейтенанту никакого шанса, но это было не важно, так как самая первая пуля, выпущенная де Сийегом, попала точно в лицо Майеру, убив его на месте. Лишь в этот момент Морж Олли открыл огонь, направив своего коня к Аяксу, на котором начал заваливаться назад погибший лейтенант. Заммер и Шанцковский поддержали Мюллера и смогли прикрыть его, но Олли немного не успел перехватить падающее тело Майера. Морж сразу понял, что не успеет поднять труп с земли. Он схватил повода напуганного Аякса и начал отводить коня назад. Маузеры егерей были значительно скорострельней французских винтовок, поэтому де Сийег и Порто почти не имели возможности высунуться. Шарль улучил момент и выстрелил в Моржа из-за дверного проема. Мюллер почувствовал, как его правое бедро ожгло огнем, но у Олли не было времени на боль. Он постарался подогнать Аякса, обернулся и увидел, что большая часть отряда следует за ним. Последними отходили, отстреливаясь, Заммер и Нагельсманн. На левом боку коротышки Нагельсманна расплывалось бурое пятно. Мюллер пришпорил своего коня и крикнул двоим егерям, прикрывавшим отход: «на восток!» После этого Морж сконцентрировался на том, чтобы без приключений выбраться из деревеньки. Олли надеялся, что Заммер и Нагельсманн смогут их догнать.
С момента, когда Пежо окликнул Майера, прошло сто тридцать семь секунд. Светило жаркое солнце, где-то далеко на востоке собиралась летняя гроза, в полях зрел урожай, теплый ветер весело трепал волосы мертвого юноши оставшегося лежать на пыльной деревенской улице. Начавшийся август обещал быть очень жарким.
***
Габриель Феро, лейтенант.
Рассказ Феро в общем совпадал с тем, что ранее рассказывал капитан, но в правдивости Мишо Огюстен не сомневался с самого начала. Его куда больше интересовало отношение Феро к произошедшему, поэтому, когда лейтенант начал рассказывать о появлении курьера после восьмого штурма, Лануа позволил себе его перебить:
- Как вам кажется, Феро, девятая атака могла оказаться успешной?
Лейтенант прогладил усы двумя пальцами, что, как успел понять Огюстен, означало задумчивость.
- Могла, господин коммандан. У нас были хорошие шансы опрокинуть бошей. Нойвиль рассказал, что единственный их пулемет разбит, а без него мы бы просто задавили их числом.
- При каких потерях?
- Ну, трудно судить. Мы видели, как боши ушли с позиции, и их было человек десять. Учитывая, что мы бы наступали, скорее всего, потеряли бы человек пятнадцать убитыми и ранеными. При условии, разумеется, что боши вели бы себя так, как они вели себя всю ночь.
«И не смущает его, что тогда в роте осталось бы двадцать-двадцать пять человек.» – за время разговора Огюстен успел понять, что Феро был настоящим профессиональный солдатом, а не простым призывником. Об этом говорила и история службы лейтенанта в колониях.
- Что вы имеете в виду, когда говорите о поведении бошей? То, что они берегли патроны?
- Нет, господин коммандан, то, что они не отступали и не сдавались в плен.
- Почему, как вам кажется, капитан Мишо отказался от атаки?
- По той же причине, по которой попытался застрелиться, когда курьер сообщил о перемирии. Господин коммандан, я в армии всю свою взрослую жизнь. Я настолько привык мерить жизнь военными мерками, что для меня солдат – это винтовка, штык, пара сапог и каска. Так я вижу и себя самого.
Анри не такой и никогда таким не был. Для него солдат – это нерожденные дети, покинутые семьи, искалеченные судьбы. Это не значит, что он щадил нас. Это значит, что он не хотел губить нас просто так, по нелепой прихоти начальства. Поэтому, что бы ни думали об этом офицеры в полку, начиная с полковника Бореля и заканчивая вами, господин коммандан, Мишо – лучший командир, под началом которого я служил, после, разве что, полковника Дакса.
Феро рассчитывал, очевидно, на то, что его слова разозлят Лануа и даже подкрепил их довольно дерзким взглядом, но наткнулся на полное равнодушие на лице Огюстена и успокоился. Лануа решил вернуться в то утро:
- Мишо действительно впал в истерику после того, как не смог застрелиться?
- Я бы не сказал, что Анри истерил, скорее, ненадолго потерял контроль, хотя это было ему совершенно не свойственно. Я испугался, что он начнет делать глупости. К сожалению, я оказался прав.
- То есть вы считаете, что Анри совершил глупый поступок?
Лануа не заметил, как назвал капитана Мишо по имени.
- Разумеется, господин коммандан.
- Что вы имеете в виду, Феро?
- Анри попытался застрелиться – я могу это понять. К счастью, я успел ему помешать. Я привел его в чувство, но когда курьер передал приказ Фош… маршала Фоша, Анри снова потерял контроль и высказал все, что думает о маршале Фоше и его приказе, равно как и обо всех маршалах и приказах. Это я тоже понимаю, хотя некоторые выражения стали для меня открытием, а некоторые я даже не смог понять. Анри – бретонец, наверное, говорил по-своему. Так или иначе, самого маршала Фоша в нашей траншее не было, и он не смог оценить старания Анри, а мы бы никому не рассказали о том, что наш капитан ненадолго потерял контроль. Тем более, что у многих в головах, да и на языке тоже вертелись не самые добрые слова в адрес командования. То, что он отказался исполнить приказ… я изложил вам свои соображения по этому поводу. Но зачем же он решил написать полковнику? Зачем так явно выставил свое неподчинение?
На этот вопрос коммандан знал ответ:
- Потому, что считал это единственно правильным.
- И кому легче от его расчетов? Он ничего никому этим не доказал, а себя подставил. Еще и мне груз на душу положил.
- Тогда почему вы помогли ему?
Феро поднял на Огюстена лицо, на котором застыла злоба, смешанная с печалью и, даже, некоторым отчаянием:
- Потому, что он попросил об этом. Он подошел, положил руку мне на плечо и сказал: «Габриель, ты всегда был хорошим другом, хорошим товарищем. Помоги мне в последний раз. Можешь ненавидеть меня. Но только в этот момент, сейчас, будь на моей стороне.» У меня эти слова до конца жизни на сердце выжжены, господин коммандан.
- И вы согласились.
- Да, согласился.
- Вас кто-нибудь видел?
- Да, Фламель, когда приходил сообщить, что Сан-Стефан и Д’Юбер преставились, но вопросов он задавать не стал.
- Во сколько это было?
- Не знаю точно, около половины одиннадцатого.
Уже в четвертый раз за время разговора Феро с каким-то надрывом и даже озлоблением произносил имя лейтенанта Д’Юбера. Это не имело прямого отношения к делу, но Огюстен уступил своему немного бесцеремонному любопытству:
- Феро, вы будто злы на лейтенанта Д’Юбера?
Лейтенант в очередной раз провел пальцами по усам.
- Зол? Да, пожалуй, вы правы, господин коммандан, я зол на Армана. Невыносимый сукин сын даже умер раньше меня, как будто на зло! Теперь я никогда не смогу доказать ему, что он был не прав.
- В чем не прав?
- Да во всем, господин коммандан! У нас с Арманом были совершенно различные взгляды на все составляющие жизни, кроме чувства долга, верности и еще, быть может, кулинарии. В старые времена не обошлось бы без дуэли. Вечно чистенький, вежливый, спокойный, как и Анри. Только с Анри черта с два поспоришь – он взглянет так, что сразу станет ясна бесперспективность затеи в чем-то его убедить. А Арман сам в спор лез все время.
Этот наивный дурак полагал, представьте только, господин коммандан, что эта война или, как он ее называл «война войн», должна стать последней в истории. Он говорил, что люди, насмотревшись содеянного, поймут, что война – худший способ решения дипломатических проблем, и в будущем будут избегать ее, как огня. Арман всерьез утверждал, что в сердце солдата, кем бы он ни был, родится страстное желание мира, которое должно уберечь его от насилия.
Я вот заглядываю в свое сердце и не нахожу там «страстного желания мира». Только бой барабана, окопную грязь и желание продолжать.
Причем, ладно бы он просто болтуном был, так нет же – под Артуа Арман пулю за меня получил. Собой меня закрыл, господин коммандан, а ведь за полчаса до этого мы до хрипоты шептали друг на друга. Я должен был подставить свою грудь под тот штык – не успел.
Вы знаете, господин коммандан, у меня нет дома, кроме армии, нет семьи, кроме моих солдат, и нет друзей, кроме Мишо и Д’Юбера. Один из них уже успокоился под слоем промерзшей земли, а второго на днях расстреляют. Я положил на алтарь победы в «войне войн» все, что у меня было, но не чувствую сладость этой победы. Арман был прав в том, что эта война уникальна – даже победа в ней на вкус как плесневелая трофейная галета.
Феро замолчал, оставив, наконец, свой измученный ус в покое. Огюстен не посмел перебить то, что так походило на исповедь, прекрасно понимая, что далеко не каждый день у лейтенанта Феро есть возможность исповедаться. Тем более, что теперь он не сомневался в лейтенанте:
- Феро, а что если я скажу вам, что Мишо еще можно спасти?
В листе, который Огюстен планировал приложить к прошению, появилась первая подпись.
***
Амаду Диарра, солдат.
- Назовите ваше имя.
- Амаду Диарра, господин коммандан.
Голос здоровенного, черного, как смоль, негра ожидаемо оказался низким. Огюстен пробежался глазами по списку личного состава и нашел в нем целых двух Диарра.
«Мишо упоминал, что первая атака захлебнулась из-за того, что Диарра уронил пулемет. Он имел в виду этого или другого?»
- Вы хорошо говорите по-французски, Диарра?
- Я все понимаю и почти все могу сказать, господин коммандан.
- Вы родились во Франции?
- Нет, господин коммандан, я родился далеко – в стране Вассулу – еще до того, как белые люди победили ее.
«Вассулу? Кажется, это на территории нашего Судана. Хотя в этих африканских названиях черт ногу сломит.»
- Как вы оказались во Франции?
- Я хотел воевать, господин коммандан.
- А зачем?
- Дома мало еды и нельзя стать богатым, а во Франции еды много и много богатых.
- Но вы, наверное, прибыли вместе со своими земляками?
- Нет, господин коммандан, из моей деревни был только я.
- Я имел в виду, что вы приплыли с другими чернокожими.
- Да, господин коммандан. Нас называли сложным словом… не помню. Там были только чернокожие, но у всех были французские флажки.
- Так как же вы оказались в 701-м полку?
- Когда мы приплыли, нас везли в другое место на… поезде. Мы ехали недолго, но из тепла попали в холод. То место называлось… Ипр, вроде бы. Там было очень холодно, смертельный туман «Газ» везде и ничего не было понятно. Многие из тех, с кем я ехал, погибли, а выживших отправили служить с белыми. Меня и еще троих чернокожих послали сюда.
Огюстен не сдержал грустный смешок – эти люди оказались чертовски далеко от дома при том, что, скорее всего, не очень понимали, за что именно они сражаются и умирают.
- Вы знаете, за что мы воевали, Диарра?
- Нет, господин коммандан. Я был очень удивлен, когда оказался на… фронте. Белые воевали с белыми. Я даже не сразу смог понять, кто из них француз, а кто бош. На листовке наши враги выглядели как чудовища, а оказались обычными белыми, только говорили на другом языке.
- Вы знаете, что значит слово «бош»?
- Да, господин коммандан, это название белых, с которыми мы воевали.
- Не совсем так, Диарра. Это не настоящее их имя. На самом деле их зовут «германцы», а «бош», это прозвище.
Диарра кивнул. Огюстен испытывал определенную симпатию к этому здоровяку, поэтому решил попытаться объяснить ему смысл прошедшей войны:
- У вас дома бывают войны, Диарра?
- Да, господин коммандан, все время. Только не такие большие и страшные. Хотя, когда я был маленьким, была большая война с белыми, но она все равно была намного меньше этой.
- А за что у вас ведутся войны?
- За землю, за богатство, за скот. Еще чтобы показать свою храбрость.
«Не отнять, не прибавить.»
- Ну, мы тоже сражались за это, Диарра.
На лице солдата появилось недоуменное выражение:
- Разрешите спросить, господин коммандан?
- Да.
- Я много посмотрел землю, на которой живут белые – она не очень хороша. Много воды, но слишком холодно. Часто лежит… снег. Поля слишком маленькие для скота. Зачем воевать за такую землю, господин коммандан?
- Потому что мы на ней родились, Диарра.
- И все, господин коммандан?
- Да, и все.
Негр медленно кивнул, будто решив для себя давнее противоречие, а затем сказал:
- А капитан Марсо показывал нам листовку. На ней была изображена белая женщина с винтовкой в руках. Она была одета так, как белые женщины не одеваются. Капитан Марсо говорил, что мы воюем за нее, и я сильно удивился – неужели столько мужчин будут сражаться за всего одну женщину. Значит, капитан Марсо говорил неправду?
- Не совсем. Так белые видят свою страну, Диарра. Мы смотрим на эту женщину и видим в ней нашу землю, наших матерей, жен и дочерей. Так видят почти все белые – боши, например, тоже изображают свою страну женщиной. Капитан Марсо не врал вам.
- Эти женщины – Богини белых людей, господин коммандан? Я думал, что Бог белых, это мужчина, который висит на странном дереве без ветвей.
- Да, их можно назвать богинями. Во всяком случае, они все время требуют жертв. На самом деле у белых много богов, Диарра, просто Мужчина, который висит на дереве – самый главный и самый сильный. Ему очень легко поклоняться и очень тяжело любить.
- Почему тяжело?
- А ему это не нужно. Ему вообще ничего не нужно – ни поклонение, ни жертвы. Он уже все, что мог, сделал и теперь только смотрит за нами со своего дерева и горько плачет потому, что мы совсем не делаем то, чему он нас учил.
- Тогда зачем белые… поклоняются ему?
- Из благодарности. Он показал нам дорогу в Царство Небесное, но пройти по ней нам все равно придется самим.
- И что, все белые верят, что на небе есть целая страна, господин коммандан?
- Не все, но очень многие. Тут дело в том, что эту страну нельзя увидеть, Диарра. Она находится не в самом небе, а в сердце человека.
- То есть, в сердцах белых находится целая страна?
- Не только у белых, у вас тоже есть. Вообще у всех.
- И у бошей?
- Да, у них тоже.
Лицо солдата было задумчиво. Наконец, он развел руками и сказал:
- Простите, господин коммандан, но я не все могу понять.
- Ну, да. Не переживайте – я тоже.
Установилось молчание. Огюстен обратился к своей памяти – подобный разговор у него был лишь раз, еще до войны. Луиза капризничала, не желая идти в церковь, и Лануа долго объяснял ей, зачем столько людей туда приходит. Кажется, в тот раз получилось поэтичнее.
- На той листовке рядом с женщиной, но ниже нее была нарисована голова старого белого мужчины. Он тоже Бог?
Вопрос Диарра вернул Огюстена к действительности. Он попытался представить, кто мог быть изображен рядом с Марианной.
- Этот мужчина носил белый галстук?
Видя непонимание на лице солдата, Огюстен попытался показать, как выглядит галстук-бабочка. В итоге он просто оторвал лист бумаги и сложил в форме бабочки.
- Да, кажется, у него был такой.
- Тогда это, скорее всего, был президент Пуанкаре.
- А что это значит?
- Это… вождь, что ли… да, можно так сказать – это главный вождь.
- То есть, этот мужчина – вождь всех французов?
В словах Диарра явственно читалось сомнение.
- Мне кажется, что он плохой вождь, господин коммандан.
- Почему?
- Ну, хороший вождь сам ведет воинов в бой, а я этого мужчину видел только на картинке. Вот капитан Мишо – хороший вождь, хотя ему мало лет. Но у белых людей очень много вождей.
Солдат невольно напомнил Огюстену, что он здесь не для теологии. Коммандан обругал себя и вернулся к работе:
- А почему вы считаете капитана Мишо хорошим вождем?
- Потому, что он смелый, заботится о своих воинах, с ним мы часто побеждаем. Раньше он был просто опытным воином, как лейтенанты Феро и Нарзак, но потом капитан Марсо погиб, и капитана Мишо сделали вождем. Он не самый сильный - я мог бы победить его, но белые ценят ум намного больше, чем силу. Его все уважают – он хороший вождь.
- Вы знаете, что он в беде?
- Я знаю, что он уехал к полковнику Борелю. В какую беду попал капитан Мишо, господин коммандан?
- Его хотят убить, Диарра.
Негр вскочил, опрокинув стул.
- Кто?! Боши?! Мне сказали, что война закончилась!
- Успокойтесь, Диарра. Нет, не боши. Его хотят убить французы.
Недоумение на лице солдата было столь выразительным, что могло служить иллюстрацией к энциклопедической статье посвященной этому чувству.
- Как французы могут хотеть убить капитана Мишо? Вы уверены, что это не переодетые боши?
- Да, я полностью уверен в этом, Диарра. Они считают, что Мишо – трус.
- Нет, они ошибаются, господин коммандан! Капитан Мишо не трус. Он могучий воин, один из самых храбрых, кого я видел. Он очень любит Францию и не может быть трусом.
- Я тоже так считаю и хочу ему помочь.
Диарра сделал резкий рывок к двери со словами:
- Вы знаете место, где капитан Мишо есть?!
От волнения солдат начал заговариваться, а его акцент стал более отчетливым. Огюстену пришлось немного повысить голос:
- Поставьте стул и сядьте, Диарра. Мы не можем сейчас ехать к нему. Есть другой способ помочь – напишите здесь свое имя.
Лануа подвинул лист для подписей к неохотно вернувшемуся на место здоровяку. Диарра посмотрел на лист с недоверием:
- Господин коммандан, как же мое имя может спасти капитана Мишо от смерти?
- Здесь пишут свои имена те, кто не хочет, чтобы капитана убили. Чем больше здесь будет имен, тем проще будет убедить людей, которые хотят убить Мишо в том, что он не трус. Понимаете, Диарра?
Негр медленно кивнул, но потом поднял глаза на Огюстена, и в этих глаза стоял настоящий ужас:
- Господин коммандан, я не умею!
- Что не умеете?
- Писать свое имя.
- Как же вы записались добровольцем?
- Я просто назвал свое имя, а… офицер его записал.
Лануа прикинул варианты и решил рискнуть:
- Значит, мы поступим так же, Диарра.
Огюстен написал имя солдата, стараясь, чтобы подпись отличалась от его собственного почерка. Коммандан сомневался, что кто-то всерьез будет сверять их, но все же характерную «а» постарался сгладить. Получилось немного коряво, но это было даже к лучшему. Диарра сидел, понурив голову, и Огюстен попытался его подбодрить:
- Не расстраивайтесь, вы сделали для капитана Мишо все, что могли.
- Я поговорю со всеми ребятами и попрошу их тоже написать свое имя. Они согласятся – все уважают капитана Мишо.
- Не стоит, Диарра, я сам их попрошу. Мне все равно нужно с ними со всеми поговорить. Надеюсь, вы правы, и они подпишут.
***
Гюстав Камбронн, капрал.
- Нет, я не буду это подписывать.
- Почему?
- Не хочу, господин коммандан.
- Извольте отвечать нормально, Камбронн!
- Я считаю, что капитан виновен и должен понести наказание.
- Вы знаете, что наказанием является расстрел?
- Да, господин коммандан.
Капрал Камбронн был одного с Огюстеном возраста. Левая половина его лица была изуродована шрамом рассекающим бровь, отчего та казалась надменно вздернутой. Капрал был вторым человеком, который отказывался подписывать прошение. Первый апеллировал к тем же доводам, что и полковник Борель и делал это с тем же непробиваемым упрямством. Коммандан потратил на него почти сорок минут, но так и не смог переубедить. Теперь Лануа собирался переубедить Камбронна, но сначала ему нужно было установить мотивы капрала:
- Вы считаете капитана трусом?
- Нет, капитан Мишо – храбрый солдат.
- Тогда почему вы хотите, чтобы он был расстрелян за трусость?
- А я не хочу, чтобы он был расстрелян за трусость – я хочу, чтобы он был расстрелян за то, что дал бошам уйти.
- Что вы хотите сказать?
Камброн положил руки на стол и сложил их замком. Огюстен инстинктивно немного отодвинулся назад, сохраняя дистанцию. Капрал заговорил:
- Меня с детства научили всегда доводить дело до конца, господин коммандан. Устал, забыл, отложил на завтра – все это лишь оправдание для губительной лени. Тут вот многие расплылись, как чернила на бумаге, размечтались, что война кончилась. Глупцы не понимают, что самая страшная ошибка, которую мы можем допустить, это дать бошам выжить. Мы должны уничтожить их полностью, превратить их страну в пустыню и обезопасить, наконец, себя от этой угрозы с востока.
- Вы хорошо осознаете свои слова, Камбронн?
- Да, господин коммандан. Я говорю о полном уничтожении и о справедливом возмездии. Мы должны были пойти в девятую атаку в то утро и, если бы она не принесла успеха, мы должны были бы атаковать и десятый, и одиннадцатый раз – столько сколько понадобится для того чтобы истребить всех бошей засевших в окопе и…
Огюстен расхохотался.
- Господин коммандан, я разве сказал что-то смешное?
- П-п-простите, Камбронн, анекдот вспомнил! Я вот что хотел спросить, а вот вы говорите: «полное уничтожение», «истребить всех бошей»… вы вообще как себе это представляете? Вас к утру было сорок человек в строю, большая часть ранена, и вы, в общем, не так уж сильно выделялись в этом смысле на фоне всего остального фронта. Допустим, вы истребили всех бошей в том окопе, потеряв еще человек пятнадцать. Что бы вы делали дальше? Продолжили бы наступление? Перенесли бы войну на территорию Германии?
- Да! Если бы я принимал решения, мы бы уже форсировали Рейн! Мы бы заставили бошей заплатить за то, что они сделали с нашей страной!
- Да, и потерпели бы сокрушительное поражение на подступах к Берлину. Хотя знаете, капрал, я даже переоцениваю наши силы – мы бы и Дюссельдорф не взяли.
- Вы не верите во французскую армию, господин коммандан?
- А вот этого не надо, Камбронн! Если бы я не верил во французскую армию, я давно бы сидел дома, обкалываясь морфином и читая иллюстрированные журналы!
Капрал, как видно, не в полной мере понимал недостаток своего положения, а потому продолжал упорствовать:
- Но ведь германская армия разгромлена…
- Да. Именно поэтому вы всю ночь не могли взять одну единственную оторванную позицию, имея полное превосходство в численности и снаряжении. Германская армия отступила, Камбронн. Не сбежала, не побеждена, не сломлена, а именно отступила, и я с самого момента перемирия непрестанно молюсь, чтобы Фошу с Пуанкаре хватило ума не нарушить его.
Это я даже не говорю о том, что, если мы сделаем, как вы хотите, Камбронн, каждая немецкая женщина, старик и ребенок станут солдатами германской армии и тогда… Господи, спаси нас всех. Будет хуже, чем в Русскую кампанию, капрал. Тогда у людей было меньше огнестрельного оружия на руках. Впрочем, что-то мне подсказывает, что я вас не убедил.
Камбронн больше не спорил, а лишь молча кивнул.
- Значит, вы не будете подписывать прошение о помиловании капитана Мишо?
- Нет, господин коммандан. Разрешите идти?
Когда за капралом закрылась дверь, Огюстен еще раз рассмеялся. Со стороны это походило на истерику, возможно потому, что это и было истерикой, но со стороны никто не смотрел. Камбронн был одним из тех забавных персонажей, которых Лануа частенько приходилось встречать за годы войны. Правда, обычно они держались на расстоянии от передовой.
«Ничему людей жизнь не учит! Физически уничтожать бошей он собрался. Как и в четырнадцатом – уверенность, что немцы с чего-то жутко нас боятся, что они пигмеи какие-нибудь и непременно разбегутся в стороны стоит лишь пару раз пальнуть в воздух.»
***
Себастьян Нойвиль, сержант.
- Вы немец?
- Прошу прощения, господин коммандан, но я не могу однозначно ответить на этот вопрос.
- Как так?
- Дело в том, господин коммандан, что родился я немцем, а когда учился в школе, считался французом. Потом началась война, и я на некоторое время снова стал считаться немцем. Несколько человек за время войны странным образом находили во мне еврейские черты, но после того, как я получил Воинскую медаль, основной версией моего происхождения вновь стала французская.
Молодой парень лет двадцати двух обезоруживающе улыбнулся. Еврейская версия происхождения сержанта Нойвиля рассыпалась при взгляде на черты его лица, зато немецкая лишь укреплялась. Огюстену понравилось то чувство юмора, с которым сержант об этом рассуждал, и он захотел еще немного поиграть в эту игру:
- А вы сами как считаете, Нойвиль?
Сержант указал на свой шеврон:
-На мне эта форма, господин коммандан. На моих братьях по оружию тоже.
Огюстену определенно импонировал этот молодой человек с белесым шрамом, переходящим с правой щеки на шею.
- Господин коммандан, ребята говорят, что вы собираете подписи для капитана Мишо – я хочу, если можно, тоже подписать.
- Разумеется. Но прежде у меня будет к вам пара вопросов, Нойвиль. Капитан Мишо говорил, что вы видели как был поврежден пулемет бо… противника. Это правда?
Сержант улыбнулся, услышав оговорку Лануа, но не стал ее комментировать.
-Да, я видел, как капрал Бюкар прострелил кожух охлаждения немецкого MG, о чем и доложил капитану Мишо при первой же возможности.
- Опишите, при каких обстоятельствах вы видели, как капрал повредил пулемет.
Сержант достал папиросу и вопросительно посмотрел на Лануа:
- Разрешите, господин коммандан?
Огюстен кивнул.
- Мы заходили с правого фланга. Я, Бюкар, лейтенант Д’Юбер, Матье и Молинаро. Основные силы вместе с капитаном Мишо заходили слева. Было еще совсем темно, да и туман, поэтому удалось подобраться достаточно близко к немецкому окопу, прежде чем по нам открыли огонь. На последних пятидесяти метрах нас уже встретили, но не густо – пулемет работал по остальным. Насколько я помню, именно тогда погиб Матье. Не повезло – попали в голову. Мы залегли в воронке метрах в десяти. Я, Молинаро и лейтенант бросили гранаты. Молинаро в этот момент подстрелили в руку. Пока противник не пришел в себя после гранат, мы прошли последние десять метров и оказались уже в траншее. Капитан приказал обезвредить пулемет, поэтому мы сразу начали продвигаться в ту сторону, откуда слышался его треск. Я работал дубинкой впереди вместе с лейтенантом – у него был револьвер и нож. Откуда-то сбоку на нас свалился здоровяк с ножом и маузером. Он ударил Молинаро гардой ножа по лицу и успел дважды или трижды выстрелить ему в живот, прежде чем лейтенант застрелил его – Молинаро погиб на месте. В этот момент немцы пришли в себя и контратаковали нас втроем врукопашную. Все начало происходить слишком быстро, чтобы я смог это даже осознать, не говоря уже о том, чтобы что-то запомнить. Могу сказать только, что мне оцарапали левую руку и неглубоко порезали левое же плечо. Лейтенант Д’Юбер получил штыком в живот и выглядело это очень скверно, а у Бюкара было разбито в кровь лицо. Лейтенант сказал, что прикроет нас, а капрал пошел вперед. До пулеметной точки оставалось метров двадцать. Пулеметчик работал в одиночку. Я выстрелил ему в спину, но, как оказалось, не убил. Бюкар подбежал к пулемету и три раза выстрелил в кожух из винтовки, после этого решил погнуть ствол и начал бить по нему прикладом. Неожиданно пулеметчик вскочил, вцепился в капрала и откинул в сторону. После этого он смог поднять пулемет – тот был на сошках, а не на станке – и ударил им Бюкара несколько раз как дубиной. Я все жал на спусковой крючок, но винтовку заклинило. В итоге я отбросил ее и подбежал к капралу и навалившемуся на него пулеметчику. Тот парень был уже мертв, поэтому я стащил его с Бюкара и попытался поднять того на ноги. Капрал был ранен, он с трудом поднялся и, опираясь на меня, смог идти. Когда мы уже почти дошли до лейтенанта Д’Юбера, Бюкару попали в спину – он погиб. Я поднял лейтенанта, который, то терял сознание, то приходил в себя и попытался нести его. Шагов через десять я упал и дальше тащил его за собой по земле. Так я оттащил его в поле довольно далеко от позиций немцев, потом обессилел, но к счастью нас нашел младший лейтенант Делло и привел помощь.
Сержант замолчал. Черты его лица обострились, взгляд был уставлен в несуществующую даль, а шрам оказался заметно глубже, чем Лануа показалось раньше. С момента начала своего рассказа Нойвиль постарел лет на десять и стал почти одного возраста с Огюстеном.
***
Робер Моррас, солдат.
- Что-нибудь еще, Моррас?
Сухой невысокий мужчина, перешагнувший сорокалетний рубеж, сидел с задумчивым лицом. У Огюстена не было больше вопросов к солдату Моррасу, подпись тот тоже поставил, но отчего-то не спешил уходить.
- Солдат, вы меня слышите?
- А? Простите, господин коммандан, я задумался.
Моррас быстро посмотрел на Лануа и неуверенно спросил:
- Господин коммандан, разрешите поделиться?
- Чем поделиться, Моррас?
- Мне тут пришли в голову кое-какие соображения, пока я отвечал на ваши вопросы.
- Ваши соображения имеют отношение к делу?
- Лишь косвенное, господин коммандан.
У Огюстена не было времени на соображения Морраса, но ему не хотелось обижать этого маленького человека, на лице у которого было написано городское происхождение и академическое образование, а на груди нашлось место знаку За ранение.
- Только быстро, Моррас.
- Конечно, господин коммандан. Давно, еще до войны, я читал книгу по германской и скандинавской мифологии. Среди прочих занимательных историй там нашлось место описанию конца света. Они называли его Рагнарек. С днем Рагнарека связано много интересных легенд, но мне вспомнилась одна из них. Согласно мифу, в Рагнарек, когда чудовища и великаны будут биться с богами, смелые воины, попавшие после смерти в Вальгаллу – чертоги богов – выйдут из ее врат, чтобы сражаться на стороне богов и все погибнут.
Я уже не раз за последнее время задавал себе вопрос, господин коммандан: отчего германцы не отступали? Почему продолжали отбивать наши атаки? Весь последний год все прекрасно знали, чем закончится война, в том числе и немцы. Только это не имело для них никакого значения. Я рассказывал вам о том, что видел той ночью и неожиданно нашел ответ на свой вопрос – люди, противостоявшие нам, увидели Рагнарек. Осознанно или нет, они восприняли этот бой как неизбежный, как последний. Немцы не отступали потому, что не видели в этом смысла – если весь мир рушится, бегство не спасет жизнь.
- Но ведь они христиане, а не язычники, Моррас. Большинство из них, скорее всего, даже не знает об этой легенде.
- Вы правы, господин коммандан, но только собственную кровь не обманешь. Мы ведь тоже уподобились величайшим героям нашей культуры, даже не осознавая этого. Разве когда под Марной мы держались из последних сил, не был каждый из нас подобен Роланду? И какая разница, что сам Роланд известен далеко не каждому из нас?
Но, как часто бывает, господин коммандан, отвечая на один вопрос мы тут же оказываемся перед новым: человек, который пережил конец света… как он теперь воспринимает мир? Что для него человеческая жизнь после того, как он увидел гибель богов? Простите, господин коммандан, я иногда становлюсь занудным.
***
Габриель Лукени, солдат.
- Нет.
- Во-первых: добрый день. Во-вторых: назовите свое имя и звание. В-третьих: извольте обращаться к старшему по званию согласно уставу. В-четвертых: я еще ничего у вас не спросил и не могу понять, на какой вопрос вы отвечаете.
Вошедший солдат был смуглым и темноволосым. Лицо его было угрюмо, а взгляд исподлобья, которым он смотрел на Лануа, в прежние времена стал бы поводом для порки плетьми.
- Габриель Лукени. Господин коммандан. Нет, я не подпишу прошение за Мишо.
- За капитана Мишо. Ваше звание?
- Солдат. Будто можно дослужиться до офицера не имея денег и связей, господин… коммандан.
- О том, как становятся офицерами, вам лучше спросить у лейтенанта Феро, а со мной я вам настоятельно рекомендую больше таким тоном не разговаривать, Лукени. Садитесь и объясните, почему вы не хотите подписывать прошение.
Огюстену уже доводилось сталкиваться с таким отношением нижних чинов. Обычно оно являлось следствием либо пораженчества, либо левачества. Оба явления командованием армии беспощадно подавлялись, и Огюстен, в общем и целом, вынужден был согласиться с такой практикой, особенно после того что произошло в России.
- Я не обязан вам ничего объяснять, господин коммандан. Вы властны над моим телом, но не над моей совестью...
- Сядь, я сказал!
Лануа решил сразу обескуражить наглеца. Замысел Огюстена сработал – Лукени стушевался и сел на стул.
- Слушай меня внимательно: если ты продолжишь разговаривать со мной в таком тоне, мне не потребуется применять свою власть ни к твоему телу, ни к твоей совести. Все, что мне потребуется сделать, это вызвать на приватный разговор лейтенанта Феро или Нойвиля, или Фламеля, или Делло, или Диарра – поверь, выбор у меня большой – и изложить им твое бесценное мнение о них, о нашей армии и о капитане Мишо. Догадываешься, что с тобой произойдет, стоит мне уехать?
- Ничего! Если мы все встанем и перестанем слушаться глупых приказов...
- Ты что, совсем тупой, парень?! Ты сколько на передовой?
- Побольше, чем вы!
Лануа с трудом подавил гнев и не стал бить солдата по лицу. Действие укола совсем закончилось, и у Огюстена не было ни малейшего желания выслушивать бредни какого-то сопляка. Единственная причина, по которой он все еще не вышвырнул Лукени из комнаты, заключалась в том, что коммандану по-прежнему нужно было как можно больше подписей, а солдат, несмотря на свою наглость, не производил впечатления человека несгибаемого.
- Значит так: ты, ублюдок, даже примерно не представляешь, сколько времени я провел на передовой, и если ты еще раз позволишь себе подобное поведение, я напишу на тебя рапорт.
Лукени зло улыбнулся при упоминании рапорта.
- А ты зря улыбаешься. Ты, наверное, решил, что я буду требовать для тебя расстрела, и ты как мученик вознесешься… куда вы там, коммунисты, возноситесь? Нет, я потребую для тебя каторги, и поверь – мой рапорт удовлетворят. В кандалах в Гвиану отправишься. Малярийных комаров будешь оскорблять, а не братьев по оружию. Еще раз: сколько тебе лет?
Угроза, похоже, возымела действие, потому что Лукени больше не дерзил и сидел, опустив голову и уставившись на свои руки. Голос его звучал подавлено и глухо:
- Двадцать один.
- Господин коммандан!
- Двадцать один, господин коммандан.
- Так, уже лучше. Как давно ты на фронте?
- Призван в марте, господин коммандан.
- Сразу определен в 701-й полк?
- Да, господин коммандан.
- Что ты знаешь о капитане Мишо?
- Что он офицер, который гнал нас как скот на пулеметы бошей!
- А ты не подумал своим камамбером, почему твою точку зрения на роль капитана Мишо больше никто не разделяет?
- Потому что они слишком забиты и запуганы такими, как он!
- Нет, потому что они, в отличие от тебя, знают капитана Мишо. Знают, что он на фронте с первого дня, знают, что до звания капитана Мишо поднялся с самого низа и никаких особых связей или денег у него нет, иначе не нуждался бы он в вашей и в моей помощи. Знают, сколько у него наград и за что они получены. А еще они знают, что капитан сейчас под арестом именно за то, что отказался, как ты выразился: «гнать вас как скот на пулеметы бошей». Поэтому ты подпишешь прошение, Габриель.
- Нет, не подпишу! Не подпишу! Не подпишу! Из моего взвода выжило пять человек, двое тяжело ранены! Все это было совершенно бессмысленно – кто-то должен понести за это наказание!
- Подпишешь, Габриель. Потому что, если ты не подпишешь, я построю роту и передам твоим сослуживцам содержание нашей беседы, и провалиться мне сквозь землю, если я солгу хоть в чем-то!
- Вы обещали нам, что разговоры останутся в секрете!
- И мне будет тяжело пережить муки совести от нарушения данного слова. Только тебе это уже не поможет.
Через две минуты Лукени пулей вылетел из комнаты, не забыв оставить свою роспись.
***
Огюстен Лануа, коммандан.
Огюстен провел нехитрые подсчеты – на листе стояли двадцать девять имен. Он поразмыслил немного и добавил на бумагу свое имя – тридцатое. Двое солдат из похоронной группы вернулись в обед и тоже прошли через коммандана. Он потянулся до хруста в спине. Голова раскалывалась, нога ныла все сильнее, голод ощущался совершенно явственно, как и желание не общаться с людьми хотя бы пару часов, но Лануа был доволен – он проделал хорошую работу.
***
- Нет, нет, нет, нет, нет! Черт, сколько крови!
Николет подбежала к раненому капралу, как только стихла стрельба. Когда началась перестрелка, отец повалил ее не пол и закрыл собой. Сразу после первого выстрела девушка на мгновение смогла поднять голову и увидела, как рядовой Шарль оттаскивает тело Пежо. Душа Николет ушла в пятки. Она захотела завыть во весь голос, но отец прижимал ее к полу так сильно, что девушке едва хватало воздуха для дыхания. Николет хотела рвануться к Жюлю, но и этому ее отец не позволил случиться. В первый момент Николет показалось, что капрал убит, поэтому увидев, что он лишь ранен, девушка радостно вскрикнула. Только кровь все никак не останавливалась.
Пуля, выпущенная Майером без всякого прицеливания, попала в кость, разлетелась на несколько осколков и превратила область вокруг левой ключицы Жюля в кровавое месиво. Но Николет не видела этого. Не видела юная крестьянка и того, что платье ее все было в крови молодого капрала, равно как и сандалии, даже на лбу и щеках было множество красных потеков. Николет видела только его молочно белое лицо.
Кто-то появился рядом с ней. Девушка всмотрелась в черты этого человека и поняла, что это рядовой Шарль. Южанин плакал. Плакал навзрыд, в мгновение ока превратившись из бравого солдата в восемнадцатилетнего юношу, которым он и являлся. Николет немного отстраненно подумала, что ее глаза совершенно сухи, хотя душа разрывается от чувства, которому более всего подошло бы слово «обида».
Девушке было обидно, что у нее так и не будет шанса узнать, есть ли у молодого капрала хоть какие-нибудь чувства к ней. Она так и не узнает, как он целуется, умеет ли он ухаживать, нежен ли он в постели, станет ли он хорошим мужем и отцом. Николет видела все совершенно явственно: обрывочные свидания, неловкость первых прикосновений, церковную полутьму, лица их общих детей и осенний парк, в котором они будут гулять, когда состарятся. Не менее явственно видела она и свинцовый занавес, навсегда скрывший этот волшебный спектакль от ее взора. Николет было очень обидно, что он не останется погостить еще хотя бы на один день.
Жюль неожиданно открыл глаза и посмотрел прямо на нее. Глаза цвета грозового неба пронзали хрупкую телесную оболочку девушки и заглядывали прямо в ее сметенную душу. Он улыбнулся, тратя на это свои предпоследние силы, и потратил последние на то чтобы сказать:
- Как солнце…
Капрала Жюля Пежо больше не было на этом свете, а Николет Дюкур все еще была здесь. Она позволила себе поцеловать его навсегда замолчавшие губы и поднялась на ноги.
Девушка оглядела лица окружавших ее мужчин. Господин Дюкур был хмур, а кожа на его лице будто истончилась, мгновенно состарив отца Николет. Лицо де Сийега было бесстрастно, но несло на себе печать глубокой усталости. Шарль совершенно по-детски шмыгал носом – он больше не плакал. Порто попытался отвернуться от ее взгляда, отчаянно делая вид, что снаружи, где остался лежать еще один юный мертвец, происходит что-то значительно более важное, чем внутри. Заглянув в глаза каждого, Николет произнесла очевидность, которую все же необходимо было произнести, как бы тяжело это не было:
- Господа, Отечество в опасности. Война началась.
***
Первые признаки того, что случилось нечто значительное, Огюстен заметил на подъезде к гауптвахте. У распахнутой настежь двери толпилось человек пять, среди которых Лануа заметил плешивую голову доктора Бодлера. Тяжелое опасение заставило коммандана выскочить из автомобиля, стоило Безю лишь начать тормозить. Он даже не обратил внимания на нещадно запротестовавшую ногу.
Двое часовых встали смирно. Двое санитаров прошли в дом, а Бодлер повернулся к Лануа.
- Что там, доктор?
- Капитан Мишо застрелился, господин коммандан.
Огюстен рванулся вперед. Коммандану очень хотелось перейти на бег, но теперь боль напомнила ему о себе своими стальными объятиями. Лануа начал падать и если бы доктор не поймал его, обязательно испачкал бы свой мундир в ноябрьской грязи. Огюстен посмотрел на Бодлера снизу вверх, и взгляд его был по-детски беспомощным, но уже через мгновение коммандан дернулся, пытаясь встать:
- Пустите меня, Бодлер!
- Не стоит вам этого видеть, господин коммандан.
- Черт возьми, выполнять!
Доктор помог Лануа встать и отошел в сторону, пропуская его внутрь. Ноги не слушались Огюстена, а каждый шаг давался ему с таким трудом, будто он только лишь учился ходить.
Коммандан вошел в дом, прошел в дальнюю комнату, в которой суетились над какой-то темной грудой два санитара.
- Выйдите.
- Господин коммандан…
- Выйдите, я сказал!
Когда санитары вышли, Огюстен оглядел комнату – со вчерашнего дня ничего не изменилось. Лишь появилось нечто бесформенное, в чем Лануа отчаянно не хотел признавать тело капитана Мишо. Он подошел к этому бесформенному и встал на колени, потому что боль не позволила бы ему надолго наклониться или сесть на корточки.
В правой руке капитана все еще был зажат револьвер, а остекленевший взгляд был направлен в потолок. Мишо сработал наверняка – выстрел был не в голову, а в самое сердце.
- Что же ты мне соврал?
Лануа задал этот вопрос вслух, но не услышал своего голоса. Он протянул руку и закрыл глаза капитана. С бледного лица Мишо наконец-то сошло сердитое выражение. Огюстен смотрел на него минуту, а затем еще одну. Наконец он отвел взгляд и часто заморгал – в эти две минуты он совсем забыл, что глаза не должны оставаться сухими.
«Нужно работать. Давай! Нужно работать несмотря ни на что.»
Лануа постарался оценить обстановку и не нашел никаких следов борьбы. Коммандан внимательно осмотрел одежду вокруг раны и нашел следы горения, а значит, выстрел был произведен в упор. Само положение тела капитана тоже говорило, что он действительно сделал все сам. Огюстен аккуратно взял револьвер из окоченевшей руки Мишо и откинул барабан. Как он и ожидал, барабан был пуст, если не считать одной единственной гильзы. Теперь оставался только один вопрос.
Огюстен знал ответ на этот вопрос, и это знание, смешавшись с разочарованием и болью, разбудило в нем гнев. Лануа с трудом встал, сделал большой глоток вина из полупустой бутыли, стоявшей на столе и, не оглядываясь, вышел из комнаты, оставив капитана в полном одиночестве.
- Вы старший караула, сержант?
Юного Белльона сменил высоченный широкоплечий сержант с подбородком похожим на молот. Пусть Лануа пришлось задирать голову, чтобы смотреть сержанту в лицо, тон, которым он задал вопрос, вызвал в глазах здоровяка настоящий ужас.
- Да, господин коммандан.
- Ваше имя?
- Сержант Перрен, господин коммандан.
- Сержант Перрен, я спрошу только один раз, и если ваш ответ мне не понравится, вас привлекут к ответственности за дачу ложных показаний офицеру Жандармерии. Перрен, полковник Борель сегодня посещал арестанта?
Вопреки ожиданиям Огюстена, сержант ответил сразу и даже с некоторым облегчением:
- Да, господин коммандан, посещал. Он ушел где-то за полчаса до того, как капитан Мишо… застрелился. Более того, господин полковник знал, что вы будете спрашивать о нем, и приказал передать вам его приглашение на ужин.
Огюстена разрывало изнутри от злости. Он развернулся и захромал в том направлении, где был штаб полка. Доктор Бодлер попытался встать на пути у Лануа, но, увидев его предупреждающий взгляд, благоразумно отошел в сторону, лишь спросив:
- А что именно вы намерены сделать, господин коммандан?
- Понизить себя в звании.
***
Гнев Огюстена намазался тонким слоем на неблизкую и болезненную дорогу в штаб, но полностью не исчез. Где-то в глубине души он понимал, что уже ничего не изменит и угрожать полковнику глупо, бессмысленно, а самое главное – нечем. Все теперь было бессмысленно, поэтому Лануа сделал единственное, в чем мог найти смысл всегда – он помолился.
- Вы убили его, полковник Борель.
Полковник был в своем кабинете и чистил трубку. Огюстен не смог отказать себе в желании разозлить Бореля, чем бы это для него не кончилось. К разочарованию Лануа, полковник ответил абсолютно спокойным голосом:
- Нет, коммандан, капитан Мишо убил себя сам.
- Вы дали ему револьвер!
- Да, Лануа, я отдал офицеру его табельное оружие. Садитесь, а то упадете.
Огюстен вынужден был согласиться на предложение полковника. Когда коммандан сел, Борель продолжил:
- В прошлую нашу беседу вам удалось убедить меня, что расстрел это немного чересчур. Капитан Мишо был отличным солдатом и не заслужил, чтобы его запомнили как труса, даже несмотря на его малодушие. Поэтому сегодня мы с капитаном побеседовали, и я предложил ему следующий вариант: он делает то, что должно офицеру, допустившему непростительную ошибку, а я отзываю свой рапорт, спускаю историю на тормозах и позволяю Мишо сохранить звание и репутацию. Более того, я лично буду ходатайствовать, чтобы его сестра получала пенсию по потере кормильца – Мишо сказал, что у нее нет семьи, кроме него, и принял мое предложение только при этом условии. Так что ваша работа выполнена, Лануа.
- А я ведь мог его спасти.
- Не начинайте, Лануа. Как бы вы его спасли?
- Я собирался подать прошение о помиловании подписанное солдатами его роты.
- Разрешите взглянуть?
Огюстен не видел причин скрывать эту бумагу от Бореля. Тот внимательно прочитал ее и сказал:
- Жаль, что так вышло. Подобную преданность не так-то просто заслужить. Я, например, не уверен, что в схожей ситуации за меня просило бы столько людей.
- Да, жаль. Столько людей хотело спасти ему жизнь, а он все равно мертв.
- Это война, Огюстен, вам ли не знать, что на войне люди умирают. Мишо погиб как воин, сохранил свою честь, отчего же вы не можете удовлетвориться этим?
- От того, что вы спасли его честь, а я хотел спасти его жизнь.
Полковник отложил трубку и пристально посмотрел на Огюстена.
- А для чего вы хотели спасти его жизнь, Лануа? Вы не хуже меня знаете, что такое долг. Во время нашего разговора Мишо рассказал мне, что у его сестры есть сын, но нет мужа – так бывает. Не важно, кем рожден человек – гораздо важнее, кем он вырос. Племянник Мишо вырастет, зная, что его дядя был героем, настоящим защитником Родины, который своей жизнью оплатил право нашей страны на существование.
Когда с востока в следующий раз подует немирный ветер, когда грянет следующая война, племянник Мишо окажется на развилке между мужеством и желанием уцелеть. Для Франции будет лучше, если в этот момент он вспомнит о человеке, который не дрогнул и не отступил, а не о том, кто был расстрелян за трусость и неподчинение.
Огюстен окинул взглядом фигуру полковника и понял, что проиграл.
- Вы точно сможете замять это дело, господин полковник?
- Да. Официально Мишо пал в бою утром одиннадцатого ноября во время неудачной атаки на позиции противника у Верт-Равине. Я клянусь вам, что именно это будет написано в личном деле капитана и в письме, которое я напишу его сестре.
Огюстен кивнул и задумчиво произнес:
- Пал смертью храбрых...
Борель грустно улыбнулся и вернулся к трубке. Коммандан встал, отдал честь и попросил разрешения идти.
- Что бы вы сами не думали, Лануа, я рад, что судьба свела нас, пусть и оппонентами. Надеюсь, вы сможете вернуться к мирной жизни. Зайдите к доктору – хватит мучиться. Ваш зелено-коричневый цвет лица пугает даже меня.
Огюстен не стал заходить к доктору – сегодня он хотел помучиться. Следующие несколько часов коммандан методично напивался в своем номере. Он специально взял с запасом, чтобы у сознания не было никаких шансов. Две бутылки лежали на полу опорожненными, а третья была пуста на треть, но столь желанное забытие все не посещало его измученную душу, хотя восприятие и стало прерывистым, дробя реальность на отдельные осколки.
В один момент Огюстен понял, что испачкал руку в саже от нерастопленной печки, стоявшей в углу комнаты. Что ему потребовалось в печи, Лануа не знал. В левом кармане мундира коммандан нащупал презабавную вещицу. Во всяком случае, она вызвала у него улыбку. Огюстен поднес к глазам отрез ткани с рукава немецкого кителя. Он провел по ткани двумя пальцами испачканной руки, оставляя четкий черный след. Сходив к печке за новой порцией сажи, Огюстен принялся методично закрашивать крапивово-хлопковый треугольник черным цветом. Стоило коммандану закончить, как милостивое небытие все же накрыло его с головой.
***
Вопреки всякой логике, похмелье было вполне терпимым, а после того как доктор Бодлер сделал ему утренний укол, настроение Огюстена смогло оторваться от дна и теперь уверенно всплывало на поверхность. Автомобиль вновь весело подпрыгивал на прифронтовых ухабах, направляясь к Аррасу.
Проезжая мимо военного кладбища, Лануа вновь увидел священника и двоих солдат рядом с накрытым покрывалом телом.
- Остановите здесь, Безю.
- Так точно, господин коммандан.
Огюстен выбрался из машины и побрел в сторону похоронной команды. Могила была уже выкопана, и священник собирался проводить маленькую панихиду, но увидел коммандана и, как и два дня назад, встал смирно.
- Вольно. Это капитан Мишо, святой отец?
- Да, господин коммандан.
- Простите, что так и не решил вопрос с гробами – я думал, что мертвецов больше не будет.
- Господин коммандан… я не буду отрезать ткань с формы капитана Мишо, господин коммандан.
Огюстен устало улыбнулся и вспомнил отчего-то сержанта Нойвиля. Он показал на свой рукав:
-На мне эта форма, святой отец. На моих братьях по оружию тоже. Я хорошо ее знаю.
Священник виновато посмотрел на Огюстена. Лануа спросил:
- Вы планировали провести службу, святой отец?
- Да, сын… господин коммандан.
- Разрешите мне присутствовать?
- Конечно, господин коммандан.
Тело капитана Мишо было предано земле, а автомобиль вновь ехал на запад. Огюстену решительно не хотелось оставаться в собственной компании:
- Безю, давно хотел спросить, откуда вы?
- Из Невера. Вам доводилось там бывать, господин коммандан?
- Нет, Безю. Это в Бургундии?
- Так точно, господин коммандан. Фаянсовая столица!
- Механиком работали до войны?
- Никак нет, господин коммандан. Я за руль-то впервые сел в пятнадцатом году и то случайно. Мы – потомственные гончары, господин коммандан. Мой прапрадед еще при Старом режиме посуду расписывал! Хотя теперь без автомобиля как-то неуютно буду себя чувствовать – привык уже. А вы ткач, господин коммандан?
- Что, так заметно, Безю? На самом деле, не совсем ткач. Я работаю над покраской тканей.
- То есть, вы красильщик?
- Нет, скорее химик. Создаю новые покрасочные смеси. Мой тесть владеет небольшим предприятием в Лионе, а я делаю там краску, чтобы она была яркой и стойкой.
- Интересная работа, наверное, господин коммандан?
- Вонючая, это точно, но вообще – лучшая на Земле, Безю. Благодаря ей я познакомился с супругой. А вы женаты?
- Никак нет, господин коммандан, невесту дома оставил. Я предлагал пожениться до отправки на фронт, но Женевьева встала в позу и заявила, что свадьба должна быть пышной и веселой, поэтому мы отложили на послевоенное время.
- Это же замечательно, Безю! Вернетесь и сразу женитесь.
- Я боюсь немного, господин коммандан, столько времени прошло – я-то ее не разлюбил, а вот она меня? Вдруг я не понравлюсь ей.
- Ну, не попробуете – не узнаете, Безю.
- Это верно, господин коммандан!
***
Дорогая Софи, Любимая, Мой олененок, прости меня за помарки, но я не смогу найти в себе силы вновь написать это письмо, поэтому буду просто зачеркивать те слова, которые не выражают мои мысли в полной мере.
Я люблю тебя. Люблю настолько сильно, что не могу больше создавать иллюзию лгать тебе. Я не твой муж. Твоего Огюстена разорвало на части под Верденом, он убит пулей в голову, а его легкие наполнены хлором. Под Пашендейлом ему оторвало ногу осколком, и он умер от потери крови на операционном столе. Его больше нет. Он мертв – остался только я.
Я молю Бога каждый день, чтобы он позволил мне вернуться домой, к вам. Но более всего я молю его о том, чтобы мне было куда возвращаться. Как мне рассказать тебе об этом, Софи? Как мне поселить в твоем любящем сердце тревогу и рассказать, что я мучаюсь невыносимой болью каждый день? Как мне признаться, что уже больше полугода я принимаю морфин минимум по самой меньшей мере раз в день, заливая его сверху вином? Сколько раз я прерву твой спокойный мирный ночной отдых, поднимая погибших солдат в несуществующую атаку? Как мне победить страх не узнать лицо собственной дочери? На фотокарточке, которую ты дала мне на вокзале, ей пять лет, а сейчас уже девять – целая жизнь. А она узнает меня? Или я остался для нее полустершимся воспоминанием из далекого детства?
Я хочу рассказать тебе все, Софи. Как тот совсем молодой парень захлебнулся кровью после того, как я всадил в него штык. Как меня боялись люди, которые без страха шли на вражеские пулеметы и стояли насмерть под артиллерийским огнем. Я не горжусь их страхом – мне стыдно. Как невыносимо стыдно и за тот единственный раз, когда я не смог перебороть соблазн и прикоснулся к телу другой женщины изменил тебе. Тысячи оправданий я могу привести, но твой взгляд и твоя рука на моей щеке, как и всегда, оставят меня голым и безоружным перед тобой.
А еще я испытываю сильную тревогу мне страшно, Софи. Страшно от того, что в моем сердце нет радости Победы. Только несколько часов оно билось учащенно, но теперь я чувствую одно опустошение. Будто кто-то сильным ударом выбил весь воздух из моих легких. Я не спас его, Софи. Лишь раз за эти чертовы четыре года мне представился шанс сделать что-то достойное правильное милосердное, но я упустил его. Капитан Мишо поступил храбрее, чем все мы, и заплатил за свою храбрость по полной цене. Он сделал то, на что ни у кого из нашего поколения нас не хватило духу – он выбрал мир. Его командир сказал, что в следующую войну Франции не помогут такие солдаты. Но ведь не будет никакой следующей войны, если каждый найдет в себе смелость нарушить приказ об атаке. Но мы боимся – трусы, и отсюда мое опустошение – мы ничего не поняли, Софи, не извлекли урок, а значит, обречены на его повторение. Все мы. Господи, спаси всех нас от нас самих! Когда-нибудь я смогу рассказать тебе об этом человеке все, что знаю, но беспомощная бумага не вместит в себя все то, что терзает сейчас мою душу.
Я сегодня чуть не застрелился, Софи. Смерть Шлюха-смерть вцепилась в мою руку и тянула за собой. Я обернулся назад и увидел тебя твое лицо. Оно было немного испуганным, будто ты хочешь меня поцеловать. Тогда я понял, что не хочу умирать. Если мне придется учиться любить заново – я сделаю это. Если мне придется заново узнавать свою дочь – я сделаю это. Если мне придется заново учиться смешивать краски – я сделаю это. Я сделаю все ради Я сделаю все, но только если ты будешь вместе со мной, дорогая Софи, любимая моя, моя крепость, мое знамя, мой робкий олененок. Вечно преданный тебе Огюстен. Люблю.
Сент-Омер. 13 ноября 1918 года.
***
На этом конец. Спасибо за прочтение.
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.