Предательство. Часть 2
***
***
Через время в хату ввалились трое казаков. Вслед за ними вошли Лагерквист и Бьорнасон. По казакам нельзя было сказать, чьих они – Скоропадского или Мазепы. Правда, то, что они не стали стрелять в шведов, говорило в пользу второго варианта. Хотя, они могли быть ничьих – в таком случае, это были просто бандиты, от которых можно было ожидать чего угодно.
Лагерквист и атаман казаков общались через переводчика из их числа. Переводил он неправильно до смешного, но, кажется, делал это специально. Я присмотрелся к нему. Дьячок, вышедший на большую дорогу? Или дезертир? Второе вероятнее.
Разговор, видимо, шел обо мне. Атаман оценивающе посмотрел на меня, а затем сказал, что таких, как я нужно сразу вешать. Переводчик сказал Лагерквисту, что атаман не уверен в том, что я являюсь ценным пленником.
Швед пригласил атамана сесть за стол, а тот грубо, громко и, при этом, по имени позвал хозяина хутора. Когда мужик вошел, на нем лица не было. Похоже, появление в его доме казаков пугало его намного сильнее, чем шведы.
Атаман приказал принести ему выпивку. Хозяин поспешно скрылся, бросив на меня мимолетный взгляд. Интересно, знает ли он о том, что я не связан? Все это время я продолжал едва двигать руками, разминая и возвращая себе их ощущение.
Лагерквист показал атаману мое письмо и начал объяснять, что я являюсь шпионом и представляю большую ценность для Его Величества, поэтому верные слуги короля Карла должны помочь Лагерквисту доставить меня к нему.
Атаман даже не глянул на письмо и ответил в том смысле, что никому он не служит, особенно какому-то шведу, у которого черви ноги съели.
Переводчик сообщил капитану, что они не намерены помогать шведам и не считают себя слугами Его Величества.
Я увидел, что Лагерквист постепенно впадает в бешенство, но он смирил свои чувства пока что.
Потом на столе появилась бутыль с местным самогоном и несколько глиняных стаканов. Атаман отправил одного из своих людей «за жратвой». После этого о чем-то переругался с хозяином хутора, но на таком говоре, что я почти ничего не понял.
Атаман налил в два стакана, один из которых поставил перед Лагерквистом. Капитан посмотрел на выпивку с некоторым неудовольствием, но сразу опрокинул ее в себя и подкрутил свои усы, как это было принято у казаков.
Атаман одобрительно крякнул, затем выпил сам и тут же заулыбался. Лагерквист вернулся к делам. Поняв, как видно, что просто так атаман помогать не станет, он решил зайти с другой стороны, но начал издалека. Он спросил о том, что было слышно вокруг и о том, где были шведские силы.
Атаман ответил, что шведы «драпают» изо всех сил, и что «москали» их скоро догонят и всех побьют. Также атаман заметил, что хваленые шведы во главе со своим хваленым королем оказались стадом баранов, которых русские на ножи в два счета поставили.
Переводчик похмыкал и сообщил Лагерквисту, что войска Его Величества отступают, и значительная их часть уже попала в плен, а остальные скоро попадут.
После этого Лагерквист спросил о судьбе Его Величества.
Атаман ответил, что Карл тоже драпает, пока его москали на колбасу не порубили, и что теперь он, по слухам, хочет «валить» к турку.
Здесь сложной задачи для переводчика не было.
Наконец Лагерквист перешел к самому главному и сказал, что, кем бы атаман себя не считал, Его Величество достойно вознаградит его, если он поможет капитану доставить шпиона живым.
Атаман закинул в себя еще одну порцию выпивки, а затем закатил глаза и ответил, что Карлу сейчас не до шпионов, и никого награждать он не будет – свою бы шкуру спасти. Поэтому Лагерквисту следует пустить меня в расход и спасаться бегством.
На это Лагерквист ничего не ответил. Он тоже налил себе и стал пить, только он пил медленно и держал стакан у рта. Я смотрел на него очень внимательно. Несмотря на то, что сейчас решалась в том числе и моя судьба, вся эта нелепая и глупая сцена меня развлекала. Наконец, Лагерквист убрал стакан от лица и поставил на стол.
- Сколько?
Переводчик сразу же донес вопрос капитана до атамана, но тот лишь усмехнулся и ответил, что если бы у Лагерквиста были деньги, он бы здесь не застрял.
Переодчик начал говорить, но Лагерквист и без него понял, что атаман имел в виду. Он жестом показал переводчику замолчать, а затем стал выкладывать на стол золотые монеты – мои монеты.
Атаман пытался показать. что не впечатлен, но у него это не очень получилось. На этот раз я смотрел внимательно уже на него – да это же босяк, нищеброд, который денег не нюхал никогда. А сколько значительности и высокомерия! Умеет. Кажется, я улыбнулся, но тут же убрал эту улыбку.
- Сколько?
- А сколько можешь?
- В два раза больше того, что ты видишь.
- В пять.
- В два.
- Ладно, в четыре.
- В два.
- Не зли меня, не то на мясную зажарку тебя с твоим шпионом пущу!
Во время торга они говорили все быстрее, и толмач скоро перестал за ними поспевать, а в итоге забылся и перевел Лагерквисту ровно то, что атаман ему сказал. Швед очень недобро улыбнулся и чуть отклонился назад.
- В два, и сможете уехать в свите Его Величества в Турцию.
- А чего я забыл там?!
- Ничего, но здесь тебя и твоих людей, и всю вашу братию русские за уши к дверям домов приколачивать будут. Ты подумай – скоро их здесь будет столько, что вы нигде не спрячитесь, все подавитесь собственными кишками.
Как ни странно, это переводчик тоже перевел достаточно точно. Атаман посмотрел на Лагерквиста по новому – кажется, увидел в нем родственную душу.
- Обещаешь?
- Что? Что вас всех убьют? Да тут не нужно быть гадалкой. Всех убьют, всех зарежут или повесят.
- Обещаешь, что Его Величество возьмет нас в свиту?
- Да, обещаю.
- Может, и паном сделает...
Атаман вновь закатил глаза на этот раз мечтательно. Толмач, пока атаман не видит, смерил его сомнительным взглядом, а затем бросил Лагерквисту, даже не глядя на него:
- Говорит о награде.
Когда мечты все же чуть отпустили разум атамана, он спросил о том, а чего, собственно, капитан от него хочет. У Лагерквиста не было коней ни для себя, ни для своих людей. У них был мой конь, но всех он бы никак не вывез. У казаков не было лишних коней, но они могли взять дополнительных седоков. Лагерквист планировал вместе со мной ехать на Медке – очевидно, он собирался держаться за меня изо всех сил.
Кроме того, конечно, Лагерквист просил о защите, если дела повернутся круто. «Втроем мы можем разве что подергаться, а вот десяток – это уже какая-никакая сила». «Десяток» – стало быть, казаков семеро или, максимум восемь человек.
Я поправил себя – Лагерквист мог видеть не всех казаков – часть отряда может скрываться где-то поблизости. Тем не менее, теперь я мог судить о численности своих противников, бывших прямо здесь и сейчас – это уже было что-то.
Атаман внимательно выслушал слова толмача, кивая время от времени. Затем бросил взгляд на Бьорнасона и произнес, глядя на солдата:
- А вот ты, хлопец, не нужен.
Затем атаман повернул голову ко мне и спросил:
- Понимаешь меня?
Я не стал ничего делать. Атаман заглянул мне в глаза. Я старался играть того же, кого играл с Лагерквистом – несчастную жертву обстоятельств, которая, при этом, скорее зла, чем испугана. Я не удержася и состроил атаману рожицу. Он рассмеялся.
Лагерквист в это время спрашивал у толмача, что говорит атаман, но тому хватило ума не переводить прямо, поэтому он ляпнул первое, что пришло ему в голову – что меня атаман назвал своим счастливым случаем, а к Бьорнасону обратился потому, что ему не нравится, как солдат на него смотрит.
Капитан обернулся на своего человека, который все это время стоял смирно и с каменным выражением лица, как на смотре. Неожиданно – для меня, по крайней мере – Лагерквист мотнул головой в сторону двери.
Вот теперь Бьорнасон действительно недобро посмотрел на атамана, но Лагерквист повторил свой приказ, на этот раз словами, и солдат направился к двери.
Я увидел спину в синем мундире, в котором должно было быть чертовски жарко, и понял, что сейчас вижу солдата Бьорнасона в последний раз. Иначе странная проверка атамана была бы ни к чему.
Передо мной встал выбор. Не то, чтобы я успел проникнуться к Аску и Бьорнасону какой-то симпатией, хотя и злых чувств не питал – солдаты, что с них взять? Но у меня была возможность прямо здесь и сейчас развязать драку, а там появлялись и шансы выбраться из этой ловушки.
Я произнес по-шведски, так, чтобы меня поняли и солдат, и его командир:
- Атаман хочет убить Аска и Бьорнасона. Потом, возможно, избавится и от тебя.
Солдат буквально одеревенел у дверей, а Лагерквист медленно повернул ко мне лицо. На этом лице злость мешалась с сомнением, но он не стал меня бранить или угрожать. Насколько я успел понять, Лагерквист был серьезным малым, и понимал, где находится, и с кем пытается вести дела.
- В чем дело?
Атаман понял, что происходит что-то важное, и стал беспокоиться.
- Атаман, немчин зна...
Толмач не успел договорить, так как Лагерквист всадил ему штык в шею. Я даже не успел увидеть, когда он его выхватил, и откуда.
Кровь из перебитой артерии фонтаном брызнула на стол и долетела до меня. Я стал приподниматься на ноги. В этот момент атаман, даже не вставая, ухитрился достать саблю и полоснул по тому месту, где только что находилось лицо Лагерквиста. Однако достал лишь воздух – капитан успел упасть под стол, где схватил атамана за сапоги и дернул на себя. В следующее мгновение подоспевший Бьорнасон единым отработанным движением перебил шею атамана прикладом своего ружья.
Наши взгляды встретились – не знаю, как так вышло. Кого-то он мне напомнил, кого-то, кого я видел совсем недавно.
Но на этом было не все. В хате был еще один казак. Тот самый, которого отсылали в поисках снеди, и он, вернувшись, так и встал рядом с дверями, не рискнув вмешиваться в переговоры своего атамана с шведским капитаном. Я как-то упустил его из виду в последние мгновения, но он обнаружил себя, когда Бьорнасон вдруг дернулся всем телом, как от прикосновения холодной руки к горячей обнаженной спине. В следующее мгновение за его левым плечом появилась чубатая голова с щербатым оскалом. Тут же у шеи солдата возникло лезвие кривого кинжала, и казак перерезал Бьорнасону горло.
Не знаю, почему я выбрал именно этот момент. У меня не было времени по-настоящему об этом подумать. Так или иначе, я рывком поднялся на ноги и сбросил с рук перерезанные веревки. На выдохе невольно вырвалось:
- Наконец-то…
***
Я не успел ничего сделать. Лагерквист, все еще оставаясь на полу, швырнул себя в ноги казака и Бьорнасона, тело которого еще не успело упасть. Когда на полу оказались все трое, я перестал различать, что именно там происходило из-за стола. Я в два прыжка оббежал его, направляясь к двери.
Казак закричал, но тут же захлебнулся собственным криком. Я выругался в уме – даже если снаружи еще не поняли, что в хате пошла потеха, теперь в этом не должно было остаться сомнений.
Я рывком распахнул дверь и опрокинул тяжелое тело одного из казаков. Он тут же стал осыпать меня проклятиями, но я, не слушая, пнул его по лицу, затем обратил внимание на рукоять пистолета, торчавшую из его кушака прямо на животе. Едва ли поспевая мыслями за самим собой, я дернулся и выхватил этот пистолет.
Тут же раздался выстрел, за ним сразу еще один. Кажется, пули прошли выше меня и застряли в двери хаты. Я, не глядя, навел свой трофейный пистолет на то место, откуда по мне стреляли, нажал на крючок и услышал пустой щелчок.
Я взрыкнул от досады и с силой стукнул лежавшего казака рукоятью пистолета по лицу. В следующий момент меня с силой дернули за ноги, и я растянулся на земле рядом со своим противником. Раздался еще один выстрел, а я почувствовал, как меня тянут в хату.
Только тут я глянул вперед и увидел то, что мне не понравилось – Аск лежал у курятника с перерезанным горлом, рядом с ним стояли двое – они и стреляли по мне из пистолетов. Еще один казак спешил ко мне, держа в каждой руке по сабле. Но хуже всего было то, что я увидел их соратника, который взбирался на коня и кричал что-то про подмогу.
Сила, втягивавшая меня в хату, куда-то подевалась, но через мгновение чья-то рука дернула меня за воротник рубахи. Теперь я снова был в доме, а прямо напротив меня было окровавленное и донельзя злое лицо Лагерквиста, который тяжело дышал и только что дым ноздрями не пускал. Он схватил меня за горло, и я успел лишь издать сдавленный хрип.
- Ты! Ты никуда не пойдешь без меня.
Я ударил его основаниями ладоней по ушам, и он разжал хватку.
- Дурак! Нас здесь обоих прибьют, как мышей в мышеловке! Аск мертв, а один из них поскакал за подмогой.
Кажется, Лагерквист растерялся. Он затравленно огляделся на стены дома, ставшего вдруг очень тесным.
- Зачем они это?..
- Для тебя у них место было, для меня тоже бы нашлось. А вот Аск с Бьорнасоном были не нужны. Они ведь и в седле держаться не умели, скорее всего.
- Так сказать надо было!
Надеюсь, в моих глазах не отразились мои чувства. Не знаю, действительно ли Лагерквист был готов пожертвовать своими людьми, но мне он сейчас был нужен.
- У тебя есть пистолет?
Мой вопрос вернул капитана к неприглядности нашего текущего положения. Он моргнул, а затем снова стал тем Лагерквистом, с которым я успел познакомиться несколько теснее, чем мне хотелось бы.
- У Бьорнасона ружье, немного пуль и патронов должно быть.
- А у тебя есть?
- Нет.
- Тогда бери из моей сумки – там два пистолета, есть пули...
- Да, я понял. Что ты планируешь?
- Сколько их всего приехало на хутор?
Лагерквист оглядел трупы на полу, затем на мгновение прикрыл глаза.
- Трое этих и еще четверо.
- Это точно?
Капитан не успел ответить, так как в окно влетела подожженная граната. Мы оба дернулись в сторону стола, да так, что едва не сбили друг друга с ног. Лагерквист оказался проворнее. Он опрокинул стол и укрылся за ним. Я последовал его примеру за мгновение до того, как взрыв разворотил оконный проем и часть стены рядом с ним. У меня заложило уши, а левое плечо ожгло волной жара, но, кажется, на этом все.
После взрыва все заволокло пылью и щепками – этим нужно было воспользоваться. Я мельком глянул на Лагерквиста, увидел, что он жив, хотя и бешено вращает глазами, пытаясь прийти в себя, и пополз в ту сторону, где лежало тело Бьорнасона и его ружье.
Плечо стало отзываться навязчивой болью все сильнее, я посмотрел на него и, не успев подумать, выдернул из плеча толстую деревянную щепку. Раздался вскрик боли – это вскрикнул я. Я отбросил окровавленную деревяшку и пополз дальше.
Я быстро нашел тело в синем мундире, но ружье нащупать не получилось. Я попытался припомнить, как падал Бьорнасон. Кажется, он держал ружье в руках, даже когда был уже мертв. Наконец, очертания окровавленного приклада проступили передо мной. Да в чем дело? Почему так плохо видно?
Я подтянул к себе ружье, повернул голову и постарался выглянуть в то, что осталось от окна – конечно, ничего не было видно.
Неожиданно именно в этом проделанном проеме, а не за дверью, которая так и оставалась закрыта, после того, как Лагерквист затащил меня внутрь, мелькнула человеческая фигура. Я вскинул ружье и выстрелил лежа, прижав приклад к своему животу – не то, чтобы это было мое решение, просто я старался выстрелить, как можно быстрее.
Отдача едва не вышибла из меня весь воздух, но, кажется, я куда-то попал. Раздался сдавленный крик, и тень человека начала заваливаться назад. Через мгновение раздался еще один выстрел – по вспышке где-то в оседающей пыли я понял, что это стрелял Лагерквист.
Я отбросил от себя ружье и поднял длинный кривой кинжал, которым перерезали горло Бьорнасону. Прижавшись ко второму окну – по другую сторону от двери – я осторожно выглянул наружу. Никого не было видно. Я прикинул – если я попал, значит, противников осталось трое. Или двое? Нет, я не убил казака у двери. Я скосил глаза и не смог увидеть никого перед дверью – значит, его оттащили или он отполз сам. Но я в любом случае сильно разбил ему лицо.
Лагерквист тоже мог попасть, но на это я в любом случае не должен был рассчитывать. Он плюхнулся рядом со мной, умудрившись подобраться незаметно, хотя вряд ли вообще ставил перед собой такую задачу. Я выругался, в последний момент останавливая свою руку с кинжалом.
- Я не попал, а они, кажется, решили затаиться.
Я кивнул, а затем постарался ощупать глазами все постройки хутора, которые мог увидеть отсюда.
- Где Осип?
- Осип?
- Хозяин дома и его дочери.
- А. Если у них есть голова на плечах, то они уже где-то далеко.
- Я не стал бы рассчитывать на это.
- Почему?
- Это их дом, и, скорее всего, все, что у них есть.
- Ну, тогда им же хуже.
Я посмотрел на Лагерквиста, и действительно – он криво ухмыльнулся. Правда, лишь на мгновение.
- Атаман говорил, сколько у него людей?
- Нет, я думал, это все, что есть.
- Похоже, что нет.
- И что будем делать?
- Уходить надо – коней-то теперь хватает.
Я кивнул на привязанных коней, которые понемногу успокаивались после стрельбы и взрыва. Мне показалось, что рядом с ними мелькнуло какое-то движение, которого там не должно было быть. Мелькнуло и пропало.
- Ага, мы отсюда выйдем, а они нас в чистом поле догонят. Они же здесь все знают.
- А иначе они просто окружат нас и подожгут дом.
Лагерквист ничего не ответил, я слышал лишь, как он шумно дышит.
- Ты ведь специально это устроил?
- Что именно?
- Это ты стравил нас?
Я посмотрел на него. Несмотря на то, что капитан обвинял меня, ни в его тоне, ни в его лице не было особенной злобы. Все же я не стал злить судьбу – сейчас Лагерквист был мне нужен.
- Нет, атаман действительно хотел убрать твоих людей. Что бы он потом сделал с нами, я не знаю. Может быть, заключил бы с тобой сделку, доставил бы к Его Величеству и получил бы... ну, полагаю, что сталь под ребра. А может быть, убил бы тебя и забрал бы меня, чтобы получить награду за меня самостоятельно. Но, знаешь, я успел немного узнать этих людей – скорее всего, он бы убил нас обоих, забрал бы те деньги, которые ты у меня украл, а также обобрал бы наши трупы вплоть до исподнего. Может быть, помучил бы перед тем, как убить – просто так, чтобы скучно не было.
Лагерквист еще несколько мгновений смотрел на меня, а затем вновь криво ухмыльнулся и протянул мне мою саблю.
- Мы сейчас в одной и той же заднице, Дегер. Предлагаю вместе из нее и выбираться.
Я взял свое оружие и взвесил его в руке, а после этого бросил еще один взгляд в окно.
- Ладно, Лагерквист. Выбора-то все равно нет.
***
Нужно было атаковать. Сейчас же, немедленно, пока не подоспела подмога, о которой кричал ускакавший казак. Вдвоем против троих у нас были неплохие шансы, особенно если удастся быстро сократить расстояние.
Пыль от взрыва все еще оседала, когда я выпрыгнул в пролом на месте окна, приземлился на живот и тут же перекатился влево. Разумеется, по мне раздался выстрел – к счастью, мимо. Тут же раздался выстрел из дома – это Лагерквист разрядил второй мой пистолет.
Я юркнул за угол хаты и тут же столкнулся лицом к лицу с казаком, который держался за окровавленный живот. Несмотря на то, что жизнь покидала его, и у него уже не было сил на то, чтобы закричать, он попытался схватить меня за рубаху. Я вытащил из-за спины короткий рабочий нож, который дала мне одна из дочерей хозяина, и всадил его по рукоять в шею умиравшего.
Уже через мгновение я отползал от мертвеца, прикрываясь за плетнем. Кажется, меня потеряли из виду. Во всяком случае, я не слышал ни выстрелов, ни разговоров или криков. Я продолжил ползти, пока не добрался до стены сарая. Я привалился к этой стене, осмотрелся вокруг и попытался перевести дух.
Было тихо, только неуловимо звенел летний зной. Не было слышно ни топота приближающихся копыт, ни брани казаков, ни даже деревянного скрипа или пофыркивания тех коней, которые остались здесь.
Я посмотрел между щелей плетня на привязанных животных. Стоило попытаться добраться до них, тогда можно было оставить позади этот проклятый хутор и с казаками, и с Лагерквистом. Я невольно покачал головой – казаки, если не совсем идиоты, как раз и должны были ждать, что мы станем ломиться к спасительным лошадям. Я бы на их месте именно то место взял под прицел, тем более, что оно хорошо просматривалось практически отовсюду.
Подумав еще немного, я стал продвигаться вдоль стены сарая к противоположному углу. Отсюда я уже смог заметить противника. Один из казаков сидел на стуле рядом с большой бочкой для воды. Он широко расставил ноги и успокоил на коленях короткое егерское ружье. В небо поднимался дымок из трубки, а прищуренный взгляд был уставлен куда-то в сторону дома.
Я был сбоку от него, и стоило ему повернуть голову, как он неизбежно заметил бы меня. Я быстро прикинул – красться было бессмысленно – он обязательно либо услышит меня, либо увидит боковым зрением.
Уже в следующее мгновение я с коротким криком прыгнул на него, целя саблей в шею. Но казак, несмотря на расслабленный вид, был настороже – он успел отмахнуться ружьем, как палкой, затем, когда я потерял равновесие, он ударил меня кулаком. В лицо не попал – попал в ухо. В голове зашумело, но я смог все-таки не потерять свое положение – отшагнул назад, уклоняясь заодно от удара, ставшего продолжением движения, которым мой противник выхватывал длинный прямой кинжал, более всего похожий на моряцкий кортик.
У меня было преимущество – моя сабля была длиннее. Поэтому я тут же снова бросился на него. Но ровно за мгновение до того, как я должен был поразить левое плечо казака, на пути лезвия сабли возникла сталь кортика. Я не успел толком понять, как ему это удалось, но одно понял точно – это был серьезный противник.
Только тут я заметил, что он не звал на помощь. Я посмотрел на его лицо – ожидаемо не увидел в нем ни тени страха, зато увидел до краев боевого веселья.
Я решил его поразвлекать. Сделал еще шаг назад, разрывая дистанцию, и принял правильную фехтовальную стойку, которая совершенно не подходила, ни к ситуации, ни к нашему с ним оружию. Я бросил взгляд за его плечо и увидел двоих казаков, прижавшихся к стене хаты у двери и у пролома – кажется, они собирались входить. Однако мне было не до того.
Казак перебросил кортик в левую руку и перехватил его обратным хватом, а вот в правой руке у него теперь был самый настоящий турецкий ятаган. Что же – придется побегать.
Он двинулся на меня, чувствуя свое превосходство. Я отступил, одновременно чуть уходя в сторону и пытаясь выйти на более просторное место, где у меня будет возможность лучше рвать дистанцию. Казак разгадал мой маневр, резко перебросил себя навстречу мне и попытался поразить меня в колено ударом ятагана сверху вниз. Я отбил его удар, но это было только половиной дела – за первым ударом неизбежно следовал второй, на этот раз кортиком совсем низко – в мою стопу. Я отдернул ногу назад, неизбежно теряя равновесие, но даже так понял, что он попал по самому носку моего сапога, лишь по моему счастью не достав до пальцев.
Падал я на живот, и лишь благоволением фортуны можно было объяснить то, что казак не поразил меня в спину. Только оказавшись на земле, я понял, что в падении врезался в него, и он тоже повалился на землю. Чей-то кулак вновь ударил меня по голове. Я зачерпнул левой рукой пыль и песок, и швырнул их туда, где вроде бы должно было находиться лицо врага. Как будто бы попал, потому что мне никто не помешал отползти и разорвать дистанцию.
Однако когда я поднялся на ноги, он уже тоже был на ногах. Кортик теперь снова был зажат прямым хватом, угрожая мне теперь ударом снизу вверх.
И тут я понял, что стою спиной к относительно открытой площадке, по краям которой располагались постройки. У меня было пространство, которое я хотел получить. Я бросил взгляд на дом – кажется, там происходил бой, но я не успел ничего толком рассмотреть из-за того, что мой оппонент перешел в атаку.
В этот момент я опустил саблю и дал стрекача, подставив ему спину. Раздалась злобная усмешка. Я бежал к лошадям и молился, чтобы казак поверил в то, что я действительно пытаюсь сбежать. Я понял, что не слышу его шагов за собой. В это же мгновение я швырнул себя в сторону и ровно избежал кортика, полет которого должен был завершиться в моей спине.
Я верно рассчитал и следующее действие – не пытаться встать, а перевернуться на спину и успеть подставить саблю под удар ятагана. Успел. Теперь можно было и поатаковать – я, что есть сил, пнул казака по коленям. Он стал заваливаться, но сохранил равновесие и отскочил назад.
Мы оба вновь были на ногах, но теперь о его преимуществе не могло быть и речи. Кажется, он тоже это понимал. С лица казака исчезла ухмылка и вообще какие-либо посторонние чувства. На мгновение мы застыли полностью, и весь мир застыл вместе с нами. Я вдруг не к месту подумал, что в нас обоих обнаружилось что-то возвышенное.
Мы сделали шаг навстречу одновременно, затем, повторяя друг друга, стали наносить быстрые удары, причем темп продолжал нарастать, лишь иногда сбрасываясь через разрывы, уклонения и попытки ударов свободной рукой. Я уже давно перестал думать о бое, отдавшись чувству и доверившись своему телу и тем урокам, которые усвоил за свою жизнь.
И вдруг все кончилось. Череда мелких помарок, когда ты даже не ошибся, а просто не довел до конца движение или недостаточно точно расположил свой клинок. Каждая из них в отдельности или даже в совокупности, но просто в других, менее напряженных обстоятельствах не вела бы тебя к гибели. Но здесь эти помарки были роковыми. Я почувствовал, как кровь закапала в песок, затем увидел ее. Из груди вырвался усталый полувздох-полувсхлип.
Я с силой вырвался из нежданно сложившихся объятий своего врага, сделал три шага назад и позволил ему упасть на спину. Он был еще жив, но, судя по цвету крови, это было ненадолго. Я заглянул в его лицо, но ему мой взгляд был неинтересен – он силился что-то рассмотреть в голубом небе, перебиваемом продолговатыми перистыми облаками. Он что-то сказал, но я не расслышал из-за боя крови в висках.
На пять ударов сердца я вспомнил, что это был не единственный мой враг. Повернул голову в сторону изуродованной хаты. Тело все еще работало само по себе, поэтому следующую мысль я подумал, когда уже бежал к дому. Мысль эта была о том, что я могу и не помогать Лагерквисту, и стоило бы воспользоваться своим шансом на бегство. Эта мысль была дельной, но сейчас было не время для таких мыслей.
Отчего-то проигнорировав провал в стене, я ворвался в распахнутую дверь, однако тут же остановил себя. Лагерквисту не нужна была моя помощь – он стоял посреди разгромленного дома, в котором становилось все больше трупов, и держался левой рукой за ухо. Сквозь пальцы довольно активно сочилась кровь.
Он обратил ко мне лицо, когда я вошел. Наверное, мой взгляд был не менее безумным, чем у него. Затем до меня долетел звук топота копыт. Я до боли сжал зубы и заставил себя повернуться к улице, чтобы посмотреть на приближение новых врагов. Несмотря на все наши усилия, все стало только хуже.
***
Кажется, их было около десятка. Я внимательно не считал – это было неважно. Десять или тысяча – для нас с Лагерквистом все было одно. Это в любом случае, было слишком много.
Тянуло плечо, болело лицо, но живот, кажется, не кровил. Я подошел к Лагерквисту и попытался оторвать его руку от раны на голове. Казалось, капитан был оглушен. Он дернул рукой:
- Отстань.
- Дай посмотреть.
Я все же отнял его руку от раны и увидел, что у Лагерквиста было отсечено левое ухо, вместо которого теперь было обрамленное кровавым мясом небольшое отверстие. Я пробормотал:
- Это надо как-то перемотать...
- Отстань, я сказал! Это неважно.
Я посмотрел ему в глаза. Что я мог ему сказать? Он был прав – все было неважно. Вместо меня заговорил он:
- Я ненавижу эту жару.
Я устало улыбнулся. Летний зной в Диком поле действительно мог сводить с ума, особенно в военном походе. Обширные необжитые земли, населенные одичавшими разбойниками, жившими за счет грабежа более культурных соседей и немногочисленных местных крестьян, да еще сочащиеся дурным воздухом, приносящим самые лютые военные болезни. Я так и не привык к снежным зимам, терзавшим земли хоть сколько-то удаленные от моря, но зимы хотя бы приносили с собой ожидание весны, превращавшееся в мечту – в предание о полях Элизия. Но здесь, сейчас мне и Лагерквисту не о чем было мечтать.
Я хлопнул его по плечу, затем поводил глазами, в два рывка сорвал длинный красный платок с одного из погибших казаков и, как мог, перемотал голову Лагерквиста. Он больше не сопротивлялся. Лишь простонал едва слышно, когда я затянул узел, а после этого вдруг начал отчитываться, переходя на шведский:
- Одно ружье, три пистолета. Есть пули и, скорее всего, порох.
- У меня в сумке, если что, есть порох.
- Подпустим их поближе и откроем огонь. Если повезет, уберем четверых, а потом...
- А потом что-нибудь придумаем.
Капитан посмотрел на меня непонимающе, и я осознал, что непроизвольно перешел на русский.
Я немного неловко улыбнулся и стал готовить наше оружие.
Лагерквист ошибся – у нас было не три, а пять пистолетов. Один из этих неучтенных пистолетов я после зарядки положил за пазуху себе, а второй Лагерквисту – когда пойдет потеха у нас будет и эта карта.
То ли время для меня исказилось, то ли в действительности мы с Лагерквистом делали все очень быстро, но когда я выглянул в уцелевшее окно, приближавшиеся всадники еще не въехали на хутор. Внешне это были такие же казаки, как и те, с кем мы имели дело прежде. Но это мог быть и другой отряд, который просто оказался поблизости. В принципе, это даже могли быть люди Скоропадского – они часто мешались с теми, кто перешел на службу к Карлу. Люди-то те же.
Я подумал о том, что можно постараться договориться, можно выйти к ним и попытаться объясниться и, конечно, откупиться. Я тряхнул головой – кровь уже пролилась, а в такой ситуации командир их отряда будет точно уверен в том, что проще обирать мертвых людей.
- Действуем так же.
Я обернулся к Лагерквисту.
- Что ты имеешь в виду?
- Стреляем, потом ты выбираешься из дома и пытаешься уйти. Я отвлекаю их на себя.
Я не сразу понял, о чем он говорит. А когда понял, только и смог спросить:
- Почему?
- Ты с русской стороны. У тебя больше шансов уйти и добраться до своих.
Я кивнул, но не от согласия, а просто, чтобы как-то ответить. У нас у обоих не было шансов.
Мы с Лагерквистом выстрелили одновременно. Он из ружья, я – из пистолета. Я попал в грудь одному из казаков, а вот рука Лагерквиста дрогнула, и на землю с безумным ржанием стал оседать один из коней, сбрасывая седока.
На два удара сердца я отбросил пистолет, из дула которого шел дымок, еще на два схватил другой пистолет, на два выбрал цель – просто ближнего, на два нажал на крючок. Попал, но плохо – в ногу.
Я не слышал ничего, кроме ритма сердца, поэтому только по разорвавшейся голове еще одного всадника понял, что Лагерквист тоже выстрелил и на этот раз попал.
Несмотря на трупы, раскиданные по всему хутору, новоприбывшие не успели толком оценить положение, а потому только теперь начали рассыпаться и соскакивать с коней, а также начали палить во все стороны. Я услышал зычные приказы прекратить огонь, сдобренные тяжелой бранью.
- Пошел!
Как будто бы сам этот вопль Лагерквиста вышвырнул меня в пролом в стене и заставил едва ли не полностью повторить то, что было... то ли вечность, то ли четверть часа назад.
Но, как в прошлый раз не получилось – на меня навалились сразу, да так, что я света белого не видел. Двое, может трое. Отмахиваясь саблей, я пытался отбежать к плетню – снова пройти той же дорогой, что и в прежде. Внезапно что-то очень горячее полоснуло меня по ребрам, я вскрикнул, но кроме боли ничего не было – из меня не стала вытекать жизнь, не навалилась слабость и дикий страх, поэтому я тут же собрался и, воспользовавшись краткой заминкой, выстрелил в ближнего ко мне противника, превращая его грудь в месиво.
Кажется, я делал что-то, чего мои противники не ожидали – двое оставшихся даже подались назад. Раз они отступали, я стал наступать. Упал бесхитростным ударом сверху вниз на того, кто был ближе, но он успел в последний момент выставить над головой руку с пистолетом. Я перебил ему пальцы, чуть не оглох от его крика боли, но, конечно, не разрубил пистолет. Страннее того – раздался какой-то лопающийся звук, словно порвался натянутый канат или приводной ремень, а когда я дернул на себя саблю, готовясь нанести еще один удар, в руках у себя я увидел лишь короткий обломок лезвия на рукояти.
Времени думать не было, поэтому я что есть сил стукнул, продолжавшего вопить казака по темечку рукоятью пистолета, а бесполезный обрубок сабли швырнул куда-то в сторону остальных неприятелей. После этого мне оставалось только бежать, и я побежал.
В следующее мгновение, которое я смог осознать, я прижимался изнутри к дверям сарая. В дверь справа от моего лица что-то воткнулось с глухим звуком, я скосил взгляд и увидел кончик острия тяжелого метательного ножа.
Внезапно навалилась слабость, подступила паника. Я сполз вниз по двери, все никак не отлепляясь от нее под защиту куда более толстых мазаных стен.
Неожиданно сильные руки дернули меня за плечи. Я закричал, стал биться, но будто бы угодил в железные тиски. Кто-то чувствительно ударил меня ладонью по лицу, выбивая дурь. Мой взгляд прояснился, а истерика снова забилась в дальний угол разума. Над собой я увидел лукавое и будто бы вовсе не обеспокоенное лицо кузнеца Осипа. Все, что я смог из себя выдавить, это:
- Ваш дом немного пострадал.
Это, казалось, лишь еще больше развеселило его. Он рывком поставил меня на ноги и сделал знак молчать.
- Они и так знают, что я здесь.
Осип поднял палец вверх, привлекая мое внимание. Я прислушался и понял, что в сарай никто не ломится. За дверью раздавались удалявшиеся крики и беспорядочные выстрелы – будто бы тоже удалявшиеся.
Я пораженно уставился на Осипа, но старик лишь пожал плечами. Только тут я огляделся и понял, что нахожусь вовсе не в сарае, а в небольшой кузнице. Снаружи будто бы все действительно успокаивалось, но я боялся подойти к двери или окнам. Боялся даже не столько того, что кто-то все же мог остаться, сколько причины, по которой казаки решили уйти, да еще с такой поспешностью.
Над полом в одном из слабоосвещенных углов появилась растрепанная женская голова – это была одна из дочерей кузнеца, та, что развязала меня. Я присмотрелся и понял, что здесь есть спуск в подвал или в погреб. Все, что мне оставалось это поклониться и слабо улыбнуться.
- Воды хочешь, немчин?
Я увидел в руках у Осипа кувшин, по которому стекали капли воды. Захотелось не просто пить – захотелось вылить на себя ведро воды, да не одно.
Я, позабыв о неназванной угрозе, скрывавшейся за окнами, прошел мимо них, взял кувшин из рук кузнеца и приложился к нему. Странно, старик, кажется, вообще ничего и никого не боялся, как будто бы пули не могли его поразить. Я отвлекся от кувшина и бросил взгляд на его лицо. Меня поразила странная, невозможная догадка, что старик ничего здесь не боится, потому что здесь все ему принадлежит.
- У вас есть какое-нибудь оружие?
- Извини, немчин, сабельки все ваш брат-солдат забрал.
Я вновь обвел помещение взглядом, остановившись в итоге на лице Осипа, с которого не сходила улыбка. Правда, теперь она показалась мне грустной. Конечно, наверняка, у него была где-то и сабля припрятана, и даже ружьишко. Но только мне он их давать не собирался, и его можно было понять. Я упавшим голосом спросил:
- Ну, хоть что-то?..
Старик подвинул меня, подошел к наковальне, взял самый тяжелый из своих молотов и протянул его мне. Я посмотрел на него с сомнением, но он лишь кивнул, будто бы хотел, чтобы я ему доверился.
Я взял молот в руку и примерил его вес. Что же, это было лучше, чем ничего. Немного, но лучше. Неожиданно я почувствовал, что кто-то прикоснулся к моим ребрам ровно в том месте, где меня поразила боль. Я уже успел позабыть об этом. Я непроизвольно поднял руку с молотом, но вовремя остановил себя – прореху в моей потрепанной рубахе ощупывала девушка, неслышно подкравшаяся, пока я общался с ее отцом.
- Ничего страшного, ты легко отделался.
Их удивительное, неуместное, невозможное спокойствие и даже благодушие начинало меня раздражать – в этом было что-то очень неправильное.
- Что ты намерен делать дальше, немчин?
- Наверное, нужно атаковать.
- Кого?
- Да кого угодно, кто находится за этой дверью!
- Зачем?
- Потому что не могу же я остаться здесь навсегда!
- Пожалуй, да – не можешь. А чего ты хочешь? Не сейчас, а вообще.
Я посмотрел на лицо старика, не понимая, но ответом на вопрос, который я так и не задал, была улыбка. Улыбка, с которой отец смотрит на сына.
- Здесь, похоже, война за любовь... Ладно – ступай и не бойся – самое главное твое желание, то, что ты еще не высказал даже самому себе, сбудется.
У меня по спине побежал холодок. Да куда я попал? Кто эти люди? Или не люди?
Чтобы спастись от этих вопросов, я практически отбежал к двери, глубоко вдохнул, задержал дыхание, а затем на выдохе дернул дверь на себя.
***
Я так стремился вырваться из странных, непонятных, будто бы сокрытых и совершенно не по моему уму существующих тисок кузницы и ее обитателей, что только в краткий миг, когда отворялась дверь, вновь задумался о том, что сила, на которую я выхожу, должна быть еще более устрашающей, чем отряд головорезов, потому что отряд головорезов перед ней отступил. А значит, для меня все едино. Я улыбнулся.
Меня ожидало несколько всадников. Человек пять – это те, кого я видел. Все были одеты в простые дорожные платья, носили треуголки, заказанные у одного шляпника, а нижняя часть их лиц была скрыта шейными платками. Каждый держал в руке по пистолету, но они не целились в меня. Хотя я, конечно, не сомневался в том, что у каждого из них не дрогнет рука.
Моя улыбка стала шире – я все же занозил Организации очень сильно, и она хотела отомстить мне несмотря ни на что. Я знал, как Организация мстит, поэтому поднял молот повыше, готовясь к рывку вперед.
В следующее мгновение сильный удар чем-то тупым и тяжелым по икрам срубил меня с ног. Я повалился на спину и увидел небо, на котором как будто виднелись фантомы звезд, хотя этого, конечно, не могло быть – солнце было еще высоко.
Я попытался дернуться, но кто-то наступил мне на руки. На правую руку специально надавили каблуком, и мне пришлось отпустить рукоять молота.
А затем надо мной появилось лицо Макарки. Его было трудно узнать – он был одет так же, как и остальные, а еще во взгляде было что-то, чего я прежде у него не видел. Но это был он. Он обратился ко мне на прекрасном французском:
- Шевалье де Гер, «Птичьи дети» приняли решение прекратить сотрудничество с вами. Отныне дела Организации, это не ваши дела, победы Организации не являются вашими победами, а горечь Ее поражений оставляет вас равнодушным. Со своей стороны и мы – птичьи дети – не считаем отныне ваши чаяния нашими чаяниями, а ваши беды нашими бедами. Извольте преуспевать и побираться, побеждать и проигрывать, множиться и вырождаться без нас так, будто нас и вовсе нет на свете, ибо отныне для нас на свете нет вас.
- Макарка, ты...
- Не перебивайте меня, пожалуйста, шевалье. Для закрепления нового положения вещей нужно исполнить ряд отчетных формальностей. Помогите шевалье.
Последние слова были обращены к двум крепким ребятам, которые довольно резко подхватили меня под локти и потащили в сторону трижды проклятого полуразрушенного дома. Макарка задержался, и, обернувшись, я увидел, как он подобрал с земли молот.
В хате было еще два человека Организации – они выносили трупы. Я стал бегать глазами вокруг в поисках места, куда они относили тела. Я искал Лагерквиста. Понятно было, что он погиб, но мне нужно было удостовериться. Однако я так и не успел ничего рассмотреть. Труп, который пронесли мимо меня, принадлежал одному из казаков, а внутри тел больше не было. Зато здесь успели немного протереть пол, а также поставили на ноги опрокинутый стол, несший на себе следы схватки и посеченный взрывом.
Меня усадили за этот стол, после чего, конечно, не оставили в одиночестве – оба агента встали за моей спиной. Через время в хату через дверь зашел Макарка. Хотя, конечно, никаким «Макаркой» он не был. Если бы я не был так измучен, я до сих пор был бы поражен тому, где все это время укрывался мой контролер.
Я не ошибся – Макарка держал в руках молот, беспечно покручивая им в воздухе. Когда он устроился напротив меня, молот лег справа от него ударником ко мне.
- Итак, приступим. Вот бумага о прекращении отношений. Ознакомьтесь.
Передо мной легла дорогая бумага с гербом Организации и девизом, который несли на себе только документы для внутреннего пользования: «Знание вернет нам Рай» по-гречески.
Я не стал читать бумагу дальше этого девиза. Понятно было, что после соблюдения всех формальностей меня убьют – вот этим молотком и убьют – голову размозжат.
- Ознакомились?
Я кивнул.
- Отлично. Вот второй экземпляр этого документа. Ознакомьтесь, чтобы удостовериться, что они идентичны.
Я мельком глянул на вторую бумагу, легшую рядом с первой. Затем «Макарка» поставил на стол походную чернильницу, аккуратно выдернул пробку из нее и протянул мне небольшое черное перо.
- Извольте подписать.
Я сделал, как он велел, подписав сначала один документ, потом второй. Он взял бумагу, которую я подписал первой, подержал ее на весу и подул на подпись, чтобы чернила быстрее высохли. Удовлетворившись результатом, «Макарка» свернул свою копию и убрал ее в нагрудный карман.
- Итак, шевалье, отныне ваши дела с Организацией закончены. У вас остались ко мне вопросы?
- Вопросы?
Я почувствовал, что сейчас истерически расхохочусь.
- Вопросы... пожалуй, есть. Как давно Организация считает меня предателем?
- Мы не считали вас предателем. Мы считали, что вы... ненадежны. Поэтому я запросил еще людей для того, чтобы все точно было исполнено.
- Так эти дуболомы здесь по твоему желанию? Ну, что – удалось им выполнить идиотский приказ старших птиц?
Не знаю, зачем я его злил. Возможно, потому что злился сам. Или потому, что мне на все стало плевать. «Макарка» отклонился назад и взялся руками за край стола, но когда он заговорил, тон его был легким, если не сказать довольным.
- Нет, не удалось. Вообще, это полный провал Отделения грубой работы. Им не удалось даже наказать вас за отступничество. Однако это даже к лучшему – то, что не удалось убить царя, я имею в виду.
- Почему?
«Макарка» резко приблизил свое лицо к моему:
- Мы сейчас общаемся только потому, что вы с самого начала были правы. Решение об убийстве Капитала принималось исходя из прогноза о поражении русской армии в боях этого года. Старшие птицы рассчитывали на то, что русская армия потерпит поражение, но нанесет войскам Мора такой урон, что Его Величество потеряет перспективы дальнейшего продвижения вглубь русской территории. Его обескровленная, полная раненых армия повернет назад и пройдет маршем по региону, известному тяжелыми моровыми болезнями, без нормального снабжения. При условии гибели русского царя, такое течение событий должно было завершить эту войну тем исходом, который является предпочтительным – взаимным поражением обеих сторон. Уверенная победа русских все меняет, и она заставит нас сменить приоритеты.
- Но война на этом не кончится. Если Мор доберется до Швеции, он наберет новую армию.
- Может быть. Но заменить закаленных ветеранов он не сможет. А кроме того – его больше не боятся. Русские остановили каролинеров. Сейчас эта новость, как лесной пожар разбегается отсюда во все стороны. Полагаю, что отсюда и до Гамбурга за это будут поднимать тосты.
- И за все это я получаю отставку?
- Ну, нас-то вы предали. Кроме того, я что-то не заметил в ваших действиях желания продолжить сотрудничество с Организацией. И вообще, де Гер...
«Макарка» отчего-то перешел на русский и понизил голос:
- А зачем вы это сделали?
Я попытался посмотреть ему в глаза. Получилось, но это было без толку – что мог я там увидеть сейчас, когда этот человек столько времени водил меня за нос, изображая недалекого сектанта? Я ответил так же по-русски:
- Потому, что я остаюсь в этой стране. Живой или мертвый, но я остаюсь.
- А, так тут большая любовь. Что же, дело ваше. Я же со своей стороны счастливо ее покидаю.
- Что будет дальше?
- Дальше? Дальше старшие птицы наведут в Организации порядок – думаю, вас не ввело в заблуждение объяснение заминки прошлой осени. Была попытка мятежа, она была подавлена, но Организация ослаблена. По правде говоря, нам бы вот именно сейчас не помешали такие люди, как вы. Если бы вы не были предателем, конечно.
Затем, когда порядок будет окончательно восстановлен, мы вернемся к решению наших задач. Пожалуй, вы правы – с Мором нужно что-то делать. Полагаю, что это «что-то» будет сделано – у нас найдется для этого еще какой-нибудь «де Гер»...
- Нет, честно говоря, я имел в виду, что будет дальше со мной?
«Макарка» выпрямился и снова перешел на французский. От моего взгляда не ускользнуло то, что он легко погладил двумя пальцами рукоять молота.
- Знаете за что я особенно сильно ненавижу этих вероотступников и еретиков, в стране которых вы так хотите остаться? Они глупые. Круглые дураки. Не были бы они дураками, они бы повесили и меня, и вас, сразу при нашем появлении на горизонте. А их царь держит вас рядом с собой и многих других таких же, как вы. Он не понимает, кем он окружен. Он думает, что это инженеры, ученые и солдаты, а это убийцы, предатели и шпионы. Но они служат ему, ожидая приказов от своих настоящих господ. И именно из-за того, что никто не понимает, кто они такие – совсем не понимает – им приходится быть инженерами, учеными и солдатами по-настоящему. И потом, когда приказ все же поступает, вдруг оказывается, что… вы не желаете его выполнять. Начинается большая любовь со всеми вытекающими последствиями. И все из-за невероятной глупости. Это очень… бесит.
Вы останетесь в этой стране, и, если вам удастся сохранить свою жизнь и положение, вы станете служить царю на совесть. Как и ваши дети. Мы не станем вам мешать. Но однажды – может и через сотню лет – к одному из ваших потомков придет человек и скажет слова, написанные на этой бумаге.
«Макарка» указал пальцем на девиз Организации.
- Если ваш потомок сделает то, чего от него попросят, ваше предательство будет искуплено.
- А если нет?
- Если нет, тогда в тот миг, когда инженеры, ученые и солдаты станут убийцами, предателями и шпионами, никто его не защитит и не поможет ему.
Повисла тишина – тяжелая и душная. Мне очень не нравилось то, что я слышал, но прежде всего из слов «Макарки» следовало то, что прямо сейчас меня не будут убивать.
- То есть вы просто отпустите меня?
- Просто? Боюсь, что нет.
Я почувствовал резкую боль под правым коленом, в следующее мгновение я уже был на полу, а «Макарка» нависал надо мной, держа молоток прямо над моим лицом.
- Вы не умрете, но, скорее всего, будете хромать до конца жизни. Согласитесь, что могло быть хуже. Знание умножает боль, де Гер.
Меня схватили за голову, к моему рту поднесли флягу с чем-то горьковатым, я пытался сопротивляться, но меня крепко держали, и жидкость в итоге попала ко мне в глотку. Вскоре боль отступила, затем – не знаю, через какое время – оплыло сознание, и, наконец, я оказался один в кромешной тьме.
***
Я приходил в сознание долго и тяжело, будто пробуждался от избыточного сна в душный летний день. Липкие веки от усилия раздвинулись, и передо мной предстало изрытое канавами морщин лицо Бухвостова. Это лицо смотрело несколько озабоченно, но несло на себе улыбку.
- Buhvostov, ты…
- Очнулся-таки! А я уже боялся, что ты не проснешься.
Лицо отодвинулось и расплылось. Затем меня тряхнуло так, как будто я ехал в экипаже по дурной дороге. Однако от этого толчка в голове все встало на место. Слабость осталась, а еще почему-то болело все тело – особенно живот и правая нога, но я хотя бы мог осознавать себя, и это осознание безусловно указало мне на то, что я действительно еду в экипаже по дурной дороге.
Я двинул головой и тут же стукнулся обо что-то, во что почти упиралась моя макушка.
- Прости, Дегер, здесь тесновато.
Я со стоном потрогал ушиб, а затем стал садиться, стараясь не делать резких движений. Нога подчинялась мне очень плохо, и мне пришлось успокаивать ее руками. Я почувствовал тугую повязку, охватывавшую колено и спускавшуюся ниже.
Бухвостов следил за моими немощными потугами с внимательным дружелюбием. Я выпрямился и тут же почувствовал, как будто в моей голове вместо мозга плещется что-то вязкое и тяжелое, похожее на нефть или, скорее, смолу.
- Vody…
Голос был хриплым и слабым. Я попытался прокашляться и попробовал снова:
- Воды.
Бухвостов протянул мне солдатскую флягу, и я стал жадно пить. Воспоминания о прошлом (прошлом ли?) дне выстраивались во что-то стройное, во что-то, во что почти можно было поверить. Дойдя до своей финальной точки – той точки, на которой меня напоили опийной настойкой – воспоминания иссякли, как вода во фляге, которую дал мне Бухвостов.
Я оторвался от нее и бросил на царского телохранителя быстрый взгляд. «Макарке» вовсе не обязательно было оставлять мне отметину на память – жизнь моя после предательства все равно не будет долгой.
Бухвостов заметил мой взгляд и неожиданно спросил:
- Ты чего устроил, Дегер?
- Vi nashli menya na hutore?
- На старой кузнице. И кучу мертвецов вокруг.
- Tolko trupi?
- Да, с десяток. Хотя точно я не считал…
- Shvedy! Sredi nih bily shvedy?
Я сам не заметил, как оборвал Бухвостова. Я так и не знал в точности судьбы Лагерквиста. А я бы хотел ее знать – все же он, кажется, собирался пожертвовать жизнью для того, чтобы дать мне уйти. Зачем он это сделал?
Бухвостов вдруг напомнил мне его. Он, очевидно, сейчас был и тюремщиком для меня, а не только спутником, и он так же сохранял невозмутимость. Хотя я не сомневался в том, что он, как и Лагерквист, в любой момент может наброситься на меня.
Он медленно протянул, будто действительно вспоминал:
- Кажется, были шведские мундиры. Этих тоже ты успокоил?
- Oficer, sredi nih bil офицер?
Я стал показывать на себе:
- U nego golova bila peremotana.
- Да не помню я… Потом у Антипова спросишь – я его оставил порядок наводить.
Затем, спохватившись, Бухвостов добавил:
- Если Государь позволит, конечно.
У меня по спине побежал ледяной пот.
- A mi seichas pryamo k nemu?
- Он сказал, чтобы тебя изыскали и доставили. Так-то я бы тебя и на месте пристрелил…
Сказав это, царский телохранитель вдруг широко зевнул, и, зная его, я понимал, что в этом не было никакой показухи. На этом разговор оборвался. Стало понятно, что мою судьбу решит лично государь, а значит, говорить больше было не о чем.
Было уже совсем темно, когда экипаж остановился в небольшом армейском лагере, в котором выделялся один из шатров. При взгляде на этот шатер мне почему-то вспомнился личный дом Петра, в котором я однажды бывал во время первого посещения Петербурга. У царя была сильная тяга к изделиям из дерева. Иногда мне казалось, что если бы не политическая необходимость, он выстроил бы Петербург целиком из дерева – с колоннадами из цельных дубовых стволов и набережными из вкопанных чурок. Но политическая необходимость была, поэтому даже в том доме дерево было выкрашено под кирпич.
Бухвостов оставил меня в одиночестве и скрылся в шатре, впрочем, быстро вернулся и помог мне выбраться из экипажа. Я попробовал перенести вес на правую ногу, но она просто не подчинялась мне, я ее почти не чувствовал. В голове начала шевелиться липкая мысль о том, что я никогда не смогу ездить верхом, но я отогнал ее – сейчас были проблемы поважнее.
В царском шатре царил полумрак, отступавший лишь перед большим столом, усыпанном бумагами. Мрак над столешницей разгоняли целых три лампы. За столом сидел высокий широкоплечий человек, склонивший голову к чему-то, что он держал в руках. Я присмотрелся и понял, что государь вырезает из дерева.
Бухвостов помог мне занять место напротив Петра, а затем отступил на шаг. Царь оторвался от своей поделки, глянул мне за спину и тряхнул головой. После этого телохранитель оставил нас, а Петр вернулся к своему занятию, так и не глянув прямо на меня, как будто меня и не было. Я молчал – трезвых доводов в свое оправдание у меня не было, а униженная мольба бы не помогла. Да и не хотел я обижать ни себя, ни его униженной мольбой – он этого не любил.
- Говорят, тебя подрезали?
Он все еще не смотрел на меня.
- Tak, Vashe Velichestvo.
- Сильно?
- Tot, kto eto sdelal, skazal, chto я буду хромать до конца жизни.
Петр провел пальцем по обточенной поверхности того, что должно было стать маленькой игрушечной лодкой, и отложил заготовку. После этого он положил передо мной бумагу о моем увольнении из рядов «Птичьих детей».
- Твое?
- Da, Государь.
Рядом с документом Организации легло мое письмо – то самое, которое я намеревался отправить после покушения, второй экземпляр. А может, и не второй – Бухвостов мог и соврать мне о том, что не видел тело шведского офицера с перевязанной головой.
- А это?
- Da, moyo.
- Не хочешь как-то оправдаться?
- Opravdatsya?.. Оправдаться, пожалуй, net. Что тут оправдываться? Все перед Вами, Государь, и сам ya перед Вами, как на ладони. Хочу prosit прощения.
Он, наконец, посмотрел прямо на меня.
- И я, значит, должен тебя простить?
- Dolgny? Konechno net. Vi Государь – nad vami tolko Бог. Но мне бы хотелось, чтобы Вы меня prostyli. Не пощадили, но хотя бы простили.
Он распрямил спину, став будто бы еще значительнее, и положил правую руку на стол.
- Почему ты не выстрелил, Дегер?
- Otkuda Vy…
- Отвечай.
Теперь я не мог смотреть ему в глаза. Что мне было ему сказать? То же, что я сказал «Макарке»? Но это же глупость – крестьянская песенка про полевые цветы. Из-за этого цареубийства не срывают.
Я почувствовал, что внутри просыпается какое-то чувство, чувство, направленное не на царя, но косвенно связанное с ним и с моим приказом. Я начал говорить то, что все это время хотел написать ван Хаасу с припиской о том, что я больше не с ними, и что я сделаю все, чтобы их глупая затея провалилась.
- Я не выстрелил, мой Государь, потому, что здесь все, что мне дорого. Прошлого у меня нет, а вот будущее все здесь. Здесь дело, которому я хочу служить – хочу, а не должен по обстоятельству рождения. Здесь мой дом, в который я вкладывал средства и силы, в котором следил за всем от фундамента и до петушка на крыше. Здесь мои жена и дочь, которых я люблю не по приказу Организации, а по природе собственной души.
Я выдохнул. Затем вдохнул. Снова выдохнул. Что-то изменилось. Что-то, чего я не мог понять. Будто бы я снял маску, которую носил с самого рождения.
- Тогда почему ты не пришел ко мне?
- Потому что испугался. Я так привык исполнять приказы этих людей, что окончательно ослушался их только в самый последний миг, когда держал Вас на прицеле.
- Посмотри мне в глаза, Дегер.
Я поднял взгляд. Государь вглядывался некоторое время, а затем вдруг заговорил, перейдя на голландский:
- В следующий раз не медли. Ты ведь принял решение сразу, как тебе отдали приказ – еще в прошлом году. Пришел бы тогда и избежал бы… да хотя бы своей царапины.
Кажется, ему понравилось то, какое впечатление его слова произвели на меня.
- Так Вы все знали?!
- Конечно! Что я, простак что ли – подпустить к себе столько перекатной голи и оставить ее без пригляда?!
- Но почему…
- Почему ты еще жив после всего?
Я смог лишь кивнуть. Царь ответил не сразу, и когда он заговорил, голос его был низким и тихим.
- Я знаю, какие шепотки ходят за моей спиной, когда бояре и дворня считают, что я не слышу. Я знаю, что поговаривают, будто я не я. Меня подменили…
Я хотел было начать рьяно опровергать эти слова – даже Государю не дозволено распускать настолько возмутительные слухи о Государе, но Петр остановил меня одним жестом руки.
- Давай на мгновение – на мгновение, Дегер! – представим, что так и есть. Что я младший сын или ублюдок, которого выбрали за схожесть облика, обучили местному наречию и определили царем в далекую северную страну.
Что бы увидел я в этой стране по прибытии? Я бы увидел будущее, которого у меня никогда не было и не могло быть. Я бы увидел то, что в итоге увидел ты, только во стократ больше. Все, чем были вы там, это пыль и пепел по сравнению с тем, чем вы можете быть здесь.
Все, что вам нужно, чтобы получить будущее, это отринуть своих прежних хозяев и стать теми, кем вас здесь считают. Поэтому я и позволил тебе подобраться так близко, поэтому и дал тебе шанс самому себе ответить на главный вопрос.
- Но ведь это же чудовищный риск…
- Риск. Порой мне кажется, что я пробираюсь по лесу, усеянному капканами, волчьими ямами и силками. Всего один неверный шаг, и все рухнет. Но я продолжаю идти. А как еще мне заставить вас-паршивцев сделать мне ту страну, которую я хочу оставить после себя? Сами-то, даже за деньги, вы нагадите больше, чем настроите.
Кроме того, Дегер, я же видел не только твои письма. А кто дал тебе твое будущее? Кто принял тебя на службу? На чьи деньги построен твой дом? Кто дал тебе разрешение на брак и прислал именной подарок твоей дочери? Кто позволил тебе принять православную веру? Я знал, что ты не предашь меня, Дегер. И я знал, что ты будешь мне полезен. Я ведь не ошибся?
Несмотря на боль и на то, что нога все еще была, как будто пристегнута к моему телу задним числом, я заставил себя подняться.
- Вы не ошиблись, Gosudar, клянусь вам.
- Вот и отлично. Тогда отдыхай и лечись, а потом у меня для тебя будет работа.
Государь позвал Бухвостова, чтобы тот помог мне. Голова разрывалась от мыслей, но все они были обрывочными.
- Да, вот еще что, Дегер, пока ты искал приключения, пришло письмо от твоей жены. Я решил его придержать до твоего возвращения.
И в этот момент мысли вдруг взяли походный порядок и удалились, оставив меня с одним лишь чувством – я очень соскучился по дому.
Спустя время, когда меня оставили в одиночестве в выделенной мне походной палатке, когда я смог устроиться, но, конечно, не задремать, я все еще не мог заставить себя прочесть письмо. Я боялся себя.
Ну, как мне объяснить Анастасии все, что приключилось со мной, как признаться ей в том, что я всегда, всю нашу жизнь был кем-то еще, кем-то, о ком она не знала? А объяснить это надо будет. Хотя бы для того, чтобы окончательно преодолеть эту болезненную двойственность, которая все еще лежала на плечах тяжелым грузом.
Руки сами отыскали нож для бумаг, который я попросил у царского телохранителя сразу, как вышел из государева шатра. Раздался треск ломающейся печати.
***
Весна 2025-го года
***
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.