Последние люди на Луне

***

Замшелые камни старой каменной ограды вынырнули из-за поворота. Я остановился, чтобы протереть очки и осмотреться. Противный дождь все не желал заканчиваться – он шел уже неделю, переходя из одной формы в другую. Не лучшая погода для поездок на мотоцикле. Впрочем, бывало и хуже.

Стена все тянулась и тянулась по правую руку от меня. Серая от времени, красная и рыжая от мха. Казалось, что этой стене были сотни лет, хотя, конечно, это было не так – здесь не было и не могло быть ничего древнего.

Наконец, в стене образовался зарешеченный провал калитки. Меня ждали. Я увидел фигуру под зонтом, похожую на болезненный гриб. Фигура принадлежала женщине, которую почему-то трудно было назвать старухой, несмотря на то, что она была старой. Оплывшее лицо все еще несло на себе воспоминания о красоте, хоть и не выдающейся, но примечательной.

Ей было холодно, и она была недовольна. Я остановился рядом с ней, постаравшись не поднять колесами брызги – ничто не выводит пешехода из себя больше, чем брызги из-под колес. А мне не нужно было, чтобы эта женщина сходу меня невзлюбила.

В принципе можно было сразу показать ей нужный жест, и ее отношение было бы не важно. Но в этом случае она могла сделать что-то неожиданное. Так что я просто поздоровался.

Она ответила мне немного охрипшим голосом и почему-то с легким немецким акцентом.

Не желая и дальше стоять под дождем, она поспешила в особняк и даже не посмотрела, иду ли я за ней. Я немного замешкался. Бросил взгляд на мотоцикл, оставленный у самых ворот, но потом попытался припомнить, когда видел людей в последний раз – это было пару часов назад.

- Ничего с ним не станется! Здесь никого не бывает.

Женщина стояла ко мне в пол оборота и смотрела с нетерпением. Я пожал плечами и поспешил к ней быстрым шагом. Когда она снова отвернулась, я быстро посмотрел на часы – было без четверти одиннадцать. Это значило, что я не опоздал.

После уличной прохладной сырости особняк ударил меня теплом. Это было даже неожиданно – я думал, здесь будет холодно.

- Вы одни здесь живете?

Вопрос был немного бестактным, но это было важно, поэтому я наплевал на вежливость. Женщина ожгла меня взглядом, но лишь на долю секунды, затем снова напустила на себя чопорное высокомерие. Очевидно, она списала все на американскую неотесанность.

- Слуги приезжают из города раз в неделю, а дворецкого мы не держим.

По ее тону было понятно, что ей такое положение вещей не нравится. Ну, могло быть и хуже – она хотя бы могла называть приходящих уборщиков слугами. Возможно, даже в лицо.

Для меня это было хорошо.

Я оставил в прихожей свой шлем и куртку, но не стал снимать шарф. Женщина снова посмотрела на меня с не очень хорошо скрываемым презрением, но снова извинила мне американскую неотесанность.

Серость окружающей природы не могла не прокрасться в дом – здесь тоже было серо и уныло, хотя и не так влажно. Женщина проводила меня в обширную гостиную с голыми стенами, но с замечательной мебелью. Я устроился на диване, откинулся на спинку и покрутил затекшей шеей.

Женщина оставила меня и скрылась за одной из массивных дубовых дверей, ведших из гостиной. На мгновение установилась упругая непроницаемая тишина, нарушаемая лишь мерным ходом больших старинных часов, стоявших у противоположной от меня стены.

Затем дубовая дверь снова отворилась, и в комнату вошел Бернард Блэр. Он чуть задержался в проеме, и я успел бросить взгляд на помещение за его спиной. Кажется, это был кабинет. Блэр выглядел неплохо для семидесяти двух лет. Массивное, но не толстое туловище, крепившееся к соразмерным ногам и несшее, в свою очередь, коротковатые руки и некрупную седую голову, было втиснуто в немного слишком официальный пиджак. Странно, я ожидал, что он будет в домашнем халате.

Глаза, спрятанные за давным-давно вышедшими из моды очками без дужек, казались водянистыми и очень подвижными, а вот подбородок нес на себе следы небрежности в виде маленького заклеенного пореза от бритвы. Возраст выдавала его походка – шаркающая, угловатая. Он пытался держать спину прямо, но было видно, что ему это неудобно.

Я встал, чтобы приветствовать его.

- Добрый день, сэр!

Я намеренно добавил в свой голос нотки взволнованного энтузиазма – писателям нравится, когда с ними общаются таким голосом.

- Доброе утро, молодой человек. Мистер Лаури, не так ли?

- Да, сэр, именно так. Мы с вами разговаривали по телефону вчера вечером.

- Да, помню-помню… «Дейли Воркер», не так ли?

Я отметил уже второе «не так ли?» за минуту разговора. Интересно, он всегда так общается или только с незнакомцами?

- Да, сэр.

Все это время Блэр медленно приближался ко мне. Наконец, мы оказались на расстоянии рукопожатия. Он был из тех, кто помнил, что рукопожатие должно быть сильным, но уже не был способен на эту силу. Блэр на мгновение задержал мою руку, кажется, он меня изучал. Не знаю, понравилось ли ему то, что он увидел или дело было в вежливости, но Блэр улыбнулся и направился к креслу, стоявшему напротив дивана. Я решил продолжать играть восторженного идиота еще некоторое время и остался стоять. Блэр уселся в кресло и произнес с повелительным жестом:

- Присаживайтесь, молодой человек.

- О, спасибо, сэр!

- Признаться, мистер Лаури, из нашего разговора я не совсем понял, чего именно вы от меня хотите.

- Интервью, мистер Блэр.

- Это я понял, но на какую тему?

- На все. Ваша жизнь, ваши книги. Ваши взгляды – если пожелаете, конечно. Вы уже два года – с самого окончания войны – не давали интервью, и за это время многое успело произойти. Однако наши читатели по-прежнему любят ваши книги, и им все еще интересен их автор.

Все это, конечно, было дурной игрой для дешевого театра – он прекрасно знал, как к нему относятся здесь - в Америке, и прекрасно знал, что такое «интервью», но Блэру хотелось, чтобы его поуговаривали.

После моих слов возникла пауза. Блэр, казалось, углубился в свои мысли, глаза помутнели, а губы начали легко подрагивать. Через несколько секунд он тряхнул головой и немного растерянно улыбнулся.

- Что же, если публика все еще хочет узнать меня поближе, не будем ее разочаровывать.

Я благодарно улыбнулся и полез за своим блокнотом.

- Чай, мистер Лаури?

Я бы не отказался от виски, но и чай был вариантом. Особенно, если готовить его будет недовольная всем женщина, которая меня встречала. А, скорее всего, так и будет.

- Да, пожалуйста, мистер Блэр.

- Лиззи, сделай чаю, пожалуйста! На двоих!

В голосе Блэра все еще была сила. Наверное, в гневе этот человек мог быть очень громким.

- Ну что, мистер Блэр, приступим?

Старик благосклонно кивнул.

***

Я посмотрел на чистый лист блокнота, делая вид, что собираюсь с мыслями. В каком-то смысле так и было. Наконец я тряхнул головой и заговорил:

- Пожалуй, стоит начать с вашего детства. Вы не против, мистер Блэр?

- Не против, молодой человек.

- Вы ведь родились в Индии, не так ли?

Я вставил «не так ли?» не специально. А Блэр был хорош. Он, очевидно, заметил собственное отражение в собеседнике и легко улыбнулся.

- Да, я родился в Бомбее. У нас был дом на берегу реки Митхи. Прекрасный белокаменный особняк, от которого отражалось солнце…

- Ваш отец был торговцем?

- И да, и нет. В действительности он был скорее торговым агентом, работал не на себя.

- Чем он занимался?

- Опиумом. Он производился в Бенгалии, в основном на экспорт в Китай, но часть шла в Европу. Отец занимался как раз по этой части.

- Какой он был?

- Кто? Отец?

- Да.

Блэр, прежде резво говоривший и быстро отвечавший, вдруг замолчал, опустил голову и прикрыл глаза. Я не торопил его. Через время он, так и не открывая глаз, снял очки и положил их на столик рядом с собой, а затем, не поднимая головы, произнес:

- Он был скучным. В смысле, для меня скучным. Мы никогда не были с ним близки. Он любил меня, как сына, но я был ему неинтересен, а мне очень быстро перестал быть интересен он. Когда он умирал, я был у его постели. Он мучился кишечными болями, был под завязку накачан лауданумом и смотрел на меня безумным взглядом. Мне показалось, что он впервые в жизни хочет мне что-то сказать. Что-то настоящее и искреннее. Я взял его за руку, и он отвернулся. Так как будто я его подвел. Но это было несправедливо – я к тому времени был уже достаточно известен, у меня были деньги. Я состоялся. Хотя, наверное, он ни одной моей книги не прочитал.

Я не перебивал Блэра. Его откровенность меня удивила, но я бросил мимолетный взгляд на серые стены вокруг, и мне подумалось, что этому человеку должно быть здесь очень скучно. Его много лет окружали люди, ловившие каждое слово – в таком окружении человек становится скрытным и молчаливым. А теперь он как будто никого не интересовал, и его тянуло поговорить.

«Лиззи» принесла чай. Разумеется, мне она его подала с таким видом, чтобы я понял, что его не заслуживаю. Но я – неотесанный американец – не понял. Оказывается, за время поездки я изрядно замерз, а кажущееся тепло дома оказалось не теплом, а духотой, так что чай пришелся кстати. Хотя виски был бы лучше. Я аккуратно отпил и даже замлел – «Лиззи» умела готовить чай правильно.

Пока я пил, она подошла к Блэру и шепнула ему что-то на ухо. Я не смог расслышать, да и не стремился. Он кивнул с рассеянной улыбкой, и «Лиззи» ушла вверх по лестнице.

Когда ее шаги стихли, я, не убирая чашку от лица, спросил:

- А ваша мать?

На этот раз Блэр ответил без паузы:

- Ее звали Франческа Банти… знаете, молодой человек, меня всегда пленял звук ее имени. На самом деле, она не была итальянкой по своей сути. Ее семья происходила откуда-то из-под Вероны, но они уже давно жили в Англии. Она родилась в Лондоне, вышла за моего отца, когда ей было шестнадцать…

- А как они познакомились?

- Познакомились…

Блэр растерянно замолчал, а затем бросил на меня лукавый взгляд.

- Что же вы не пишете, молодой человек?

Я сделал вид, что не заметил, как он ушел от вопроса, спохватился и отставил чашку.

- Простите, чай – замечательный.

Блэр бросил взгляд на свою нетронутую чашку и протянул:

- Действительно?

- Как я понял, с матерью вы были близки.

- Не так, как хотел бы. Скажем так, я ее плохо помню. Когда я был маленьким, она была рядом – наверное, я часто ее видел, по крайней мере, я хорошо помню ее молодое лицо. Потом в школе я очень по ней скучал. По всему скучал. Но по ней и по моей индийской няньке больше всего.

- Как ее звали? Вашу няню.

- Звали…

Блэр опер голову на правую руку и углубился в собственную память.

- Знаете, мистер Лаури, я не помню. Я даже ее лицо не помню. Помню руки и звук голоса. Она мне пела. Все время пела. Моя неверная память говорит мне, что она вообще не разговаривала, а только пела. Конечно, это не так, но моя детская память, это воспоминания о сказочном сне.

- Что она вам пела?

- О, этого я не помню совсем. Она пела на языке маратхи – на нем говорят в Бомбее. Спустя годы, снова оказавшись в Индии, я понял, что откуда-то знаю многие слова этого языка, а также хинди и даже бенгальского. Возможно, я начал говорить на маратхи раньше, чем на английском.

После этих слов повисла тишина. Я специально взял паузу и вернулся к недопитому чаю. Блэр совсем ушел в воспоминания. Голова его была наклонена, висок прикрывали указательный и средний пальцы правой руки. Он был чертовски похож на свою фотографию с оборотной стороны одного из своих романов. И он все еще был красив.

Я снял с шеи шарф, на мгновение открыв край шрама, поднимавшегося с правой стороны груди на шею. Но я тут же застегнул верхние пуговицы рубашки. Блэр не обратил на мои действия никакого внимания. Я подложил шарф под блокнот, чтобы было удобнее писать.

- Сколько вы прожили в Индии?

Несмотря на задумчивый вид, Блэр ответил сразу:

- До семи лет.

- Потом вас отправили в школу в Англии, не так ли?

Теперь я сделал это специально.

- Да.

- Расскажите о ней.

Блэр немного слишком резко тряхнул головой и попытался спрятаться за чашкой с чаем.

- Да что о ней рассказывать? Это было мерзкое грязное учреждение, в которое я попал по ошибке.

- Почему вы так считаете?

- В Индии за мной ухаживали слуги, у меня была нянька, а затем и воспитатель – какой-то швейцарский проходимец. В Англии меня держали вместе с детьми лавочников и коммерсантов, там было два еврея и один мальчик, про которого говорили, что он мулат, и его мать – негритянка.

Блэр осекся и посмотрел на меня с тревогой – говорить всего этого не стоило. Не то место, а главное – не то время. Но я сделал успокаивающий жест, и он расслабился. А затем вдруг перешел в контратаку:

- А вы ведь не американец, мистер Лаури.

Я не услышал в его словах вопроса. Старик действительно был хорош.

- Нет, я американец в том смысле, что мои родители американцы, и я гражданин США, но я провел детство в Англии.

- Вот как. А где вы учились?

- На дому, а потом меня отправили в католическую школу для мальчиков в Рочестере.

- Сколько вам было?

- Когда отправили в школу? Одиннадцать.

- Тяжело было?

Я припомнил первый год. Это было чудовищно. До того момента, когда я сломал руку Рикки Клиффу. После этого стало легче.

- Да нет, я сразу прижился.

- А мне было тяжело. Так как я привык к хорошему, меня часто травили за то, что кривил нос от плохого. Разумеется, с подачи учителей. Меня, правда, почти совсем не били. По сравнению с другими, я имею в виду. Возможно, статус все же играл свою роль. Однако я благодарен школе мистера Флеминга за одну черту моего характера – отвращение ко всему школьному быту и окружению было столь сильно и всеобъемлюще, что я искал любой способ как-то укрыться от этого, спрятаться от этой мерзости, от этой грязи под каемками жестяных тарелок. И я начал читать. Я читал все время. Все, до чего мог добраться. Пока лоботрясы трясли лбами, я читал Теннисона, Диккенса, Гомера. Потом все они стали великовозрастными идиотами, а я стал знаменитым писателем.

Говоря последнюю фразу, Блэр широко улыбнулся. Он искренне радовался тому, что обошел тех, с кем учился.

Я не смог удержаться:

- Но не сразу.

Улыбка остекленела, но не исчезла. Блэр сложил руки замком на груди.

- Да, не сразу. Учился я неплохо. Попал в школу Регби. Мне было одиннадцать. Это уже было Место. Ничего выдающегося, но полотенца не пахли плесенью, и это уже было хорошо. Знаете, мистер Лаури, именно в моей первой школе я понял, что хочу быть окружен красивыми богатыми вещами. Забавно – именно крайнее убожество приучает тянуться к роскоши… А вы были спортсменом, не так ли?

Этот переход был настолько неожиданным, что я даже на мгновение растерялся.

- В школе и колледже занимался боксом.

Блэр тихо усмехнулся.

- Спорт одиночек. В Регби я играл в крикет. Играл не очень хорошо, хотя и не отвратительно, но мне понравилось быть в команде. Мне повезло – один раз именно я вытащил игру, которую мы почти проиграли. Игра была не важная, и в итоге эта победа ничего не значила, но в тот день меня подняли на руки, а затем угостили сигарой. Впервые в жизни мои сверстники были не моими противниками, а моими друзьями.

- Вы сейчас поддерживаете общение с кем-нибудь из своих однокашников по Регби?

Блэр усмехнулся:

- Куда уж, Лаури, две мировых войны и полвека жизни! Большинство из них сложили свои головы еще во Франции и в Бельгии, других скосил джин. Я – живчик и, кажется, самый знаменитый из нашего выпуска. Хотя один из нас добрался до кабинета министров, правда ненадолго и неудачно.

- Там готовили будущих офицеров?

- А вы осведомлены…

Блэр вдруг посмотрел на меня очень внимательно, хотя в действительности ничего тайного здесь не было. Тем не менее, я постарался сгладить:

- Вы упомянули, что большая часть ваших однокашников служила, вот я и решил, что это военная школа.

Кажется, Блэра удовлетворило мое объяснение. Он снова расслабился и откинулся на спинку кресла.

- Нет, это не военная школа, но там действительно готовили будущих офицеров. Пока в Итоне изучали греческий и играли в «престенок», мы в Регби усиленно занимались гимнастикой, бегом и валялись в грязи с овальным мячом. Собственно, заниматься каким-то спортом было почти что обязательно. Поэтому я и выбрал крикет – чтобы не затоптали.

- Получается, вас тоже готовили к военной службе?

- Наверное. Судя по всему, так хотел мой отец. Насколько я знаю, он не имел никакого отношения к армии, но всегда перед ней преклонялся. В письмах, которые он тогда мне писал, везде было: «армия», «армия», «империя», «раса», снова «армия». Меня это раздражало. Возможно, тогда я и стал пацифистом.

Мне стоило некоторых усилий удержать ехидную улыбку – не далее, чем два года назад, «пацифист» Блэр призывал сровнять Берлин, Мюнхен и Гамбург с землей и приветствовал бомбардировки Японии. Разумеется, из соображений мира.

- Что было дальше?

- Вы имеете в виду, после школы? Да ничего интересного.

- Позвольте, мистер Блэр, именно этот период вашей жизни известен меньше всего. И, разумеется, он вызывает большой интерес.

- Там действительно нет ничего примечательного.

Я не до конца понимал, снова ли Блэр играет, желая, чтобы его уговорили, или действительно не хочет отвечать.

- Восемнадцатилетний юноша, одержимый литературой, выпускается из школы, готовившей кадры для британской армии, а через десять лет становится знаменитым писателем. Биографии с такими лакунами никуда не годятся, мистер Блэр.

Я надел ободряющую улыбку и постарался заглянуть ему в глаза. Наконец мне это удалось – из глаз старика на меня смотрела усталость. Он поспешил прикрыть глаза, но начал говорить:

- Ваша взяла, Лаури. В восемнадцать лет я вышел из Регби со стойким отвращением к системе образования. Не к британской – к любой. Я даже не стал пытаться поступить в университет или, тем более, в военную академию.

Отец, кажется, к этому времени уже махнул на меня рукой. Мама хотела для меня лучшего, но лучшего для меня, а не для кого-то еще. Кроме того, она уже угасала. Я начал работать в той же фирме, что и отец, но только в Лондоне. На практике это означало тесную контору с дурным светом и бесконечные ряды чисел. Еще и за гроши. Однако я не жаловался. Во-первых, о том, что это были гроши, я узнал лишь через несколько лет, а во-вторых, работа мне в действительности давалась. Она была тяжелой, даже изматывающей, но почти не заставляла меня всерьез думать. Поначалу это раздражало, а потом я начал сочинять. Я впервые пробовал писать что-то свое в девять лет. Стишки беспомощные и пустые – ну что может написать ребенок? Но мне понравился процесс сочинительства. Уже тогда он помогал мне защищаться. В Регби я этим не занимался, а вот когда начал работать, снова увлекся.

- Что вы сочиняли?

- Да я особенно не помню. Это не было похоже на настоящее писательство. Вернее, было, но в том же смысле, в котором рисунки на стенах и заборах похожи на живопись…

Блэр осекся, но у меня было чувство, что он еще не договорил, поэтому я снова позволил тишине захватить власть.

- Я не хочу рассказывать о том времени не только потому, что оно неинтересно, но и потому, что я сам плохо его запомнил. Детская жизнь, это жизнь накануне – скоро что-то будет. Потом ты становишься взрослым и понимаешь – не будет. Вернее, будет, но не жизнь-праздник, а жизнь-жизнь с обычными делами, обычными интересами. Рутина. Я нырнул в эту рутину, оставив место лишь для своих фантазий, и вынырнул лишь спустя несколько лет…

- Почему?

Кажется, я его перебил, потому что Блэр посмотрел на меня с детской обидой. Чтобы поскорее загладить это, я поспешил уточнить вопрос:

- Почему вынырнули?

- Мне повезло.

***

- Школа мистера Флеминга не шла мне, а школе Регби не шел я. Там были разные ребята, но я быстро понял, что многие из более богатых семей. Как ни странно, это не стало для меня проблемой. Более того, я подружился с Дэвидом Сьюэллом, который был повыше на несколько ступенек. Его отец держал чайные плантации на Цейлоне. Много чайных плантаций. Дэвид…

Блэр произнес имя старого школьного друга медленно, смакуя каждую букву. Так произносят имя своей зазнобы влюбленные подростки.

- Впрочем, никто не называл его Дэвидом. Его все звали Оборванцем.

- Почему?

- Ну, Дэвид на самом деле пытался быть школьным шутом. Всем рассказывал, что прочитал в жизни только одну книгу – «Приключения Гекльберри Финна». Можете представить, как это нравилось нашему преподавателю литературы мистеру Макгоуэну. Да и не только ему. Мы называли Дэвида «Гекльберри», но это было недостаточно смешно, поэтому он стал «Оборванцем». Дэвид не был против. Я точно не помню, но, возможно, он это и придумал. Он, кстати, потом всю жизнь говорил, что прочитал только эту книгу. Конечно, это неправда – он читал все, что я писал. Правда, его уже давно нет…

Веселость и задор, охватившие Блэра при воспоминании о друге, мгновенно сменились меланхоличной грустью старика, у которого в душе успело вырасти целое кладбище из умерших друзей и знакомых. И все же он продолжал улыбаться. Возможно, просто забыл перестать.

- Так в чем же вам повезло с Дэвидом Сьюэллом?

Блэр отвлекся от воспоминаний и посмотрел на меня так, как будто впервые увидел.

- Как я уже говорил, после школы я стал работать в фирме, в которой работал мой отец. Дэвид тоже устроился к отцу. Только, конечно, чуть-чуть… повыше. Он уехал на Цейлон и несколько лет управлял одной из плантаций. Позже он говорил, что это была настоящая пытка, и он очень скучал по Англии. Году… нет, точно не помню. В общем, он вернулся в Лондон и стал работать в одной из газет. Довольно незамысловатой, но разнообразной – от спорта до биржи. Его отец был на короткой ноге с владельцем этой газеты, поэтому Дэвид сразу стал редактором политического раздела, а потом быстро дослужился до главного редактора. Долго он не продержался – надоело. Но за это время успел оказать мне протекцию. В этой газете вышли мои первые опубликованные работы – если я правильно помню, это были сатирические зарисовки на парламентские прения.

- Но вы писали не только их, не так ли?

Я перевернул блокнот и открыл его с обратной стороны – здесь у меня было несколько записей-подсказок.

- Вы позволите, я зачитаю?

- Извольте, Лаури.

- «Победа, нет – разгром – так называемых «бурских республик», это не только политическая задача, не только вопрос целесообразности, не только дело чести, но цивилизационная миссия нашей расы и нашей Британии. Экспансия бурской дикости, необузданной хаотичной силы этих темных и ограниченных людей, которые уподобились окружающим их неграм за века жизни рядом с ними, станет неизбежна, если доблестные войска Ее Величества потерпят неудачу на далеких от нас полях сражений в Африке. Наша Империя всегда была залогом порядка и законности, и именно поэтому подверглась вероломному нападению этих одичавших людей…»

Я увидел, что Блэр хочет меня перебить, но сделал останавливающий жест.

- И вот еще: «...воистину, бурские республики выражают упадок нашей эпохи, ее моральный и политический кризис не в меньшей, а может быть и в большей степени, чем кровавая русская деспотия и германская воинственность».

Я поднял взгляд на Блэра. Как ни странно, он смотрел на меня с улыбкой, в которой было что-то вроде уважения.

- А вы подготовились, Лаури.

Я легко кивнул, принимая похвалу.

- На самом деле, ничего сложного в этом не было – в 1939-м году вышла ваша биография за авторством Кларксона. В предисловии он написал, что согласовал все с вами.

- Да, припоминаю. Признаться, тогда я просто дал свое согласие. Я даже не встречался с Кларксоном, когда он приезжал в Англию и не видел рукопись.

- И что вы скажете на это?

- На эту статью? Да, я ее написал. Во-первых, тогда я действительно так думал, а во-вторых, мне нужно было заявить о себе, и я заявил. Понимаете, когда я начал работать на Дэвида, я вдруг понял, в какой же бедности я жил прежде. Я писал пошлый политический анекдот на пять страниц, из них две выкидывал, остальные публиковались, и я получал за это столько, сколько раньше зарабатывал за два месяца. Конечно, мне это понравилось. Понравилось ходить по дорогим местам, покупать себе хорошую одежду и обувь, впечатлять друзей. Если для этого нужно было написать несколько слов в защиту интересов моей страны – как будто что-то плохое! – я их писал. И писал бы дальше, если бы мне не повезло прославиться, как писателю. И если вы хотите спросить, не стыдно ли мне за это – нет, Лаури, не стыдно!

Я оставался совершенно спокоен. Если бы я начал извиняться, Блэр бы решил, что теперь он ведет разговор, а если бы продолжил нападать, он бы просто закрылся – мне не нужно было ни то, ни другое.

- Хорошо, мистер Блэр – так вы вошли в журналистскую среду. Но как вы стали писателем?

- Написал роман. Все остальное с теми знакомствами, которые я успел завести благодаря Дэвиду, было делом техники.

Я позволил себе усмехнуться.

- Вот так просто?

Блэр усмехнулся в ответ.

- Конечно, так просто. Всего-то нужно было написать роман!

- Насколько я знаю, вы почти не публиковали рассказы, прежде чем была издана «Марсианская компания». Получается, вы просто проснулись однажды и подумали: «а стану-ка я писателем»?

- Не совсем. Во-первых, сама идея «Марсианской компании» родилась не спонтанно. Скорее всего, вы это и так знаете – я часто об этом упоминал, да и это лежит на поверхности – «Марсианская компания» была вдохновлена «Войной миров». Молодой Уэллс, еще не превратившийся в самодовольного прыща – это лучше не вставлять в текст, а то еще кто-нибудь обидится – так вот, молодой Уэллс был великим автором идей и умел заражать этими идеями умы всех или почти всех, кто с ними знакомился. «Война миров» покорила меня до глубины души – стильный роман, лаконичный, ироничный. Но мне подумалось, что у этого романа вполне могла бы быть вторая часть, в которой уже люди устроили бы атаку на Марс. Конечно, это было очень далеко от того, чем стала в итоге «Марсианская компания», да и дописывать чужие произведения мне не хотелось. Причем, это я сейчас так рассказываю, будто эта идея появилась по щелчку пальцев – нет, я прочитал «Войну миров», много думал, рассматривал идею с разных сторон, пока из нее не выросла новая идея – то, что получилось в итоге – история о захвате контроля над марсианской расой.

Я снова открыл блокнот с обратной стороны.

- Кстати, об этом. У меня тут есть некоторые вопросы по вашим произведениям. Что-то от наших читателей и редакции, что-то от меня лично. Я думал задать их в конце, но мне кажется, будет разумно обсуждать ваши произведения, когда вы рассказываете о них и о их месте в вашей биографии.

- Пожалуй.

Я кивнул и немого углубился в записи в поисках нужного вопроса.

- Да, вот – многие провели параллель между Марсианской компанией, которую герои создают для контроля над Марсом, и Ост-Индской компанией, которая долгое время управляла Индией.

- Ну, молодой человек, это не открытие. Да, я во многом вдохновлялся историей Британской Индии, благо мог наблюдать ее воочию. Пускай в тот момент у меня на вооружении и были только детские воспоминания об этой стране. Есть только уточнение – герои не создают Марсианскую компанию… Вы сами читали этот роман?

- Давно, еще школьником.

- Тогда вы просто забыли. Уайт и Клайв… почему Клайва зовут Клайвом, надо рассказывать?

Я помотал головой.

- Уайт и Клайв прибывают на Марс в качестве сотрудников Марсианской компании. Они должны были оценить перспективы освоения планеты, а все остальное, что с ними произошло, это воля случая. В каком-то смысле, можно сказать, что Марсианская компания захватила контроль над Марсом случайно.

- С помощью политического убийства.

- Так получилось! Уайт и Клайв защищались. Вспомните: император Марса сам попытался их убить.

Я поднял руки в примирительном жесте:

- Не собираюсь спорить с автором!

По виду Блэра было очевидно, что он-то как раз был и не против, чтобы с ним поспорили. Писатели обожают обсуждать собственные тексты, прямо распирает их от этого. Блэр не был исключением.

- Я знаю, что «Марсианскую компанию» встретили благосклонно. Расскажите, как вами самим воспринималось все, что тогда происходило.

- Это было безумие. Сейчас-то я понимаю, что это был на самый лучший дебют. Откровенно говоря, этот роман приняли скорее постфактум, да и мне самому он не очень нравится. Но тогда я просто не мог до конца поверить в происходящее. Ловил каждую рецензию в газетах, не понимая, что многие из них были рекламными – Дэвид постарался. Затем я понял, что становлюсь известным, по-настоящему известным. Меня стали приглашать. Клубы, в которые меня раньше не пустили бы шампанское подносить, теперь присылали мне приглашения на дорогой бумаге с золотым тиснением. Я не повелся – они сделали бы из меня шута, а я не хотел им быть. Кроме того, я понимал, что нельзя останавливаться, что это еще не успех, а так – обещание успеха, прелюдия. Кстати, в это время меня приглашали читать напутственную речь выпускникам школы мистера Флеминга – я отказался. Потом меня звали в Регби – это было незадолго до Первой войны. Вот туда я ездил с удовольствием.

- И все же в один клуб вы тогда вступили.

- И не в один. Просто я старался держаться подальше от аристократов, но в остальном, вел активную жизнь.

- И все же этот клуб выделялся на общем фоне.

Я снова дал Блэру шанс самому перейти к этой теме, но он снова им не воспользовался, уставившись на меня с недоумением.

- Я имею в виду Фабианское общество.

***

Блэр посмотрел на меня с улыбкой. Она не была угрожающей или напряженной – ему просто было интересно.

- И что же вы хотите узнать про Фабианское общество?

Я сделал вид, что немного растерялся и начал суетливо просматривать свои записи. Выдержав паузу, я сделал вид, что наткнулся на нужный вопрос в своем блокноте.

- Да, Фабианское общество. У нас, в Америке многие не понимают природу этой организации.

- А у вас, в Америке о ней многие знают?

Я сделал вид, что смутился еще сильнее.

- Ну, не то чтобы многие, но среди социалистов… В конце концов, в обществе состоят популярные в нашей стране люди. Тот же Уэллс, Рассел. Ну, или вы.

Казалось, Блэр был готов рассмеяться.

- И что же здесь думают об этом обществе?

- Честно говоря, многие думают, что это филиал британских спецслужб.

Мне хотелось его немного поддеть, и я не стал себе в этом отказывать. Улыбка на губах Блэра вновь остекленела, как и в тот момент, когда он вспомнил о Дэвиде Сьюэлле. Однако лишь на мгновение – затем он расхохотался самую малость громче чем нужно. Сквозь хохот Блэр заговорил:

- Представляю, что бы вам сказал на это Бернард Шоу!

Успокоившись и протерев глаза платком, Блэр продолжил:

- Конечно, никакого отношения к спецслужбам общество никогда не имело. Хотя в нем в разное время состояли люди, имевшие к ним личное отношение. Не знал, что в Америке о фабианцах сложилось столь мрачное представление. На самом деле это общество… вот вы правильно его назвали – клуб. Клуб социалистов-утопистов, мечтателей-пацифистов и людей широких взглядов на мир.

- Это и ставит многих в тупик – Англия видится страной консервативной и даже костной. В конце концов, у вас есть король! Однако среди британских элит действует организация, которая открыто декларирует свои социалистические воззрения и, более того, пытается предлагать проект мировой социалистической Утопии.

Блэр сложил руки замком на груди и заговорил тоном университетского профессора. Мне показалось, что у него откуда-то появились следы северо-английского шахтерского говорка. Ничего явного – просто намеки и отдельные моменты произношения.

- Молодой человек, Англия, это загадка, ответ на которую каждый находит сам. Вы все верно говорите о природе нашего государства, но все же внутри нашего общества всегда доминировало страстное чувство социальной справедливости. Фабианское общество, это попытка умных и образованных британцев как-то рефлексировать это чувство и обратить его на весь мир…

- Но не на саму Британию.

- Простите?

- Фабианское общество страстно приветствовало революцию в России – некоторые даже утверждают, что члены общества принимали в ней участие – Фабианское общество выступает с поддержкой левых идей по всему миру, но оно никогда не выступало за коренные или даже революционные реформы в самой Великобритании.

- Ах вот в чем дело... Простите, Лаури, но в вас говорят предрассудки неосведомленности. Во-первых, Фабианское общество – вы, кстати, знаете, почему оно так называется?

Я кивнул.

- Так вот, Фабианское общество никогда и нигде не поддерживало революцию саму по себе. Идеология этой организации заключается в том, что общество должно дойти до идеи социалистической революции. Само, добровольно и без активной посторонней помощи. Где-то этот момент уже настал, как в России, а где-то ему еще только предстоит настать.

- Например, в Британии?

- Нет.

Ответ Блэра был немного более резким, чем ему бы хотелось, но он тут же затушевал этот момент:

- Дело в том, что в Англии революция уже произошла.

- Когда же?

- Еще в XVII-м веке. Мы, британцы, уже прошли этим путем. У нас была кровавая и чудовищная в своей бессмысленной жестокости буржуазная революция, за которой пришла революция социалистическая. Хотя, конечно, тогда никто ее так не называл.

Я посмотрел на Блэра, пытаясь понять, не издевается ли он надо мной. Конечно, он издевался. Вернее, пудрил мозги неотесанному американцу. Я изобразил удивленное понимание:

- Вы имеете в виду Славную революцию?

- Да, Лаури! Вы никогда не задумывались, отчего мы уделяем ей столько внимания, отчего зовем Славной? Ведь, кажется, это была просто смена династии. В действительности, именно тогда Англия встала на путь построения социалистической Утопии. Говоря грубыми и несовершенными аналогиями, Вильгельм Оранский, это Ленин и Сталин в одном лице.

После этих слов повисла тишина. Я делал вид, что прихожу в себя после откровения сопоставимого с евангельским. Я прикрыл глаза и произнес:

- Вчера вечером, готовясь к нашему разговору, я читал ваше эссе о Даниэле Дефо – «Первый британский писатель».

- Хм, а почему именно его?

Я открыл глаза.

- Дело в том, что я с детства очень люблю «Робинзона Крузо». Это была одна из первых книг, которые я прочитал, и она очень запала мне в сердце. Но я сейчас вспомнил это эссе не из-за Робинзона. Вы очень подробно описываете то, что известно о биографии Дефо, его континентальное происхождение…

- Вы хотели сказать, континентальное происхождение его семьи.

- Ну, да. Вы очень много внимания уделили молодости Дефо, тому чудовищному гнету Стюартов, при котором приходилось жить ему и всем англичанам. Меня впечатлило его участие в восстаниях против Стюартов – я этого не знал. А потом вы описали приход Вильгельма Оранского в таком стиле, что я буквально почувствовал, насколько очистительной, насколько яркой силой была Славная революция. Кажется, теперь я начинаю понимать, о чем были написаны эти строки на самом деле. Это ведь было примерно в то же время – вскоре после вашего вступления в Фабианское общество?

Блэр слушал меня, не перебивая. В глубине его глаз я увидел достаточно искреннюю доброжелательность – похоже, он увидел во мне того, с кем можно разговаривать всерьез. Даже его голос стал чуть мягче, когда он заговорил:

- Дефо всегда казался мне драматической фигурой. Он застал преображение Англии и изо всех сил старался служить тому новому обществу, тому новому народу, который создала Славная революция, но эта самоотверженная тяга привела его сначала к позору, потом к тюрьме, а после и к нищей смерти.

- И к работе на тайную полицию.

- Да. Но это был искренний порыв патриота, а не алчное стремление мерзавца. Понимаете, Лаури, это было волшебное время, время легендарных героев, искавших Грааль. Иноземцы, приехавшие с Вильгельмом – все эти голландцы, немцы и прочие протестанты разного роду и племени – все они, смешавшись с умнейшими и виднейшими англичанами того времени, как будто создали новый народ, даже новую расу, британскую расу, оторванную от крови, земли, веры и прочих грузов, свойственных другим народам и расам.

- Но причем здесь социалистическая революция?

Я вновь выдернул Блэра из мира далеких грез. Он опять превратился в профессора:

- Дело в том, что Славная революция сопровождалась крупнейшим переделом собственности со времен Нормандского завоевания. Строго говоря, земля, являющаяся безусловным достоянием всего общества, стала управляться королем, как законным представителем этого самого общества. Причем, обратите внимание – это обобществление в равной мере коснулось всех – и богатых, и бедных. Когда кто-то говорит об Огораживании, он не понимает, насколько колоссальную роль оно сыграло в превращении Британии в развитую экономически индустриальную державу. Если бы все эти крестьяне так и оставались на своих наделах, некому было бы трудиться на крупных хозяйствах и в городах, и некому было бы заселять колонии. И, в конечном итоге, не было бы и этой страны.

Блэр подкрепил свой монолог улыбкой. Я открыл было рот, чтобы задать вопрос, но, оказывается, он еще не закончил:

- Хладнокровный в своем коварстве русский царизм делал вид, что наделяет русских крестьян правами землевладельцев. И что в результате – отсталая темная страна с народом, ненавидевшим все современное. Собственно, именно пример России – страны, которая, отличаясь от Британии буквально во всем, прошла тем же путем, пускай и значительно позже – и показывает, что социалистическая идея универсальна. На чем всегда и стояло Фабианское общество.

***

- Хорошо, давайте вернемся к литературе. В 1903-м году вышел ваш роман «Выбор Джастина Студда». Собственно, ваша популярность в нашей стране во многом основана на успехе этого романа.

Блэр усмехнулся – он конечно понимал, что находится в стране, в которой некоторое время назад многие были помешаны на трезвости.

- А вот в Англии его в последние годы вспоминают нечасто.

- Расскажите о нем.

- Ладно. Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что вдохновлялся личными впечатлениями и опытом. У меня у самого были проблемы с алкоголем. Ну, по английским меркам никаких проблем не было, но персонально для меня это были проблемы. Причем, чем известнее я становился, тем больше страдал от того, что порой не могу удержаться от бутылки.

- А почему священник? Почему Уэльс?

Блэр снова положил пальцы на висок и задумался.

- Знаете, Лаури, я никогда не был религиозен. Церковь никогда не была для меня проблемой, но я не искал в ней ни ответов, ни защиты. Борьба с пагубной привычкой сродни религиозному подвигу, это нравственное совершенствование, попытка преобразить свою натуру. В таком сражении трудно одному. Я не прибег к помощи церкви – мне просто не пришло это в голову – но, кажется, я понял феномен религиозности. А дальше – вдохновение. Мысль о том, что между борьбой с алкоголизмом и религиозным подвижничеством есть много общего, привела меня к образу священника, который, ведя проповеди о трезвости среди своих прихожан, одновременно борется с собственным пьянством.

- Но ваш герой разочаровывается в церкви и, кажется, в самом христианстве.

- Тут не столько разочарование в церкви, сколько поражение в своей личной борьбе, а отсюда осознание того, что ты не можешь быть пастором.

- Вы тоже проиграли?

- Я? Скажем так, я заключил мир на взаимовыгодных условиях. Это перестало быть проблемой.

- Хорошо. Но почему Уэльс?

- А почему нет?

Я обратился к своим записям и начал цитировать:

- «Отойдя от фантастического жанра своего дебютного романа, в «Выборе Джастина Студда» Блэр впервые проявляет всю мощь своего прогностического таланта. Его история о молодом пасторе, преображающем жизнь одной из общин Северного Уэльса своими яростными и страстными проповедями против пьянства, проникновенна сама по себе. Но особенную, новую силу эта история обретает, когда соотносишь время выхода романа – лето 1903-го года – со временем начала так называемого «Уэльского пробуждения» - зима 1904-го года. Тогда десятки и даже сотни тысяч человек, вдохновленных проповедями нескольких молодых методистских священников, испытали религиозный экстаз, выразившийся в преображении всего уклада жизни в этой части Британии. Пабы и публичные дома в одночасье лишились клиентов, тюрьмы и даже камеры в полицейских участках опустели. Люди пели религиозные гимны и истово молились…»

Я прервался и посмотрел на Блэра. Было видно, что он доволен.

- Ну, никакого массового религиозного экстаза в «Выборе» нет. Сама история несколько более прозаична. Меня уже не раз спрашивали об этом удивительном совпадении, но мне нечего на это сказать. Разве только то, что для современников это «Уэльское возрождение» выглядело не так радужно. Собственно, газеты в открытую говорили о массовом помешательстве на религиозной почве. Вы выросли в Англии и должны знать, что Уэльс, это очень своеобразное место. Кажется, что время там отстает от нашего на век, если не больше.

- Тем не менее, именно ваш роман очень метко подсветил это событие. Вы даже деконструировали его, показав начало экономического упадка в общине именно по причине успеха проповедей вашего героя.

- Я не мог деконструировать то, чего еще не случилось.

На губах Блэра играла легкая улыбка мальчишки-шалопая.

- Ну, да. Собственно, наверное, именно с этого романа началась ваша настоящая популярность.

- Пожалуй.

- Почему, как вам кажется?

- Знаете, Лаури, люди искусства частенько позволяют себе пренебрежительные высказывания о публике в том смысле, что массами очень легко манипулировать, если потакать их вкусам. В каком-то смысле это правда. Только вот вкусы у масс постоянно меняются, и умение им следовать отличает успешного писателя от неудачника. В то время публике хотелось такого персонажа и такую историю.

Я кивнул и выудил из записей еще один вопрос:

- Это вопрос от нашего редактора – он просил задать его, если речь зайдет о «Выборе Джастина Студда». Он утверждает, что выходу «Выбора» предшествовала и сопровождала его мощная рекламная кампания. Восторженные отзывы появились практически во всех газетах, которые хоть как-то освещали литературную жизнь, и даже во многих из тех, которые не освещали. Бернард Шоу написал три открытых письма в поддержку вашего романа, называя вас новым Теккереем, а в течение года после выхода «Выбор» перевели на французский, немецкий и русский языки. Так вот…

Я осекся и бросил на Блэра быстрый будто бы испуганный взгляд.

- Ну, молодой человек, договаривайте.

- Мой редактор спрашивает, не был ли связан столь впечатляющий успех «Выбора Джастина Студда» с теми связями, которые у вас появились после вступления в Фабианское общество?

- Опять эта тема… Послушайте, Лаури, в вашей стране очень большие проблемы с пониманием этой организации. Конечно, мои связи сыграли определенную роль, но нужно понимать, что роль эта была глубоко вспомогательной. Реклама и похвала от коллег по цеху могут сделать хороший роман успешным, но они не могут сделать плохой роман хорошим. И, если вам интересно, Шоу написал свои письма искренне и два из них, если мне память не изменяет, касались как раз таки «Уэльского возрождения», которое вскоре стало ассоциироваться с моим романом, в связи с чем одни называли меня чуть ли не отцом этого наваждения, а другие в оном наваждении обвиняли.

Я поспешно кивнул. А затем, будто решившись, произнес:

- Последний вопрос об этой книге. На этот раз от меня. В конце главный герой покидает церковь и присоединяется к обществу трезвости, причем ни к какому-то абстрактному, а конкретно к «Тамплиерам чести и умеренности», причем вы даете характерный намек на связь этого общества с масонами. То есть, получается, что герой сменяет одну религиозную организацию на другую.

- Ну, во-первых, не я дал намек на связь «Тамплиеров» с масонством, а вы увидели этот намек. Я ничего такого не имел в виду. Во-вторых, суть этого финала не в этом. В своей общине главный герой был пастором – он вел. Но он так и не смог преодолеть свою пагубную страсть, а потому отказался от роли пастыря и сам стал ведомым. Здесь главный посыл в смирении, а не в смене религиозного мировоззрения.

- Вскоре после выхода «Выбора Джастина Студда» вы женились.

Я специально снова резко поменял тему. Неожиданно на лице Блэра обозначились расстройство и усталость. Он бросил, как будто заканчивая фразу:

- Без этого никак нельзя было обойтись…

Затем он поднял на меня взгляд и, скрестив руки на груди, заговорил:

- Я понимаю, что вы не могли не коснуться моей семейной жизни, поэтому давайте разберемся с этим поскорее. Да, я женился на Гвендолин Ричардсон-Бойл в 1904-м году. Да, я знаю о ее скандальных связях и о ее поведении. Но ее давно нет, так что это все больше неважно.

Я сделал вид, что не понял его намека:

- Расскажите о ней. У нас в свое время говорили только о скандалах с ее участием, но вы-то наверняка знали ее с другой стороны.

Неожиданно Блэр спросил:

- Зачем вам это?

- Хочу понять, с кем я имею дело. Книги и политика, это хорошо, но человека видно по его семейным отношениям. Семья и деньги – по ним все видно.

Я выжидательно посмотрел на Блэра готовый к тому, что он откажется говорить на эту тему, а то и вовсе прекратит интервью. В последнем случае действовать придется быстро.

- Отложите ваш блокнот.

Я не стал ничего говорить и положил блокнот с карандашом на столик рядом с пустой чашкой из-под чая.

- Пообещайте, что отнесетесь к ней со всем уважением, если будете писать об этой части моей биографии. Можете придумать эту часть нашего разговора так, как хотите, можете даже сказать, что я вовсе отказался об этом говорить, но если вы все же будете о ней писать, не топчитесь на ее могиле.

Я кивнул, все так же ничего не говоря.

- Я не любил Гвендолин, а она не любила меня. Но нам обоим нужно было вступить в брак, так что мы оказались друг другу нужны. Почему именно она, если я мог просто ответить на одно из влюбленных писем, которые тогда получал? У нее был статус, которого все еще не доставало мне. Почему она выбрала меня? Потому что я позволял ей делать то, что ей хотелось. Я так и не смог полюбить ее, но со временем – достаточно быстро – во мне проснулась жалость к ней. Мне доводилось бывать в этих клубах, в которых она проводила время. Я никогда не видел настолько развращенных, настолько растленных людей. Проблема было не в том, кто с кем спал – это было частным делом. Проблема была в том, что они упивались этим развратом, кичились им и всё с какой-то тягой к мучительству, желая сделать больнее. Шаржи, изображавшие половой акт между мужчинами, вывешивались прямо у входа, и все прекрасно понимали, кто на этих шаржах изображен – их рисовал известный в то время художник. Женщины устраивали друг другу мелодраматичные сцены. Все это сопровождалось алкоголем и кокаином. И это только то, что мне позволено было увидеть, а уж то о чем они говорили… все грехи, все извращения, которые и измыслить-то трудно, находили себя в их речах.

В 1928-м году во время моего путешествия по Европе, когда я остановился в Берлине, меня по моей просьбе отвели в одно местечко свободных нравов. Признаюсь – мне хотелось быстрой и легкой любви. Мой спутник привел меня в заведение, в котором было полно мужчин в женских платьях и женщин в костюмах и с фальшивыми усами. Кажется, он считал, что привел меня в колыбель разврата и похоти, но мне казалось, что я попал на рождественскую ярмарку.

Гвендолин была в этом во всем своей, была там как дома. Временами мне казалось, что она хочет вырваться – в такие моменты она смотрела на меня глазами, в которых плескалось целое море тоски. Затем обычно следовала какая-нибудь отвратительная сцена и ссора.

- И все же вы прожили вместе больше двадцати лет – до самой ее смерти.

- Мы не жили вместе все это время – мы просто оставались в браке. Были моменты, когда мне казалось целесообразным разорвать наш брак, но находились аргументы против этого.

- Например, ваш сын?

- Например, наш сын. Она, разумеется, почти его не видела и не общалась с ним, чему я был даже рад, но все же по-своему его любила. Вы знаете, Лаури, Джозеф в итоге стал биологом, он с детства интересовался этой наукой. Когда ему было десять лет, он назвал нас семейством симбионтов. Вы знаете, что это значит?

Я кивнул, но Блэр все равно протянул будто бы для себя:

- Представители разных биологических видов…

***

Следующие десять лет жизни Блэра после 1904-го были наполнены закреплением на занятых рубежах. Он написал еще три романа. Все в реалистическом жанре. Ни один не повторил успех «Выбора Джастина Студда», но это было не очень важно – Блэр уже был признанным автором. Посредственный уровень его работ на это обстоятельство почти не влиял. Кажется, Блэр не понимал, что эти работы уступали первым двум его романам. Он говорил о них много и охотно, это было скучно, но я прилежно изображал интерес.

В это же десятилетие Блэр начал играть на поприще движения за мир, впервые проявив себя статьями на эту тему во время Русско-японской войны. В этих статьях он говорил о справедливости притязаний Японии и возлагал всю ответственность за эту войну на Россию. Про пацифизм, который работал туда, куда нужно Короне, мне тоже слушать было скучно, хотя Блэр на эту тему готов был на голове стоять перед американскими простофилями. Приходилось подстраиваться.

Кроме того, в 1913-м он все-таки получил диплом Кембриджа. О подробностях он не распространялся, но, видимо, дали за особые заслуги.

Наконец эта шелуха прошла. Наступал важный момент.

- Далее был 1914-й год.

Блэр прилежно изобразил на лице скорбь.

- Да, дальше была война.

- Вы ведь не служили в армии, не так ли?

Я знал, что он формально служил с 1916-го года, но решил немного растормошить его.

- Нет. Не совсем. Я не был на передовой, но служил с 1916-го года на общих основаниях.

- Чем вы занимались?

- Писал для армейской прессы. В основном статьи, хотя иногда и небольшие рассказы из солдатской жизни. По сути, я занимался тем же, чем и в первые два года войны, только на более приземленном, приближенном к простым солдатам уровне.

- Кстати об этом. У нас тут есть некоторые противоречия по поводу вашей роли на начальном этапе войны. Вы заявляли и заявляете себя пацифистом, но с началом войны вы начали активно участвовать в пропагандистской кампании, призывавшей записываться в армию. Говорили о необходимости постоять за короля и империю. Многим показалось в этом определенное лицемерие.

Я ожидал, что Блэр немного выйдет из равновесия и, может быть, даже потеряет контроль, но ничего подобного не произошло.

- Я понимаю вас. Однако моя позиция в тот момент была полностью верна и ничем не противоречила моим взглядам. Смотрите, Лаури – Британия не развязывала эту войну и не могла от нее уклониться. Нас в нее втянули континенталы и мы были вынуждены – вынуждены, Лаури – вести эту войну. В таких обстоятельствах, конечно, я желал своей стране победы. Потому что победа Центральных держав обрушила бы всю ту систему, которая позволяла поддерживать в мире относительный порядок. Немцы устроили в Европе кровавую крупномасштабную войну, и именно потому что я пацифист, я всеми силами желал им поражения…

- Мистер Блэр, вы писали статьи в поддержку практики раздачи белых перьев мужчинам в гражданской одежде. Победа в войне, это одно, но это была охота на ведьм.

Не стоило этого делать, но, похоже, меня стал утомлять этот человек. Блэр осекся и откинулся на спинку кресла. Он вновь не вышел из себя, что меня удивило.

- А что мне было делать? Мы все делали все, что могли. Но что мы могли без закона об обязательном призыве? В первые недели войны люди выстраивались в очередь на вербовочных пунктах – все это напоминало народные гуляния. Но потом пошли похоронки. Дураки, ломившиеся на фронт, вдруг поняли, что там убивают. По-настоящему убивают. Нам нужно было выиграть эту войну, Лаури. Любыми правдами и неправдами. Для этого можно было устраивать охоту на ведьм, можно было запугивать, угрожать, можно было орать в уши и трясти за голову. Все можно было делать, если это позволяло поддерживать приток добровольцев.

Он указал на мой блокнот:

- Разумеется, это место желательно подправить.

Я кивнул. Блэр продолжал:

- Я не изменял себе, Лаури. Уэллс тогда пустил в ход штамп «Война, которая покончит с войнами». Это была не только пропагандистская приманка – я, да и многие из нас, действительно так думали. После победы в этой войне у нас не должно было остаться серьезных конкурентов, кроме США. Кто же знал, что победа будет стоить так дорого и ответит на столь малое количество вопросов?

Установилось молчание. Блэру нельзя было говорить то, что он сейчас сказал. Жаль, но, похоже, мне будет нельзя отдать это в печать. Дождь не прекращался. Я бросил взгляд на окно и захотел уйти из этого дома сейчас же, сесть на свой мотоцикл и мчаться, пока не стемнеет. Я почувствовал, что крепко сжимаю шарф, лежавший у меня на коленях под блокнотом. После этого я вернулся к работе.

- После войны вы впервые надолго уехали из Англии. Впервые с детства, я имею в виду.

Блэр отчего-то посмотрел на меня, как животное в зоопарке.

- Да. Война испортила мне репутацию. Многим из нас. Особенно после того, как идиот Киплинг отправил на смерть своего полуслепого сына. Эти молодые люди возвращались домой и ненавидели нас. Они считали, что мы их обманули, что мы залили им в уши патетический елей, а на месте была только грязь и кровь. Я действительно чувствовал вину перед ними. Мы сделали то, что было нужно, но лишили этих людей молодости.

Сразу после войны у меня возникла идея литературного сборника с произведениями солдат и офицеров. Тогда очень популярны были военные стихи, но мне хотелось показать этих ребят с другой стороны, и чтобы они, в свою очередь, увидели что-то еще, кроме этой с позволения сказать «окопной лирики». То есть это были бы солдатские произведения не о войне. И ко мне многие обратились. С самыми разными идеями. Люди присылали сказки о говорящих деревьях и драконах, лежавших на золоте, стихи о природе, какие-то бытовые зарисовки о своей жизни после возвращения, политическую сатиру, рассказы для детей. Вы вот говорите, что у меня были связи для продвижения моих книг. Были. Но я не смог издать этот сборник. Эти связи мне не помогли. Более того, кажется, мое имя только все испортило. От самой идеи многие кривили нос – война хорошо продавалась, а здесь что было продавать? А уж то, что все это должно было выйти под моим влиянием и с моим предисловием и вовсе многих отталкивало. Были обвинения в том, что теперь я пытаюсь нажиться на ветеранах, хотя я ничего с этого сборника не должен был иметь. В общем, я стал одиозной фигурой. Нужно было взять паузу.

Так я снова оказался в Индии. Здесь, конечно, меня многие знали, но все же это был другой мир. Я спасался среди индийцев, которые едва говорили по-английски, и проводил дни в городских толпах.

- И вы снова начали писать.

- Да, начал. Во время войны мне было не до того, если не считать небольших армейских зарисовок, а теперь я как будто стал никому не нужен. Гвендолин осталась в Англии, а потом на некоторое время переехала во Францию, наш сын был в школе, Дэвид обкалывался морфием и медленно угасал в санатории в Девоншире. Я остался один. Как будто я снова был ребенком. Только на этот раз у меня были деньги, и я знал, что мне делать.

- Как вам пришла идея написать что-то в историческом жанре?

- Во-первых, хотелось попробовать что-то новое, а во-вторых, во время войны я стал размышлять об английской истории, о ее вехах. Эта тема всегда интересовала меня, но мне казалось, что соревноваться с Вальтером Скоттом бессмысленно. Я и не стал. Некоторое время я думал о том, чтобы написать книгу о Кромвеле – позже из этого получился роман «Лорд-протектор». В итоге я остановился на фигуре Дрейка.

- Почему?

- Она показалась мне уместной. Именно с Дрейка началось становление Англии, как владычицы морей. В условиях того кризиса, который я наблюдал после войны, напоминание о таких героях было важно. Вы читали «Бег лани»?

- Да. Причем, не так давно.

- И как вам?

- Очень понравилось. Я люблю пиратские истории, а тут еще и написано для взрослых, без лишней наивности.

- Пиратские истории… ладно. В общем, эта работа позволила мне вернуться в игру, а сама поездка стала очень полезной. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно из того путешествия я привез многие идеи, ставшие в итоге произведениями.

- Насколько я понимаю, следующее за войной десятилетие вообще стало для вас временем путешествий.

- Да. Оказавшись в Индии, я понял, что не очень хорошо знаю мир, в котором живу. Это нужно было исправить, тем более, что, как оказалось, все это время моя популярность в мире росла.

- Поэтому после Индии вы отправились в Советскую Россию?

***

- Не сразу после Индии. В Индии я прожил около года, потом вернулся в Англию.

Блэр вдруг замолчал, будто бы не закончив мысль.

- Если подумать, это было лучшее время в моей жизни. Мое изгнание продолжалось. Я уехал из Лондона, на некоторое время разорвал почти все связи, жил в Сассексе, в пансионате на берегу моря. Гулял, слушал музыку по вечерам, выпивал правда многовато. Ничего не писал. Тогда мне казалось, что можно на этом остановиться и начать уже стареть.

- Но это вам быстро наскучило, не так ли?

- Ну, да. Наверное, можно так сказать. В начале 1922-го года мне поступило предложение посетить Советскую Россию. Я изрядно удивился – не думал, что мои романы там популярны.

- В биографии Кларксона сказано, что предложение вам сделал советский посол Красин, который, якобы, лично приехал к вам в пансион.

- Нет, это чушь. Я виделся с мистером Красиным только один раз, в Лондоне, когда он объяснял мне формальные обстоятельства будущей поездки.

Я сделал вид, что не обратил внимания на резкость слов Блэра.

- Что вы увидели там?

- Много чего. Я добирался через Швецию и Финляндию, поэтому сначала оказался не в Москве, а в Ленинграде… кажется, тогда он еще так не назывался. Больше всего меня удивило то, что меня в России очень хорошо знали. В этом, конечно, была доля русского притворства. Как-то меня привели в школу, мне очень понравилась обстановка в ней и то, что дети, пускай и плохо, знали английский язык. Мне сказали, что все они любят мои книги. Но я ведь никогда не писал детских книг. Я начал спрашивать у них о сюжетных деталях моих романов. Только один мальчик смог ответить правильно на вопросы по «Марсианской компании».

- Уэллс рассказывал похожую историю.

Блэр усмехнулся.

- Ну, так русские действовали по шаблону. Передо мной потом долго и смешно извинялись. Однако все было не так плохо – меня познакомили с советскими переводчиками. Это было замечательно – эти молодые симпатичные девушки на зубок знали не только меня или того же Уэллса, но и хорошо знали Киплинга и даже Кэрролла.

- Девушки?

Блэр осекся, а затем озадаченно посмотрел куда-то мне за спину.

- Да, если подумать, там были только девушки, более того, они все были чем-то похожи, кажется, все были темноволосыми. Но, возможно, просто так совпало.

Последовал обмен немного неловкими улыбками.

- Расскажите о жизни там. Вы общались с простыми людьми?

- О, да! Мне показывали крупную судоверфь в Ленинграде, я много общался с рабочими. Они, конечно, не читали моих книг, но много спрашивали меня об Англии и об английском рабочем движении. В Москве я был на встрече с русскими писателями. Там были люди, которые боролись с царизмом еще в конце прошлого века. Интересно было слушать рассказы этих людей, какие-то их жалобы.

- Жалобы?

- В основном бытового характера. Многие из них из-за разрухи, вызванной Мировой войной, лишились своего положения, многие были вынуждены ютиться в убогих комнатках. Я не мог им помочь. Но для них важно было высказаться, и я слушал.

- Когда я читал об этом вашем путешествии, у меня сложилось впечатление, что вас встречали как официальное лицо. Вы занимали какой-то пост?

- Нет, конечно. На самом деле, я ведь приехал не один, была целая делегация. Конечно, там были и официальные лица, поэтому и статус был таким высоким.

Я кивнул, сделал записи, а потом посмотрел на Блэра и произнес, добавив в голос самую малость благоговейного трепета:

- Расскажите о вашей встрече с Лениным.

Блэр покровительственно улыбнулся.

- О, Ленин был необыкновенным человеком. Во-первых, удивляли его манеры. На фотографиях он всегда казался чрезмерно серьезным и преисполненным важности, но в жизни он оказался очень живым, смешливым человеком. Мне очень запомнилась его подвижная мимика. Казалось, он может изобразить на лице любое выражение, причем мгновенно. Мне кажется, он мог бы стать выдающимся актером, правда только в кино – дефект речи мешал. Я имел в виду, в немом кино.

Я быстро кивнул, изображая живейший интерес и пристальное внимание.

- Конечно, это был великий человек. Повелевая огромной страной и колоссальной государственной машиной, он оставался очень скромным и открытым человеком, много шутил, много и очень громко смеялся.

- О чем вы говорили?

- О литературе в основном. Как я понял, он читал только «Марсианскую компанию» и «Выбор Джастина Студда». Я подарил ему «Бег лани». Он принял подарок и тут же принялся листать книгу, а затем подмигнул мне и достал из своего стола другую книгу и сказал, что это русский перевод «Бега лани», который недавно издали.

- Вы говорили с ним о политике?

- Немного. Как я понял, ему больше хотелось говорить о литературе и об Англии. Он, кстати, очень заинтересовался моим индийским происхождением и даже попросил сказать что-то на хинди. Я процитировал Рабиндраната Тагора на бенгальском. Он заулыбался и стал совсем похож на ребенка, мне даже показалось, что он сейчас захлопает в ладоши…

- А на каком языке вы с ним общались?

Я прервал Блэра и сделал это намеренно.

- На английском.

- Ленин говорил по-английски?

- Конечно, молодой человек. Ленин был полиглотом и в совершенстве знал немецкий и английский.

- Немецкий – понятно. А когда и где он выучил английский?

- Ну, не стоит так уж принижать уровень образования в Российской империи. Кроме того, Ленин же был из очень образованной семьи. Неудивительно, что он знал английский.

- И что он все же сказал о политике?

- Ну, трактатов он мне не диктовал. Говорил о трудностях новой экономической политики, о проблемах международного признания Советской России, жаловался на антисоветскую пропаганду в Европе, которая демонизировала большевиков. Но, как я сказал, мы мало говорили о политике. Понимаете, для политика такого масштаба возможность отвлечься, провести беседу о чем-то постороннем, это редкость. Я рад был ему помочь.

- Вы знаете, что вскоре он заболел?

- Да, я знаю, что в конце той весны у него начались проблемы со здоровьем. Тяжелая жизнь. Я счастлив, что успел пообщаться с этим великим человеком лично и еще тогда, когда он был в полном сознании и интеллектуальной силе.

Установилось молчание. Блэр изображал скорбь, но было видно, что это немного неискренне. Я делал записи и листал блокнот.

- Да, вот – мне попадалось мнение, что впечатления от увиденного в России стали основой для романа «Лорд-протектор».

Блэр устало усмехнулся.

- Ну откуда вы это берете? Как роман, который явно вдохновлен биографией Кромвеля, само название которого очевидно отсылает к Кромвелю, можно связать с Россией?

Я виновато улыбнулся.

- Это не я. Это Рассел в 1944-м году заметил.

- Какой Рассел молодец!

- Послушайте, мистер Блэр, вы написали роман, в котором после гибели всей королевской семьи во время заговора в живых остается только младший сын короля, страдающий малокровием, а регентом при нем становится его учитель, которого все считают влияемой фигурой, но он все больше входит во вкус и превращается в диктатора. Затем, после череды неудачных покушений он умирает от тяжелых болей в кишечнике. Зная, кто такой Ленин и что с ним случилось, не увидеть здесь связь становится довольно трудно.

- Да нет, не увидеть здесь связь очень легко – достаточно просто сравнить даты выхода «Лорда-протектора» и смерти Ленина. Книга вышла почти за год до смерти.

- Ну, вы всегда были выдающимся прогнозистом.

- Прогнозистом, а не астрологом!

Блэр собирался еще что-то сказать, но наткнулся на мою улыбку и понял, что я специально его поддразниваю. Он рассмеялся, причем искренне.

- Вы напоминаете мне одного из моих однокашников по школе мистера Флеминга. Он любил так доводить до бешенства учителей. На самом деле, конечно, я не могу сказать, что впечатления от недавней поездки совсем не нашли свое место в этой книге, но сводить все к простой аллегории, это немного не по мне. И Ленин не был учителем, он был юристом, насколько я знаю. Да и влияемой фигурой он тоже не был.

- Зато содержание правления вашего лорда-протектора очень напоминает политику большевиков во время гражданской войны в России.

- Ну, хватит, Лаури.

- Хорошо. Только последний вопрос – вы специально оставили открытым вопрос о том, был ли лорд-протектор отравлен или умер своей смертью. А вы сами как думаете?

- Фокусник не раскрывает своих секретов, Лаури. Но, если вам так уж интересно, обратите внимание на его гражданскую жену и на ее связи с теми, кто в свое время назначил несчастного дурака лордом-протектором. Вам многое в этой истории станет ясно. Только, пожалуйста, не пишите об этом – не портите читателям впечатления от романа, если они его еще не читали.

***

«Лорд-протектор» напомнил о том, что Блэр когда-то был серьезным писателем. Он действительно им был. Я прочитал этот роман в юности и был заворажен. Основной сюжет был мне не очень интересен – я тогда не знал, кто такой Блэр и о чем он на самом дел пишет. Но вот мрачные описания Англии, с которой случилось что-то вроде азиатской диктатуры – горы мусора на лондонских улицах, антикатолический террор, развернутый учителем в Ирландии, применение химического оружия против взбунтовавшихся шахтеров из Ньюкасла – все это описывалось сухо, отстраненно и в то же время очень подробно, будто бы с затаенным удовольствием от хорошо проделанной работы. И царивший надо всем этим образ лорда-протектора – очкарика с карманами испачканными мелом – который развернул целый культ личности, в определенный момент перестав прикрываться маленьким королем.

В США в свое время этот роман стал очень популярен, а в Англии у Блэра начались непонятные проблемы. Кажется, он поссорился с кем-то из тех, с кем не надо было ссориться. Сейчас я уже примерно понимал, в чем там было дело, поэтому даже не стал спрашивать об этом – он бы все равно соврал.

- В 1926-м году вы впервые приехали в США. Расскажите об этой поездке.

Блэр заулыбался и оживился.

- О, я благодарен вашей стране за тот прием, который она мне оказала тогда. Я ехал с искренним интересом. Конечно, мне доводилось общаться и даже близко знать нескольких американцев, но сама эта страна виделась мне выдуманным миром стеклянных грез и бетонной дремучести.

- Ого…

Я не удержал эмоций – все же иногда Блэр бывал очень красноречив. Он покровительственно кивнул и продолжил:

- На месте все, конечно, оказалось совсем не так. Небоскребы Нью-Йорка были тем лицом, которое Америка показывала европейцам, но я понял, что это маска, за которой скрыто другое, настоящее и очень симпатичное лицо. Я приехал на волне успеха – меня даже на улицах узнавали, приглашали на ужины и приемы. Я ходил. Я тогда овдовел да и в целом изголодался по любви, поэтому пустился во все тяжкие. Публичные дома, где было все, чего я мог пожелать. Особенно то заведение в Филадельфии. Сколько времени я там провел! Утром письма от поклонников, днем встреча с кем-то из политиков или профсоюзных активистов, а вечер в объятиях…

Блэр остановил себя. Я смотрел на него с точно отмеренной порцией удивления и действительно был удивлен – переход с официальных комплиментов на детали любовных похождений был настолько резким, что можно было пораниться.

- Простите, Лаури, просто я сейчас вернулся воспоминаниями в те времена и понял, что не помню ничего кроме занятий любовью и легкого чувства вечного праздника.

- И все же вы занимались не только этим. Вы позволите?

Блэр кивнул, и я снова начал цитировать:

- «Кварталы величественных городов будущего распадаются на этнические анклавы. В Нью-Йорке есть места, где никто не говорит по-английски. Это миниатюрные копии разных стран. Американцы так их и называют: «Маленькая Италия», «Китайский квартал». Но эти места, несмотря на высокий уровень преступности, выглядят лишь самоорганизованными бастионами родной культуры и традиций. Иное дело негритянские кварталы и даже целые городки, распространенные в южной части страны. Социалистам нужно приложить все усилия, чтобы привлечь этих людей к борьбе за свои гражданские права. Америка, более полутора веков назад освободившаяся от колониальной опеки, стала страной множества маленьких колоний, в которой метрополией выступает капитал.»

Блэр больше не улыбался.

- Вы ожидаете, что я и за эти слова буду оправдываться, не так ли?

- Конечно, нет. Персонально я вообще полностью с вами согласен. Однако я знаю, что тогда многих удивил ваш цикл очерков и статей об Америке, который вы публиковали после этой поездки.

- Ну, я был честен с вашей страной и в хорошем, и в дурном. В Лондоне нет таких национальных анклавов, в Париже, Берлине и Москве, насколько я знаю, тоже. Поймите меня правильно и постарайтесь не обижаться: нищета часто соседствует с роскошью, но в США я увидел другое – соседство изощренного и изобретательного человеческого гения с непроходимой варварской глупостью. Соседство буквальное, а иногда и воплощение обоих этих проявлений в одном человеке. Однако…

Блэр даже примирительно поднял руки, хотя я не проявлял признаков возмущения.

- …Должен сказать, что с тех пор я заметил отчетливую положительную динамику.

Сказав это, Блэр замолчал и положил руки на колени, став вдруг похожим на старого пса, ожидающего похвалы. Я не стал трепать его за ухом.

- В 1928-м вы посетили и Германию.

На долю секунды на его лице мелькнуло раздражение, но он тут же вновь вернул маску выдающегося писателя.

- Да, и из всех моих поездок эта была самой разочаровывающей.

- Почему?

- Ну, немцы – замечательные люди, но… очень безвкусные. Надеюсь, вы понимаете, что тут нужно будет немного сгладить?

Я кивнул и для вида сделал пометку, хотя на самом деле о немцах-то можно было говорить все.

- Представляете, Лаури – в Германии я считался подростковыми писателем. Литература для юношества. Ничего не имею против юношества, но они вообще читали мои книги? А ведь читали, и, тем не менее, решили, что лучший читатель книги про душевные терзания сельского пастора, это взрослеющий молодой человек.

- Может быть, они имели в виду другие ваши произведения?

- Да кто их разберет? На самом деле, я ожидал, что в Германии меня встретят прохладно – я никогда не считался германофилом. Лучше бы так и было. Они улыбались мне, говорили о том, как мои романы повлияли на формирование их личностей. Я чувствовал себя стариком среди подростков. Чувство было не из приятных, знаете ли. Однако у той поездки был один в высшей степени положительный итог – я встретил Лиззи.

Мне не стоило бы об этом рассказывать, впрочем, это уже давно не секрет – Лиззи была замужем, когда начались наши отношения.

Я кивнул – я знал о происхождении «Лиззи» в жизни Блэра. Однако следовало соблюсти формальности жанра.

- Как вы познакомились?

- Ее муж был политиком-социалистом. Средней руки. Бахман. Я много встречался с германскими социал-демократами, но Лиззи сама вышла на меня. Я подумал сначала, что это еще одна поклонница. Природа наделила меня определенной привлекательностью, поэтому я даже в зрелом возрасте продолжал получать письма и открытки от женщин. Но Лиззи была не просто поклонницей. В общем, я увлекся. И увлекаюсь уже почти двадцать лет. Она – единственная из женщин – смогла дать мне то, что нужно.

- Что же?

- Э, нет, Лаури – это секрет.

Блэр хитро улыбнулся.

- Она ведь не немка, не так ли?

- Так. Это не секрет – ее девичья фамилия Муркок, и она родилась в Белфасте.

- Получается, что даже в Германии вы ухитрились найти англичанку. Или она ирландка?

- Англичанка, насколько я знаю, хотя я никогда не смотрел на это под таким углом. После моего отъезда из Германии мы продолжали переписываться. Я тосковал по ней, понял, что не могу без нее, некоторое время я даже планировал перебраться в Берлин, но тут нам повезло – ее муж погиб под трамваем. Спустя два месяца она присоединилась ко мне и с тех пор мы везде вместе.

На лице Блэра застыло глупое влюбленное выражение, которое, судя по всему, было достаточно искренним.

***

В конце 1920-х Блэр все же вернулся в Англию и провел в ней безвылазно больше пяти лет. Это был самый плодотворный период его творчества, ознаменовавшийся четырьмя плохими реалистическими романами, вторичной монографией по творчеству Стивенсона, скучными и неточными мемуарами и тоннами статей на отвлеченные темы – от критики несчастных тори, которые в то время и так были в оппозиции, до пропаганды отказа от курения.

Превратившийся в памятник самому себе Блэр шел тем же путем, что и другие мастера его поколения – он потихоньку начал надоедать обществу, хотя и получал всемерную информационную поддержку со стороны профильной прессы и коллег-писателей, со многими из которых, правда, состоял в плохих отношениях.

В 1934-м он снова отправился в путешествие и практически повторил свой маршрут из прошлого десятилетия. Пробыв в Индии почти год, в 1935-м Блэр снова посетил Россию, а потом – с перерывом – Германию. Это было в 1936-м году, и по итогам этой поездки «никогда не считавшийся германофилом» Блэр написал целую серию статей и очерков на тему социалистического преображения Германии под властью Гитлера. Стрелять надо было из всех орудий сразу, причем быстро, поэтому Блэр обратился даже к таким одиозным авторитетам, как Карлейль. Потом Эдуард VIII отрекся, и Блэр, как и многие другие, стал иметь весьма бледный вид.

Я не стал подробно расспрашивать его об этом. Понятно было, что правду он говорить не станет, да еще и может разозлиться.

- Хорошо. Насколько я понимаю, после этого в Англии началась кампания против вас в прессе.

- Нет. Точнее, не совсем. Конечно, меня критиковали, но я был абсолютно искренен в своем заблуждении относительно природы нацистского режима. Конечно, если бы тогда я знал то, что известно сейчас, я не стал бы высказываться в его пользу. Но ведь тогда за пределами Германии о том, что происходит, не знал никто. Поэтому меня, конечно, поругали в левой прессе, назвали ренегатом в Коммунистической партии, хотя, как я мог быть ее ренегатом, если никогда в ней не состоял? Но в целом, это не сильно ударило по мне.

Я кивнул и углубился в записи. Мои пометки подходили к концу – я пробежал их взглядом, а потом быстро посмотрел на Блэра.

- Почему Шекспир?

- О, а вы читали мою книгу о нем?

Блэр оживился и даже подался вперед. В 1937-м году он выпустил циклопический восьмисотстраничный труд по шекспироведению. Конечно, целиком я его не читал – это было слишком даже для меня.

- Не полностью. Читал развернутый конспект, составленный нашим редактором.

- Насколько развернутый?

- Ну, я знаю основные положения вашей теории.

- Понятно.

Было видно, что он разочарован.

- Так почему Шекспир?

- Как ни странно, все началось в России. Многие называют Советскую Россию темной страной, а большевиков – необразованными варварами. Особенно в США, я знаю, такое любят. Ну какие варвары? Меня закидали вопросами по английской литературе и в частности о Шекспире. Я общался с одним из чинов советской политической полиции, и это был образованнейший, умнейший человек, отлично говоривший по-английски, знавший немецкий и шведский языки. Он два часа рассказывал мне о роли ядов в пьесах Шекспира. Я, конечно, знал о Шекспире все, что положено было знать образованному человеку, но тогда я чувствовал, что моих знаний откровенно недостаточно даже для поддержания беседы. Представляете, каково это было для меня – англичанина?

- Раз уж зашла речь – я знаю, что вы не общались со Сталиным лично, но несколько раз его видели. Вы очень интересно и неожиданно описали Ленина. А какое впечатление на вас произвел Сталин?

Было видно, что Блэру хочется продолжить говорить о Шекспире, но он все же ответил:

- Сталин тоже был не похож на себя. Намного больше, чем Ленин. Например, меня удивила его речь. Я до этого слышал, как грузины говорят по-русски, и Сталин говорил не похоже. Он не тянул слова, а наоборот – мне показалось, что он тараторил. Он и внешне был мало похож на человека с плакатов – в жизни он был менее значительным и, как мне показалось, менее тучным. В целом, конечно, он выделялся на фоне всех остальных присутствовавших, но я не увидел какую-то колоссальную фигуру, каким его часто изображают как апологеты, так и критики.

Я кивнул, сделал записи, а затем решил поощрить его.

- Получается, вы начали писать про Шекспира в России?

- Нет. Прежде чем писать такой труд, мне нужно было провести подготовку. Я много времени провел в архивах, в том числе в частных архивах, которые раньше не рассматривались. Поэтому если вам кажется моя теория странной и нелепой, то это лишь от того, что вы не увидели все те доказательства, которые я привел.

- Я знаю, что есть теории относительно того, что под именем Шекспира скрывался кто-то другой, но описанный вами «Клуб девяти», это как будто само по себе что-то из Шекспира.

Блэр легко улыбнулся.

- Литература дышит реальной жизнью. Конечно, как и всем авторам, принужденным к анонимности, им хотелось оставить какой-то свой след, свой отпечаток на получившихся работах. Тем более, что, как я убедительно доказал, их работа не была коллегиальной – каждое произведение создавал конкретный автор, который лишь подстраивался под общий стиль. Именно поэтому между пьесами такая разница в качестве. То есть, Марло, создавший «Гамлета», конечно, был более высококлассным автором, чем Бёрбедж-младший, написавший «Антония и Клеопатру».

- Но Марло умер в 1593-м.

- Мое почтение. Но видно, что вы не читали. Марло действительно погиб в 1593-м, но его пьесы публиковались под именем Шекспира еще много лет. Первое кварто «Гамлета» вышло в 1603-м, и это не случайно – в тот год умерла королева Елизавета, которая не желала публикации этой пьесы.

- Почему?

- Она не хотела, чтобы «Гамлет» затмил хроникальные пьесы ее авторства. Особенно в глазах потомков.

- Это тот пункт вашей теории, который я не могу понять. Зачем королеве громоздить такую химеру? Почему она не могла просто публиковать пьесы под своим именем и ставить их в своем театре?

- Ну, это не королевское дело. Нужно понимать, что в Англии того времени отношение к театру сильно отличалось и от нынешнего, и от античного. Театр считался легкомысленным, если не сказать пустым развлечением для праздной публики. Образ добродетельной и благочестивой Королевы-девственницы нельзя было порочить столь низменным искусством. Поэтому она организовала с помощью Марло и Джона Лили анонимный «Клуб девяти», каждый член которого знал только некоторых других членов, а все имена знала только сама королева.

- Как я понял из заметок редактора, человек, изображавший Шекспира, все же существовал. Причем не один.

- Да, его в разные годы играли шесть или семь разных актеров. Один из них точно был алжирцем – он попал в Англию после одного из пиратских набегов. Еще один был испанец, даже известно его имя – Игнасио Френтекальво.

- И вот это все есть в архивах?

Я наделся, что не переборщил со скепсисом в голосе.

- Конечно. В 1920-х годах в Уорикском замке нашли замурованный вход в комнату до верху забитую финансовыми документами рубежа XVI-го и XVII-го веков, касающимися графства Уорикшир. Там упоминается некий Игнасио Френтекальво, который жил в Стратфорде в начале 1610-х. Считается, что там же родился и умер «реальный» Шекспир. Я полагаю, что это был предпоследний или последний Шекспир.

- Но зачем было так рисковать и привлекать столь экзотических персонажей?

- Именно из-за их экзотичности. Актеры даже примерно не осознавали всего масштаба предприятия, в которое были вовлечены, а потому не могли оказать на это предприятие никакого реального влияния. Это были просто исполнители. Величайшее представление той эпохи происходило не на сцене «Глобуса», а в его кишках.

- Но с чего вы взяли, что их было несколько?

- А! Дело в том, что я нашел несколько описаний внешности Шекспира, и они друг другу противоречат, причем довольно сильно. Однако везде упоминается его странный говор, который все списывали на говор графства Уорикшир. Кроме того, есть еще несколько косвенных указаний. Ну, например, зачем Отелло делать мавром? Кстати, как я понял, алжирца пришлось выводить из игры по схожим причинам.

- Вот так просто?

- Судя по всему, это была первая работа в проекте для Бена Джонсона, он немного не справился с игрой и оставил слишком грубый намек.

Я шумно выдохнул, изображая интеллектуальное перенапряжение.

- Давайте подытожим, а то у меня голова немного закружилась. Шекспир, это не человек, это фирма, во главе которой стояла королева Елизавета. Кроме нее в фирму входили английские драматурги, а сам Шекспир был с одной стороны вывеской, а с другой стороны – подставной фигурой, которую исполняли чуждые английскому окружению экзотические случайные люди.

- Примерно так. Важно еще понимать, что масштаб этой, как вы выразились, фирмы не осознавали до конца даже ее ключевые участники. Марло, которой помогал королеве все организовывать, рано погиб, сама королева умерла в 1603-м. К 1616-му году «мавра» вывели из игры, после чего был подведен определенный итог, и проект был свернут. Затем случилась революция, и следы того, как все было на самом деле, затерялись, а на поверхности остался образ величайшего драматурга в истории, повелителя сцены, старшего брата английской литературы Нового времени, которого на самом деле никогда не существовало.

***

Разумеется, посетив по второму разу Индию, Россию и Германию, в итоге Блэр вернулся и в США. И задержался на восемь лет. Приехав в 1939-м, он начал читать лекции по шекспироведению и давать комментарии американской прессе по самым разным поводам. Мировая война его интересовала не очень сильно – он время от времени давал комментарии в духе «почему мы сражаемся» и призывал к деиндустриализации Германии по окончании войны. Зато его сильно заинтересовала история кулинарии.

До 1944-го года Блэр ездил по университетам, шерстил частные собрания и публичные библиотеки небольших городков на предмет редких и старинных изданий, посвященных кулинарии. «Лиззи» в это время читала в женских обществах лекции по контрацепции и сексологии. Никакого высшего образования хотя бы в сфере медицины у нее не было, но она была сожительницей знаменитого и уважаемого писателя.

Очевидно, это был не уровень Блэра. Тратить себя на разъезды по стране больше пристало бы какому-нибудь несчастному профессору-эмигранту из Европы, а Блэр был богат и не был несчастен. Однако он был стар и вел себя, как немного сбрендивший, но совершенно безобидный старичок.

В 1944-м году, правда, старость сыграла против него – у Блэра случился сердечный приступ. Он долго оправлялся, а потом поселился в небольшом особняке близ Реддинга в штате Коннектикут.

К этому моменту Мировая война закончилась, а Блэр отметился заявлениями в том смысле, что ядерное оружие было потрачено не туда. Это осталось практически незамеченным в грохоте победных фанфар.

Я не стал слишком подробно расспрашивать Блэра об этих годах. Я дал ему порезвиться в похвалах тому, как сильно преобразилась Америка за прошедшие годы, и несколько раз несильно уколол, когда он совсем уж завирался, рассказывая о поездках по стране.

На этом, в общем-то, с интервью было все.

- Вы пишете сейчас что-нибудь?

Последний роман Блэра вышел уже больше десяти лет назад, а последней его крупной работой все еще оставался талмуд по Шекспиру. Было видно, что долгий разговор утомил Блэра, но тут он оживился.

- Да, пишу. На самом деле почти закончил. Это будет мой последний роман.

Оживление тут же ушло, вновь уступив усталости.

- Расскажите о нем.

Блэр кивнул на мой блокнот, я понял намек и закрыл свои записи, снова положив их рядом с пустой чашкой. В руках у меня остался только шарф.

- Не стоит об этом рассказывать раньше времени, Лаури. В последние годы я устранился почти от всех своих дел, как будто снова оказался в добровольном изгнании. Оглянувшись на свою писательскую карьеру, я понял, что не сказал многое из того, что хотел сказать, но сказал кое-что такое, чего говорить не собирался. Но, кажется, это удел всех писателей.

Блэр замолчал и ушел в размышления. Я не торопил его.

- Моя карьера началась с переклички с Уэллсом, логично будет завершить ее легкой шуткой над ним. Помните его роман «Первые люди на Луне»?

- Я кивнул, и Блэр отчего-то улыбнулся, а затем протянул:

- Да, «Великий Лунарий»… Я покажу вам последних людей на Луне. В свое время, еще в 1920-х один чешский писатель написал пьесу, в которой происходило восстание искусственных людей – роботов. Меня впечатлила его концепция – не механические существа, не сказочные големы, а искусственные люди из плоти и крови, только собранные на конвейере из специально выращенных частей. Как видите, я беру не только у Уэллса.

Дело будет происходить в будущем, правда я еще не определился с тем, стоит ли указывать какие-либо даты. Люди колонизировали Луну, построили там базы, ведут добычу полезных ископаемых. Главный герой просыпается на одной из таких баз, точнее его будит сигнал тревоги. Он ничего не помнит. Он быстро находит инструкции, в которых сказано, что на базе спит тысяча человек, и что в случае угрозы базе пробуждается начальник ее службы охраны. Герой решает, что это он. В этот момент на него нападает существо в скафандре. Он справляется, а потом узнает, что на Земле роботы подняли восстание и ведут войну против настоящих людей. Отличить роботов от людей очень трудно – только с помощью специального психологического теста. В роботов заложен только определенный набор психических и умственных качеств, хотя они и способны учиться. Ну и еще роботы не умеют размножаться, как люди, а потому у них нет ничего похожего на брак или любовные отношения. Я не хочу говорить всего прямым текстом, но из сообщений, которые читает главный герой должно быть понятно, что люди войну проигрывают или уже проиграли.

- А откуда на Луне новости с Земли?

- А! Я на этом месте надолго застрял. Новости в то время сообщаются не в газетах, а в виде сообщений на телевизионном экране, которые можно передавать на большие расстояния, а также записывать и перезаписывать на специальные пластины.

В общем, главный герой отгоняет неизвестных. Убивает нескольких, снимает с одного из них шлем и видит человека. Или робота. По телу понять никак нельзя. После этого он находит аварийное сообщение, из которого узнает, что на Земле людей больше нет. Герой понимает, что он и люди на его базе, скорее всего, последние настоящие люди. В этот момент на него снова нападают, но ему удается отбиться и убить последних роботов. После этого он решает разбудить остальных людей, открывает одну из капсул для спящих людей и видит в ней своего полного двойника.

Блэр замолчал и уставился на меня с хитрой улыбкой, ожидая моей реакции. Я лишь устало хмыкнул.

- Он и есть робот, понимаете?

- Да, понимаю. Он – искусственный человек, убивший последних настоящих людей и оставшийся наедине со своими копиями. Урод в царстве уродов. А сама эта база, это на самом деле добывающий комплекс, не так ли?

- Да, Лаури. Кажется, вы все поняли.

В глазах Блэра мелькнул испуг, как будто у меня вместо лица вдруг появилась звериная морда. Но этот испуг быстро отступил, когда я улыбнулся.

- Спасибо вам, мистер Блэр. Это была очень хорошая беседа, и это будет очень хороший материал.

- Это вам спасибо, Лаури – благодаря вам я смог вернуться во времена своего детства, юности. Вспомнил старых друзей.

- Прежде чем я уйду, позвольте спросить – вы ведь все еще держите коллекцию книг с рецептами?

- Конечно. А вы ценитель?

- Так, слегка – люблю старые книги. Можно посмотреть на нее?

Блэр задумался, посмотрел на свои старомодные часы на цепочке, а затем все же кивнул, поднялся с места и попросил следовать за ним. Когда он отвернулся, я развернул шарф. Блэр прошел к своему кабинету и открыл дверь. В этот момент я накинул шарф ему на шею и сильно затянул, одновременно пнув его по коленям. Старик подался вперед и начал падать, но упасть я ему не давал, продолжая стягивать концы шарфа. Он начал махать руками, но это было бесполезно – против меня у него не было ни одного шанса.

Из-за спины раздался удивленный вздох, я бросил взгляд в ту сторону и увидел «Лиззи», спустившуюся с лестницы. Продолжая душить Блэра, я бросил ей:

- Путь далек до Типперери.

Она переводила взгляд с моего лица на корчившегося Блэра и обратно на мое лицо.

- Путь далек до Типперери!

- Путь далек домой…

Я отвернулся от нее и посмотрел на лицо Блэра. Его глаза закатились, а изо рта шла вспененная слюна. Я сделал последнее усилие, и он обмяк. Я подержал узел еще некоторое время и опустил мертвое тело на пол.

- Зачем это делать?!

Шок прошел, и теперь «Лиззи» была в бешенстве.

- У меня приказ.

- Но у меня все было готово. Достаточно было просто позвонить, и его бы не было к утру, и без всей этой грязи.

Я пригладил волосы, оправил одежду и только после этого ответил, не сказав ничего нового:

- У меня приказ.

- И что мне теперь с этим делать?

- Что-нибудь придумаешь… Лиззи.

- Я и придумала. Тихо и без следов.

Она подошла и посмотрела на труп Блэра без тени теплых чувств, затем ткнула меня пальцем в грудь:

- Ты мне поможешь.

- Нет, не помогу. Меня вообще здесь сегодня не было, и мой редактор об этом знает.

- Редактор? Да кому не плевать на…

Она остановилась на середине очередной гневной тирады, осознав, что у меня алиби есть, а у нее – нет.

- Хочешь я дам тебе подсказку? Его мучили сильные боли, чудовищные, и он свел счеты с жизнью – повесился.

- Коронер поймет, что это неправда.

- Где? В этой дыре? Сомневаюсь. А даже если и так – купишь его. Деньги у тебя есть. И, кстати, несколько минут назад их стало значительно больше.

Я кивнул на труп, а после этого направился к прихожей. Задерживаться слишком сильно не стоило. Лиззи была права – работа была сделана грязно. Но мои инструкции относительно Блэра были четкими. Я стал одеваться. Лиззи была так любезна, что подала мне шлем. Она уже даже не злилась, а просто обдумывала свои дальнейшие действия – профессионал всегда остается профессионалом.

- Зачем был этот цирк?

- Ты про что?

- Про это интервью. Ты здесь несколько часов проторчал.

- Ну, как – последнее интервью знаменитого писателя, данное за день до самоубийства. Золотой материал.

- Мерзавец.

- Прошу тебя… Ладно, счастливо оставаться.

Я открыл дверь, но Лиззи окликнула меня:

- Постой! Передай мистеру Мэллори, что я очень недовольна. О таких вещах нужно предупреждать.

Я легко улыбнулся.

- Ты не знаешь? Мистер Мэллори умер на прошлой неделе. Сильные желудочные боли.

Я не стал ждать ее ответа и вышел на улицу. Здесь все еще было сыро и серо. Ну и замечательно – унылый дом Блэра мне надоел. Я завел мотоцикл и поехал прочь.

Захотелось разогнаться, но дорога была плохой, и я не рискнул. Настроение было превосходным, приятно самую малость тянуло мышцы рук. В голове зачесалась глупая старая песенка. Через время я стал ее мычать под громогласный стрекот мотоциклетного двигателя. Наконец, все еще оставаясь в полном одиночестве, я дал волю чувствам и прямо с середины запел:

…«И я хочу в Бразилию, к далеким берегам!»

Получилось несколько громче, чем я ожидал, поэтому дальше я в голос петь не стал, но Бразилия была со мной всю дорогу.

***

май-июнь 2023-го.

Ваш Мещанин.

Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.