Нежная жестокость

***

Я вышел на перрон и глубоко вдохнул вечерний воздух. Сыпал легкий снег, который почти не ложился на землю – было достаточно тепло. Я огляделся по сторонам – людей было не так много, как можно было ожидать от главного вокзала второй столицы в дни перед Рождеством.

- Фрэд!

Я узнал голос Карла и поискал его глазами. Нашел – Карл махал мне рукой и чуть не подлетал своим грузным телом над окружающими. Я поднял руку в знак того, что увидел его и стал продвигаться в его сторону.

Я был налегке – с одним чемоданом, поэтому двигался легко и быстро. Обогнул шумных детей, юркнул мимо толстой старухи, прошел за спиной у седобородого господина с газетой, оторвался от троицы офицеров, прибывших, как и я, в отпуск.

Когда я оказался рядом, Карл расплылся в широкой улыбке, а потом не удержался и заключил меня в объятия. Это было немного неожиданно, но я не стал протестовать. Через мгновения он меня отпустил, сделал шаг назад и пристально оглядел с ног до головы. Я не удержался и вытянулся по стойке смирно, а затем показал ему язык и скорчил рожу. Я был рад его видеть.

Карл встречал меня один – это было хорошо. Я опасался, что он притащит с собой еще кого-нибудь из наших старых друзей. Я не был против с ними увидеться, но не в первые часы своего короткого отпуска.

Мы быстро покинули здание вокзала и вышли в город. Я направился к наемным экипажам, но Карл остановил меня и повел в другую сторону. Я начал задавать вопросы, но он лишь заговорщицки подмигнул мне и отвернулся, пройдя чуть вперед.

Как он оглядел меня, так и я оглядывал его, просто не так выразительно. За полгода, что я его не видел, Карл еще погрузнел и будто бы потемнел лицом, как от регулярного недосыпа или неприятной сезонной болезни.

Он привел меня к дорогому автомобилю, ловившему на себе отблески уличных фонарей, и по-хозяйски забрался на место водителя. Я осматривал новую игрушку Карла с рассеянной улыбкой.

- Нравится?

- Давно она у тебя?

- Уже почти три месяца. Итальянская. Одна такая на весь Будапешт. Четырехцилиндровый двигатель, семьдесят пять лошадиных сил, разгоняется до ста десяти километров в час.

Я не разбирался в автомобилях, но, конечно, понимающе кивал пояснениям Карла – ему это было приятно.

- Ладно, Фрэд, запрыгивай – покажу, что она может.

Я замешкался, а потом все же втиснулся на место рядом с Карлом, а не на заднее сидение. Однако все было не так просто – пустив мне пыль в глаза, он следующие пять минут возился с запуском и прогревом двигателя и только после этого мы медленно (медленнее проезжавших мимо конных экипажей), двинулись по вечернему городу.

Я с интересом смотрел вокруг – улицы были украшены к Рождеству, хотя и немного скромнее, чем несколько лет назад – война накладывала свой отпечаток. Ощущение возвращения домой еще не накрыло меня, напротив, я чувствовал себя немного неуютно и даже неловко, как будто не должен был здесь быть.

- Ты ведь на неделю?

Карлу приходилось повышать голос, чтобы я его слышал за шумом мотора.

- Да.

- Хочешь, я попрошу отца, и тебе продлят отпуск?

Я помотал головой, глядя на размытую грязным снегом мостовую за стеклом авто, потом понял, что Карл не мог видеть моего жеста и ответил:

- Не надо. Неделя, значит неделя.

- Жаль. Мы все соскучились по тебе, Фрэд.

- Кто?

- Ну, твоя семья. И моя семья. Фишер и Кубик тоже. Ковача и Бруннера со службы не отпустили, но я получаю от них письма.

- Как твоя сестра?

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Я обещал себе, что не заговорю о ней с Карлом. По крайней мере, не сразу после приезда. Обещал и не выполнил. К счастью, похоже, он не стал особенно задумываться над моим вопросом.

- Да все нормально. Спрашивала о том, когда ты приедешь. Просила передать тебе, что хочет увидеться. Само собой – ты назавтра ожидаешься у нас на обед. И отказы не принимаются.

Карл посмотрел на меня с деланной строгостью, на которую я ответил улыбкой.

- Кстати, а куда ты меня везешь?

- К тебе домой, конечно.

Я вновь уставился в стекло, город за которым в моих глазах совсем расплылся и растекся, превратившись в дешевый пастельный рисунок. Я не хотел домой. Там будет мать, которая утащит меня в дебри пустых разговоров, напрасных расспросов и принужденных переживаний. Там будет отец, который будет с взращенной и выпестованной в себе тревожной болью смотреть на мой мундир и представлять меня в медицинском халате.

- Карл, я не хочу домой.

Что-то в моем голосе или словах заставило Карла отвлечься от дороги и посмотреть на меня мгновенно посерьезневшим взглядом. Он не стал задавать вопросов и просто спросил:

- А куда ты хочешь?

Я задумался, но ответ возник в голове довольно быстро.

- Давай напьемся и развлечемся.

Карл усмехнулся.

- Я понял тебя, дружище. Совсем позабыл, что ты человек подневольный. Что, неужели в Лемберге так скучно?

- Шутишь? Сравнил провинцию со столицей.

Карл вновь усмехнулся, но ничего не ответил. Возникла пауза. Я видел, что ему хочется что-то сказать, но отчего-то он сдерживается. Мной же, в свою очередь, начинало овладевать лихорадочное судорожное возбуждение. В Лемберге не было скучно, но провинция действительно не шла в сравнение со столицей. Пожалуй, мне хотелось этого, хотелось пометить родной город в эту краткую отлучку, оставить похабную отметину на его обнаженном теле.

Место, куда Карл привез меня, было мне известно. Тем лучше. Он все еще выглядел так, как будто хочет что-то сказать, но я решил отложить все дела на потом.

***

- Чего желаете, господа?

Перезревшая, но все еще симпатичная и знающая, как себя подать, мадам тут же выкатила перед нами все меню. Я знал, чего я хочу.

Через пять минут мы с Карлом расстались, и я оказался в комнате с брюнеткой, бывшей на пару лет старше меня. Хорошо – не сломает игру.

Она дала себя привязать к кровати. С профессиональным мастерством поддразнила меня, чтобы я, как следует, разгорячился. Я усмехнулся и набросил ей на голову соболиную горжетку, а затем провел по меху рукой, как по волосам.

Принесли шампанское и бутылку красного вина, которую я попросил отдельно. Я выпил шампанского, глядя на то, как она ловит гладкой спиной, аккуратными, чуть суховатыми ягодицами и ухоженными пятками пятна приглушенного света сразу нескольких ламп. Закусил яблоком.

Я взял бутылку с вином, стек и подошел к кровати. Вылил немного вина на ее ягодицы. Она не могла видеть меня из-за горжетки и не ожидала подобного, поэтому вздрогнула всем телом, но тут же расслабилась, зная, что будет дальше.

Она не ошиблась – я шлепнул стеком ровно по пятну вина на ее левой ягодице. Сильно. Затем я сразу наклонился и поцеловал место удара, чувствуя вставшие дыбом волоски и горячую дрожь. Из-под горжетки раздался приглушенный стон.

Следующие удары были мягче. Мне нравилось, как она подергивала плечами, когда я лупил ее ступни.

Мне было хорошо. Я все же был дома, черт бы меня побрал! И я был собой.

Чтобы унять жар, я приложился к вину. Сделал несколько крупных глотков, пустил струйки вина по подбородку, на шею и грудь. Хорошо, что я уже был без рубашки.

Я снял с ее лица горжетку. Она жарко отдышалась, облизала сухие губы и посмотрела на меня с огнем похоти в глазах. Я поднес горлышко бутылки к ее губам и наклонил. Большая часть пролилась на подушку, но что-то она успела прихватить губами. Неожиданно она рассмеялась, почти как ребенок. Я не удержался, взял ее за подбородок и поцеловал, а после этого шепнул:

- Не двигайся, пока я не разрешу.

Дождался кивка. Отвязал ее от кровати, от души шлепнул ладонью по ягодицам – пошло, похабно, так, будто она была дешевкой, а я – жлобом. После этого я сел в кресло и стал смотреть на нее. Она соблазняла меня – томно двигала ногами, терлась грудью и лоном о розовое белье.

- Не двигайся, я сказал. Замри.

Она замерла и стала похожа на спящую. Или на мертвую. Красные потеки от вина, больной желто-зеленый свет, след от моей пятерни и едва заметные отметины от стека. Я понял, что сейчас разорвусь на части от вожделения и почему-то от этого захотелось по-волчьи завыть.

- Иди ко мне.

Она бросила на меня веселый взгляд и начала подниматься.

- Не так. На четвереньках.

Она стекла на пол, глядя на меня снизу вверх с отмеренной на аптекарских весах долей возбуждения, покорности и веселья. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, я погладил ее по лицу. Она прикрыла глаза и вильнула задом.

И вот она уже на мне. Чувствую ее запах. Отмеренная на все тех же аптекарских весах смесь пота, вина, духов и усталости. Я взял правый ее сосок указательным и большим пальцами, сжал, чуть прокрутил и потянул. Она протяжно простонала и закусила нижнюю губу.

И вдруг все рухнуло. Комната, брюнетка, даже я сам на долю мгновения перестали существовать, а перед глазами возник восход над Дунаем, но не сам по себе, а таким, каким его видела та, о ком я не хотел сейчас думать. Я никогда не видел ничего подобного. Это был ее взгляд, ее нутро, раскрывшееся мне в запахе бумаги и чернил. И ее лицо, так будто я смотрю в зеркало, в которое смотрит она.

Я остановил брюнетку, снял ее с себя и скомкано извинился. Ей было все равно. Я поспешно оделся и вышел из номера, оставив ей щедрый бонус. Нутро горело, но не возбуждением, а тяжелым чувством неполноценности, неправильности, некоего врожденного порока, из-за которого я не заслуживал смотреть на восход ее глазами.

Нужно было унять это чувство. Деть его ну хоть куда-то. Захотелось вернуться в номер и исхлестать брюнетку до визгов и слез, так чтобы и в ее душе жар возбуждения сменился отчаянием. Но это был худший вариант из всех. По множеству причин.

Я вновь был перед перезрелой мадам. Она смотрела на меня с профессиональной томностью, за которой пряталась рутинная усталость.

- Где вы храните лед?

Это был последний вопрос, который она ожидала услышать. Через мгновения она произнесла:

- В подвале. Вам могут доставить в номер…

- Вы держите его единой глыбой или вам привозят дробленый?

- Признаться, я не знаю…

- Где это?

Она замешкалась, понимая, что я веду себя странно, чувствуя, что должна меня остановить, но не находя для этого веских причин.

- Я плачу.

Она еще недолго помялась, затем кивнула одной из крутившихся неподалеку девиц и попросила следовать за ней. За дверью в подвал помпезный лоск и позолота тут же отступали перед серой пыльной реальностью. Хорошее место. Хороший запах.

Мы прошли мимо двух портье, глянувших на нас с недоумением, миновали кухню и подошли к широкой двухстворчатой двери кладовой. Мадам оставила меня и отправилась на кухню, откуда привела широкоплечего малого с лысой головой, который походил на вышибалу больше, чем на повара. Он с трудом выдавил из себя вежливое приветствие и стал расспрашивать, зачем мне лед.

Зачем? За тем, что я хочу что-нибудь сломать и разрушить. Так чтобы с брызгами и ошметками. Разумеется, объяснять это было бесполезно, но деньги все еще открывали для меня все двери.

И вот я был перед глыбой льда, изуродованной многочисленными сколами и щербинами. Я вновь видел чистую спину брюнетки, и этот образ будто бы связался в клубок смертельной схватки с образом подернутого дымкой восхода над городом. Чтобы разрешить это противоречие, чтобы хоть как-то выбраться из кошмара неудовлетворенности и невозможности какого-либо счастья, я ударил.

Нож для колки льда вспорол и спину, залитую вином, и мосты через Дунай, залитые теплым приглушенным светом нескольких ламп. Я ударил еще раз по этому ледяному телу, изъеденному срамными болезнями человеческой жажды и злыми шрамами прошлых насилий.

Когда я пришел в себя, у меня под ногами лежало множество осколков льда. Еще больше осколков лежало в нескольких крупных кратерах на теле ледяной глыбы. С ножа капала растаявшая вода. Я глубоко, будто бы с непривычки, вдохнул и шумно выдохнул. Стало легче.

Я одернул мундир, привел себя в порядок и повернулся к громиле-повару, который отказался оставлять меня в кладовой одного. Он смотрел на меня с ухмылкой, как будто понимал, что и зачем я делал. Впрочем, я и сам этого не понимал. Я дал ему денег и вернулся в вестибюль.

Здесь меня уже ждал вдрызг пьяный Карл. Он расплылся в улыбке и обессилено протянул ко мне руки.

- Я смотрю, ты тоже уже закончил, дружище.

- Ага, ты когда так набраться-то успел?

- А ты против?

- Конечно, нет.

- Вот и хорошо! У меня сегодня праздник – ко мне друг с войны приехал!

Последние слова Карл почти прокричал, но сам себя испугался и смутился. Все та же неизменная мадам посмотрела на меня с немой просьбой. Я кивнул и спросил:

- Номера же за нами до утра?

- Да, господа.

- Тогда в мой номер бутылку вина и что-нибудь поесть.

Глянув на взгрустнувшего Карла, я поправился:

- Две бутылки вина. И ведерко льда – я там наколол.

Почему-то мне захотелось ухмыльнуться после этих слов, но я тут же вспомнил об одном важном обстоятельстве:

- Да, надеюсь, прекрасная барышня, с которой я проводил время, уже ушла?

- Разумеется. Кроме того, мы взяли на себя смелость поменять постельное белье.

- Да, спасибо.

Я снова раскошелился и, поддерживая для вида Карла, который, похоже, расслабился сильнее, чем напился, направился наверх.

Через полчаса, когда я сидел в том же кресле, в котором меня недавно седлала обаятельная брюнетка, и пил такое же вино, которым обливал и поил ее, Карл, сидевший во втором кресле, с тоской произнес:

- Без тебя здесь совсем паршиво, Фрэд. Без всех нас. Я очень соскучился.

Я бросил взгляд на кровать, увидев там призрак обнаженного женского тела, сдержанного веревками по рукам и ногам, и с улыбкой протянул:

- Да, я тоже, дружище.

***

На следующее утро мы подъезжали к дому Карла. Холодный ветер забирался нам в головы – на улице похолодало, а в машине не потеплело, однако мы не были против. Перед встречей с родителями нужно было вытряхнуть прошлый вечер из головы.

Я понял, что волнуюсь. Не сильно, не до дрожи, но достаточно, чтобы начать мычать дурацкий мотивчик.

Автомобиль вздрогнул, взвизгнул и умер – мы добрались. Я выбрался на улицу, поймал лицом лучи юного солнца, зажмурился и глубоко вздохнул. Вскоре утренний холод сменился теплом большого дома.

- Отец, я тут подобрал одного капитана!

Я увидел широкое усатое лицо генерала Шатцдорфера, его усталые красные глаза, стукнул каблуками, вытянулся и отдал честь.

- Капитан Ракоци Ференц в дом господина генерала Шатцдорфера прибыл!

Старик привычным жестом махнул мне рукой, потом спохватился и широко улыбнулся, подошел и положил руки мне на плечи. Он внимательно оглядывал меня всего, и в глубине его глаз я видел настоящую гордость. Генерал хотел бы, чтобы я был его сыном. Равно и мой отец, очень любивший Карла, хотел бы, чтобы тот был его сыном. Но в этом была доля дурманного самообмана – мой отец не знал, что Карл боится вида крови до обмороков, а генерал Шатцдорфер не знал, что я не планирую становиться фельдмаршалом или хотя бы военным министром.

Вслед за генералом вышла его супруга, затем сестра, жившая в этом доме после смерти своего мужа, затем младший брат Карла Людвиг – ему было тринадцать, и он смотрел на мою форму с очевидной завистью. Затем были какие-то люди, которых я не знал – генерал Шатцдорфер часто начинал работать с раннего утра и иногда назначал гостям встречи на эти часы.

В дверях мелькнул подол платья, затем плечо и рука, затем край темноволосой прически. Наконец, из-за дверного проема выдвинулось лицо Кристины. Она не стала подходить. Поймала мой взгляд, улыбнулась и кивнула. Спокойно и даже буднично, будто видела меня каждый день. Нервозность, до того лишь нараставшая, вдруг растаяла без следа.

Кто-то тряс меня за руку, вокруг раздавались многочисленные голоса – я понял, что уже некоторое время будто бы выпал из этого мира, будто ушел под воду с головой. Пришло время выплывать – мне здесь были рады, как сыну, и я, как будто понимал, что так и должно быть.

Но это мельтешение лиц и одежд затянуло меня, как водоворот. Нежданно я уже был за столом. Генерал говорил что-то торжественное. Затем все стали молиться. Я украдкой открыл глаза и посмотрел на Кристину. Мне казалось, что я слышу ее мысли – она не молилась, а думала обо мне. Я ведь думал о ней.

Далее меня спрашивали, и я отвечал. Отвечал охотно и детально, будто вовсе не чувствовал давящего желания переговорить, наконец, с Кристиной. Конечно, чувствовал, но и боялся. Я цеплялся за ускользающий сон, надеясь, что, если я истрогаю мыслями его мелочи и детали, целое не растает при пробуждении.

После завтрака, в пересменку, Кристина извинилась и вышла. Я выждал пару минут и последовал за ней. Будто бы по запретной стране, я ступал за ней по хорошо знакомому дому, но все же я был здесь лишь гостем, а она здесь жила. Она вырвалась из боковой комнаты и легким жестом вложила мне в руку клочок бумаги. Для тех, кто мог нас увидеть, сцена была неловкой, но безобидной. Нас, правда, никто не видел.

Я отчетливо извинился и прошел дальше по коридору, пока не укрылся в курительной комнате.

«Парк. Через два часа».

Как скажешь. Я закурил и сжег записку. Я знал, о каком парке она говорит – чуть диковатый, а зимой – сиротливый, сквер в десяти минутах ходьбы. Там нас могут увидеть – там у нас будет возможность оправдаться.

Оставалось убежать от Карла так, чтобы он не понял, что я убегаю.

Вошел генерал, кивнул мне и сел в кресло, в котором сидел всегда в этой комнате. Я понял, что стою прямо посреди помещения и выгляжу глупо. Поспешил сесть напротив генерала.

- Вы ведь будете сегодня вечером на Собрании?

Этого я не ожидал. Да, мне нужно было доставить на Собрание книгу – это должно было закрепить мою репутацию и в перспективе могло помочь мне при переходе на следующий круг. Я знал, что генерал участвовал в Собрании, но, видимо, он был на круг (или на несколько) дальше, чем я, потому что я никогда его там не видел и знал о его участии только потому, что он использовал пароли при встречах с моим отцом.

- Да, у меня дела там.

- Я знаю. Потому и спрашиваю – хотел удостовериться, что вы привезли то, о чем говорили.

- Привез.

- Где она?

- В автомобиле Карла. Если хотите, могу принести.

Генерал помотал головой, стряхнул пепел и протянул:

- Как же она оказалась в Кракове?

- Краков – ларец с тайнами, сами знаете.

Шатцдорфер улыбнулся и ненадолго прикрыл глаза, затем грузно поднялся на ноги и направился к двери. Я не удержался:

- Я увижу вас сегодня?

- Меня? Нет. Сегодня ваш вечер, а не мой. Вы уже были дома?

- Нет пока. Вчера меня встретил Карл, мы разговорились и немного пустились во все тяжкие, а сегодня с утра решили заехать к вам.

- Понятно. Пускаться во все тяжкие Карл умеет. Что же, молодой человек, надеюсь, вы еще зайдете к нам перед отъездом.

- Всенепременно.

Я не был уверен, что не соврал. Оставшись один, я отдался тишине, из которой проступили очертания парка, в котором я через два часа должен был встретиться с Кристиной.

Убивая время, я два раза обыграл Людвига в шахматы, пообщался с генералом и очередными его гостями о текущем положении – кивал и поддакивал генералу. В определенный момент Кристина исчезла из поля моего зрения, но я не стал никого о ней спрашивать. Она будет там, где назначено.

Однако стоило мне заметить ее исчезновение, как нервозность вернулась, а дом вдруг наполнился удушливой белой пылью пустых разговоров и ничего не значивших жестов. Я терпел.

***

Когда улица все же приняла меня в свои объятия, я отдался противным ветрам и больше получаса блуждал кольцами, оставляя на грязно-снежных мостовых очертания длинной и беспокойной змеи, отравившейся собственным ядом.

Сложным путем я приполз в черно-белый парк, испещренный трещинами голых ветвей, как стекло или глыба льда – разломами скорой гибели в хаосе распада.

Я увидел Кристину сразу. Она мерзла на одной из скамеек. Меня она еще не заметила. Я остановился и посмотрел на ее фигуру. Волнение снова покинуло меня, когда я отдал свой взгляд ее профилю. Его сменило странное чувство ожидания праздника. Я понял, что хочу Кристину и более того, что я уже овладел ею в своем разуме, что мне не нужно раздевать ее для того, чтобы увидеть обнаженной.

Я увидел ее белый живот с тенью пупка, увидел ее груди – бледные и холодные под моими горячими жаждущими когтистыми лапами. Я представил, как похабно, по-хозяйски хватаю ее крепкие мясистые бедра. Как она закрывается от меня в стыдливой брезгливости, как понимает, что потеряла контроль и что больше контроля не будет никогда. Она была вся в моей власти, лишена движения, лишена силы. Веревки вопьются в ее запястья, но лодыжки я оставлю свободными, лишь стяну ремнем колени. Распущенные волосы спадут на ее лицо и закроют ее от мира и света. И тогда я возьму у нее все, что она может дать, и не остановлю себя. Это ведь ее я вчера бил ножом для колки льда. Она будет сдерживаться, но потом сорвется на крик…

Фу, мерзость какая!

Кажется, я даже покачнулся от отвращения к себе. В своем разуме я мог все и делал все, но не с ней. Мысленная конструкция, в которой место вчерашней проститутки занимала Кристина, была пыточной камерой, но не для нее, а для меня.

Я глубоко вздохнул, обжег нутро холодным воздухом и подошел к ней. Без приглашения сел. Она не была против. Мы оба молчали. Весь мир молчал вместе с нами. Я отдался этому чувству – после раскаленного шума пустых страстей и грязных мыслей эта тишина была моим пристанищем. Вот бы сделать ее своим домом, вот бы удалиться от мира вместе с Кристиной туда, где будет только та красота, на которую мне так нравилось смотреть ее глазами.

- Я рада, что вы пришли.

Тишина отступила, вновь опалив меня холодом, но чувство дома не ушло.

- Как я мог не прийти?

- Ваши письма… спасибо, что вы писали мне. Я не знаю, что вы хотите мне сказать, не знаю, что будет дальше, не знаю даже, что есть сейчас, но возможность общаться с вами в эти полгода, это лучшее, что со мной произошло за очень долгое время. Вот. Сказала.

Лицо ее, обернутое ко мне, раскалилось до красна – мне захотелось натереть его снегом, чтобы услышать шипение. Но прежде я бы натер свое лицо, ведь был в смущенном жаре не меньше нее. Значит, это она благодарна мне за нашу переписку. Это для нее вся жизнь свелась к нелепому, по-детски искреннему роману в письмах. Это ее терзало неудержимое волнение при виде знакомого почерка.

Насколько проще было бы, если бы для нее это была просто игра от безделья – невинная болтовня с красивым офицериком, ни к чему не обязывающая и в сущности пустая.

Она все смотрела на меня, ожидая ответа. Я все молчал. Не знаю, что она видела на дне моих глаз. Надеюсь только, что не ту всеохватную пошлость, которая, кажется, и составляла мое естество.

Устав ждать, Кристина отвернулась и закурила.

- Не знал, что вы курите.

- Несколько месяцев назад начала.

- Ваши родители знают?

- Это все, что вас сейчас интересует? Вы вообще слышали, что я вам сказала?

- Да, я слышал. Я рад, что наша переписка так увлекла вас, рад, что смог помочь.

Я замолчал. Ветер играл с прядками ее волос, выбивавшихся из-под шапки. Это было похоже на развязный танец с приливами и отливами невидимого ритма.

- Это все? Все, что вы можете сказать?

Нет, это было не все. Строчки, написанные ее рукой, всплыли у меня перед глазами, сплелись в зеленый лабиринт, в котором я знал каждый закуток. И вновь чудовищная мысль голодной крысой пробралась в мое сознание – я представил эти изгибы, эти формы, эти позы почерка Кристины на ее обнаженной груди. Это было невыносимо. Я зажмурился и сжал холодный и влажный подлокотник скамейки. Захотелось привязать себя к нему.

Я хотел прижать к губам руку Кристины, сказать ей, сколь много значили для меня ее письма, рассказать, как я буквально начинал видеть мир ее глазами, как я спасался в ней, как нетерпеливо метался в ожидании нового сообщения, с каким тщанием и в то же время с искренностью, на которую я даже сам с собой не был способен, я составлял неловкие строчки, которые, оказывается, грели ее душу.

Я понял, что через секунду так и сделаю. Но это было нельзя. Не со мной и не ей. Я ведь сделаю с ней все то, что представляю. Я изнасилую это странное, но очень светлое влечение, обращу его в одно из своих извращений, а потом, иссушив и растлив, оставлю. Я знаю это, потому что знаю, кто я.

Нет, я не изолью свое уродство на нее. Причем именно потому, что так этого хочу. В конце концов, именно сейчас у меня был последний шанс отступить от черты, за которой все это перестанет быть затянувшейся шуткой.

- Человек, которому вы писали – это не я. Простите. Я не хочу обманывать ваши чувства, ведь, насколько я понимаю, они у вас есть. Я благодарен вам за ваши письма, за живейший интерес к моим делам и настроению. В тяжелый час это очень помогало мне. Но я не хочу тешить вас пустыми надеждами. Кроме того, мое положение, как друга вашей семьи…

Она посмотрела на меня зло, но без ненависти. Как будто я был ее сыном, который разбил ее любимую вазу. Я не смог выдержать этот взгляд.

- Вы ведь лжете. Зачем вы лжете мне? Я ведь вижу, что сейчас вы надели маску – все это…

Она указала на меня, а затем всеохватным жестом захлестнула весь мир.

- Все это, просто маскарад, где все не так. А вот в ваших письмах правда. Вы там настоящий. Вы там не холодный, не отстраненный – вы нежный, добрый и внимательный.

- А что если там маскарад и обман, а здесь реальность?

- Тогда почему вам стыдно смотреть мне в глаза?!

- Да потому, что я вас обманул! Вы потратили время на не того человека.

- Это вы за меня так решили?

- Нет, это я так решил за самого себя. Простите меня, Кристина – это был сон, замечательный и очень светлый, но нам пора проснуться. Через несколько дней я исчезну из вашей жизни, и я не хочу, чтобы вы дальше терзали себя тем, чему никогда не суждено стать реальностью.

- Оно уже стало.

В уголках ее глаз блеснули слезы. Мне тут же захотелось поцеловать их, разорвать эту ужасную сцену, дать волю своим настоящим чувствам, но я знал, чего мне захочется потом, и продолжил сидеть на цепи собственной воли, держась за остатки ее и глядя, как живые глаза Кристины подергиваются наледью.

Она зло смахнула слезы и отвернулась. Я встал. Хотелось отдаться черной жестокости и оборотить ее на единственного, кто действительно ее заслуживал – на самого себя.

Нужно было скомкано распрощаться и уйти. Скоро ее горечь приобретет вкус обиды, и я исчезну из ее души, уступив место тем, кто более этого достоин. Но теперь цепь моей воли не давала мне сделать шаг прочь от Кристины. Но нужно было все же разорвать ее – нужно было уйти первым. Если первой уйдет она, если я буду видеть ее спину, удаляющуюся и скрывающуюся в одной из подворотен, я боюсь, что не смогу совладать с собой и верну ее, скажу ей все, что хочу сказать.

- Всего доброго, Кристина. Я желаю вам счастья.

Мой голос дребезжал, как железная посуда, но все же это был разрыв проклятой цепи. Теперь я мог уйти. И я ушел, так и оставив ее в одиночестве в смертном парке.

***

Теперь можно было заехать домой. Хотя бы поприветствовать родителей. В конце концов, я вел себя попросту некрасиво по отношению к ним. Кроме того, до вечера все равно было много времени, и я вдруг понял, что мне нечем его занять. Грядущий разговор с Кристиной был для меня путеводным огнем все последние дни – я не видел ни берегов, ни других кораблей и шел на нереальный теплый свет маяка, не чая мира за пределами этого света. Теперь я разбил светильник и остался во тьме. Мой город снова не казался мне родным – напротив, он был как-то брутально неуютен, как инструктор по строю из военной академии – наверное, это от него я взял тягу бить людей по ногам.

Конечно, я не отправился домой. Витая мыслями вокруг запаха родной, с детства известной прихожей, вокруг кожаных локтей отцовского домашнего халата, вокруг уютной угрюмости старой моей комнаты, я так и не нашел в себе причин развернуть свой пустой упорный бег туда.

В конце концов, когда инструктор исхлестал меня ветром по ногам и рукам, я нырнул в кофейню и с видом завсегдатая, хотя был здесь впервые, принялся изображать ленное безделие.

Мысли перебирали все, что я в безнадежной панике подбрасывал им, выуживая из сурового серо-желтого мешка воспоминаний, но возвращались неизбежно к той девушке, которую я оставил погибать в уже погибшем парке. Ну, что за вздор? Поплачет и успокоится! Ей не суждено узнать, какую беду я отвел от нее своей исполненной потаенной нежности жестокостью. Нежная жестокость – по-другому просто не умею. Тем лучше, что я ее отверг, тем лучше, что оттолкнул от пропасти, которая скрывалась на изнанке моего естества.

Теперь нужно было сделать второе – завершить это расшатанное неверное уродливое уравнение, две части которого больше не были равны. Я оттолкнул ее от себя. Теперь нужно было оттолкнуть себя от нее.

Упоминание изъянов ее внешности – ее крупного лошадиного зада, жирной кожи рук, ее волос, тонких и растрепанных, как паутина, ее некрасивого стана, чуть ссутуленного под весом атмосферного столба, ее неловких жестов, слишком детальных губ, похожих на дольки цитруса, ее водянистого взгляда затравленной бессильной коровы, ее массивных ног и широких запястий – все это не имело смысла. И даже хуже – смысл был обратен тому, который я хотел придать всем ее недостаткам, как реальным, так и вымышленным мной. Стоило мне определить ее изъян, гиперболизировать его до уродства и изыскать для него самые грубые и жестокие слова, которые может отыскать, наверное, только злой подросток, как эта примета Кристины переставала быть для меня изъяном. Напротив, я чувствовал, что возбуждаюсь, но не злой жестокой похотью, которая, казалось, только и была мне свойственна в отношении женщин, а чувством суетливым, даже лихорадочным, но творческим, а не разрушительным.

Я прикрыл глаза и перед ними возникло очертание первого ее письма. Оно пришло среди набора других писем – от Карла, от отца, от Бруннера, который был от меня недалеко, от полковника Эстергази – моего куратора из Собрания, от Гизеллы Шпергер, от Давида Кубика и из Библиотеки Сеченьи, которая уведомляла меня о том, что они не могут удовлетворить мой запрос, потому что искомая книга была кем-то «зачитана» еще в 1848-м году.

Что было в ее словах такого, что теперь и уже долгое время я места себе не находил? Ничего. В письмах Кристины не было ничего такого, что могло бы возбудить яростные любовные чувства. Да и мальчиком ли был я, чтобы влюбиться в женский почерк? И шире – а мог ли я вообще влюбиться? Женщины всегда легко давались мне, но я никогда не понимал, о чем все эти душераздирающие переживания, обращавшие моих друзей в круглых идиотов из-за каких-то кукол, к которым они зачем-то относились как к цветам в горшках. Конечно, не все женщины были так просты – это я быстро понял. Но только к таким я даже не совался – зачем лезть к ядовитой змее с поцелуями?

Конец сентября – я первый раз на передовой. Незабываемый опыт. Веселый. Бодрый. Но недостаточно азартный – слишком много случайности в артиллерийской какофонии. Обидно погибнуть только от того, что тебе не повезло. Даже пошло. Мнимый запах ее тела и реальный запах чернил. Я постеснялся тогда написать ей, что последние дни провел, как во сне, который вовсе не казался мне кошмарным.

Тогда же я заметил, что ее описания бытовых вещей, дел Карла и ее отца, городских событий и ее воспоминаний о том, чему я никогда не был и не мог быть свидетелем, будто бы начинают заменять мне собственную память. Образы из моей памяти стали расплываться, опадать и таять, и заменяться на образы из ее прекрасной головы, о которой я прежде знал так мало. Кристина стала красть у меня мир, завязывая его на себя по одной ниточке. Сначала я начал думать о ней, когда думал о Карле. Вскоре я думал о ней, когда думал о Буде. В один момент я стал думать о ней, когда думал о весне.

В какое же бешенство меня приводил этот глупый инфантилизм. Я лупил пышную смешливую рыжеволосую польку, которая любила деньги больше, чем свое тело похожее на заснеженное поле. Я вспахивал его своими ладонями, стеком, ракеткой для настольного тенниса, которой в том заведении в Лемберге никто и никогда не играл в теннис. А думал в этот момент о Кристине, о белоснежных рукавах ее блузки.

Конечно, я думал и о белых простынях в ее комнате, и вновь меня охватывала тяга к созиданию, к развитию и эволюции, к прорастанию.

Спустя время, во время поездки в Краков, когда я на несколько дней погиб в мире пыльной мудрости, листая иллюстрации из одного старого манускрипта, на которых была изображена в разных видах грибница, я споткнулся разумом о пронзительную ассоциацию – Кристина, становившаяся для меня все важнее, хотя я даже не видел ее рядом с собой, была грибницей, которая прорастала во мне – прямо в моем сердце, продавливая, проминая, разрывая все на своем пути.

Но почему именно я? Что я ей сделал? Она была в моей жизни, потому что в моей жизни был дом Карла. Но между нами не было ничего, никаких предпосылок, никаких тайных прикосновений, никаких безнадежных взглядов, никаких стихов, никаких сюрпризов, никакой нежности, никакой любви. Не было ничего. Не пустыня – она все же была сестрой моего друга, но пустошь, заросшая своевольным ковылем, чье единодушное шевеление под переменчивым, но тотальным приказом ветра было похоже на общеармейские маневры на учениях.

Может быть в этом рваном, изменчивом ритме и было дело. И я – начисто лишенный музыкального слуха – не слышал этого ритма, не видел тех гармонических фигур, которые все же были, сопровождали наши редкие разговоры и краткие пересечения наших траекторий движения по жизни. Но ритм на самом деле был, и Кристина слышала его, и именно его она пыталась мне показать, говоря о восходе над Дунаем и о всех тех повседневных бесполезных драгоценностях ее рутины, которые стали вдруг для меня предметом ревностного и страстного коллекционирования.

Временами мне становилось весело от этого странного заочного романа. Я даже пару раз разыгрывал со шлюхами сценки, в которых они брали на себя роль Кристины, а я – роль извращенца, склонного к мучительству и, кажется, вообще не способного к щедрости. После последнего подобного спектакля меня вырвало.

Грибница, прораставшая в моей душе, разрушала ее, сокрушала все, чего я привык держаться, и заменяла это чувством иллюзорного тепла и искреннего обещания.

Я злился на это. Делал больно. От этого становилось лучше, как и всегда. Но Кристина и ее ковыльная пустошь уже стали всерьез биться для меня с теми вещами, которые прежде были для меня самым важным. И вскоре именно они должны были одержать триумфальную победу. Но я запретил себе отступать. Запретил себе сдаваться ей.

Ее победа обернулась бы для нее гибелью – кошмаром сосуществования с ущербным уродом. С существом грешным и жестоким. С тем, кто никогда в жизни не любил и не был способен не то, что на чудеса, свершаемые иными влюбленными безумцами, но даже на тихую преданность. Я представлял все мерзости, которые с ней сделаю, стоит ей лишь попасться в мои руки. И чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что этому роману ни в коем случае нельзя давать перерасти во что-то реальное. Этот прекрасный сон, обратившись явью, тут же обратился бы и в кошмар. Кошмар для Кристины.

Поэтому хорошо, что так вышло. Хорошо, что она дошла до слез, хорошо, что завтра поутру она возненавидит меня, станет считать, что я лишь играл ее чувствами. Хорошо, что я не получу от нее больше ни строчки.

Стоило мне подумать эту мысль, как душу сковало такое отчаяние, что я оттянул воротник, а затем закрыл глаза и захотел не существовать. Но это скоро закончится. Не пройдет и недели, как меня здесь уже не будет, и со временем я вернусь к себе, снова стану собой. Снова уйду к самым глубоководным рыбам.

Вечером нужно будет кого-нибудь поиметь. Жестко и без иллюзий. Возможность для этого будет.

Но когда вечер надвинулся, я осознал, что в своих сердечных волнениях забыл взять свой чемодан из автомобиля Карла. Пришлось возвращаться к дому Шатцдорферов. Однако там автомобиля не оказалось. Конечно, проделать снова этот путь, рискнуть случайно столкнуться с Кристиной, а в конце ничего не получить, было не очень приятно, но я был далек от волнения – я знал, где Карл будет сегодня вечером, и раз его автомобиля не было у его дома, значит он будет у Дома Собрания.

***

В этот раз Домом Собрания был выбран особняк Кошута в Пеште. Дерзко, конечно, но вполне в духе венгерской части Собрания.

Я добрался туда на экипаже, когда вечерний мрак уже захватил подворотни, тупички и закоулки. Затяжная прогулка, начавшаяся еще в черно-белом парке, сделала свое дело – я чуть успокоился и смог напустить на себя отстраненное высокомерие, которого, конечно, не испытывал. А очень хотелось.

Мне повезло – я перехватил Карла в дверях, он был мне рад, начал расспрашивать о том, как прошла моя встреча с родителями, но, к счастью, у меня была возможность не врать – я сказал, что спешу и что мне нужно забрать кое-что из его автомобиля.

Я открыл чемодан и взял лишь черный бархатный мешок, очерчивавший увесистый параллелепипед, скрывавшийся внутри. На миг я остановил себя и бросил взгляд на украшенный праздничными огнями особняк, оформленный к тому же стилизованными венгерскими кокардами. А ведь меня ждут – моя находка именно сегодня и именно здесь будет очень к месту. Именно поэтому генерал Шатцдорфер дополнительно удостоверился, что моя краковская поездка прошла не зря.

Люди начинали подтягиваться. Собрание не терпело столпотворного шума и громогласной рекламы, а потому его члены подходили к Дому незаметно. Богатые и знатные, шумные, помпезные, представительные, высокомерные – сейчас все они обратились в вечерние тени, в серые пятна, укутанные в плащи, за которыми, правда, многие из них зачем-то держали дряблую больную кожу фраков и мундиров, чирии медалей, фурункулы орденов, сифилитические язвы драгоценностей и прочие следы постыдных увлечений повседневности.

Я был не лучше – в капитанском мундире и кепи, совсем не гревшем уши.

Двери перед нами приоткрылись, и театральный шепот выплыл в зимний вечер:

- Пароль?

- Швеция.

Бесплотный шепот растворился, дверь открылась, за ней скрывалась бархатистая приглушенность музыки, игравшей дальше – в Первом зале. Мы прошли направо, и небольшая курительная комната съела Карла, исторгнув через пару минут бесформенное черное облако, ловившее шелковые отблески и завершенное серой маской, имевшей черную точку аккурат посередине лба.

Я не боялся этой метаморфозы, без страха шагнул в комнату, сменил пальто на мантию из черного атласа, взял со столь же атласной, но только красной подушки маску – сестру-близняшку маски Карла, единственное отличие которой скрывалось на изнанке. Там был номер, тесненный черным. У всех нас – людей в масках – были номера. Конечно, за входом в эту комнату всегда следили внимательные усталые глаза с немного красноватыми белками, а стоит мне уйти, как из неприметной, закрытой плотной занавеской дверки выберется местный призрак, который заберет наши с Карлом пальто и оставит еще две мантии, а также снова коронует подушки двумя масками. Единственными спасениями нашей анонимности служили честность этих призраков и то обстоятельство, что образов всегда подготавливалось два, и гость мог выбрать любой из них. Впрочем, конечно, Собрание всегда знало, кто скрыт под масками Первого круга. Я взял свою маску и положил на ее место кепи – на выходе мне его вернут заботливые старческие руки.

Откровенно говоря, для Собрания этот дом не очень подходил. Я вспомнил прекрасный вечер во дворце Эстергази, наполненный настоящим римским духом полного самозабвенного развлечения. В доме Кошута было тесно и все еще воняло Англией, даже спустя столько лет.

Хорошо, что мне сегодня не нужно было привлекать к себе внимание в Первом круге, по крайней мере в начале вечера. Я ощупал бесформенные фигуры мужчин и женщин, коих можно было узнать по красной точке на лбу маски, и злобно высокомерно ухмыльнулся, защитившись анонимностью. Большинство из них пришло развлечься, развеяться от своих серых рутинных будней с помощью дешевой и трусливой случки, почти неотличимой от платных развлечений.

Свет поймал профиль одной из женских масок, которая игрой теней вдруг обратилась в замерзший, остекленевший античным равнодушием профиль Кристины. Да что же со мной такое? Неужели она продолжит преследовать меня теперь, когда с ней было покончено? Сколько времени у меня уйдет на излечение?

Но призрак лица уже растаял. Я прошел зал насквозь, поймал на себе несколько взглядов и подошел к широким двухстворчатым дверям. Человек, стоявший перед ними, не был в маске, хотя играл по маскарадным правилам – его засунули в костюм гусара времен Революции. Он увидел мое приближение и предостерегающе поднял руку, однако я показал ему бархатный мешок, и гусар, не тратя воздух на слова, отступил с моего пути – путь во Второй зал был открыт.

***

Когда дверь за мной затворилась, я снял маску и поприветствовал людей, сидевших за длинным трапезным столом. В Первом зале никто не видел лиц, но мог увидеть обнаженную натуру, если пожелает, конечно. Во Втором зале обнаженных тел, к счастью, не было, но не было и масок ненужной анонимности. Во Втором круге состоять было не стыдно, а почетно. Впервые попав во Второй зал, я узнал, что есть еще Третий зал, а из этого обстоятельства вытекало неизбежное, как разложение, понимание того, что есть и Четвертый зал, и Пятый, а, может быть, и Шестой. Где-то там скрывались генерал Шатцдорфер и мой отец.

Еще один гусар взял из моих рук мешок и отнес его во главу стола. Я занял закрепленное за мной место за столом. На моей тарелке был номер, однако, конечно, он отличался от номера на моей маске. Справа от меня сидел итальянский консул, слева – полковник Эстергази, ничем не показавший даже того, что мы знакомы, не говоря уже о том, что именно он «вел» меня в Собрании. Для него этот вечер не закончится во Втором зале.

Высокий благородного вида старик, сидевший во главе стола и бывший командором Второго круга, а за пределами этих стен – контр-адмиралом, поднялся на ноги и торжественно воздел над головой старинный кодекс, в бесстыдных впадинах разворотов которого оставалась еще кое-где краковская пыль.

- Наш юный друг все-таки сделал это – к нашему удовольствию в библиотеку Собрания помещается «Компендиум мадьярского повара».

Еще один гусар взял кодекс из рук командора и покинул Второй зал. Больше я в ближайшие годы «Компендиум» не увижу. А мне понравился запах его старинных листов. Командор поднял бокал с красным вином:

- Сейчас, на пороге национального освобождения, обнаружение самого старого документа, оформляющего одну из слагаемых нашей великой культуры, является великим Знамением. Троекратная здравица другу №316!

Я с легкой улыбкой принял всеобщее внимание, с сожалением ловя себя на равнодушии и даже потаенном презрении ко всей этой театральной глупости. В Первом круге чувство могучей тайны умело подогревалось, и желание узнать то, чего еще не знаешь, возбуждало, поддерживало само себя. Во Втором же круге маски сбрасывались, а могучая тайна воплощалась в клуб гурманов, ведших разговоры, которые казались им «вольнодумскими». Но вольнодумские разговоры велись в офицерских клубах в Лемберге, а здесь были игрушки обывателей.

В Первом зале танцевали и любились с незнакомцами в масках, во Втором зале – ели без масок. Судя по всему, в самом конце должны были быть голые старики, играющие в шахматы, бесстыдно выставив друг перед другом морщинистые брюха и костлявые колени. Забавно, если как раз этими стариками и были мой отец и генерал Шатцдорфер.

Хотя, еда, конечно, во Втором зале не разочаровывала. Я не был гурманом, но общение во Втором круге стремительно делало меня им. Жаль только, они не молчали. Пошлые разговоры о «Развалине», который все никак не мог отдать Богу душу, были попросту никчемны. Сотрапезники прямо упивались ненавистью к императору и династии вообще. Я вдруг понял, что их горячность, эти блестящие глаза и вспотевшие лбы – это зеркало, в котором я вижу себя. Я выглядел так же в те счастливые моменты, когда полностью отдавался своим темным мыслям или удовлетворял свою садистскую мозоль.

Стоило мне увидеть все это, как смрадное омерзение едва не вышибло из меня дух. Я с отвращением посмотрел на жирное, искромсанное мясо, на исцарапанную косточку, на надорванные жилки, на пузырящееся уродство бело-желтого соуса, похожего на меченый собакой снег. К горлу подкатил комок дурноты, но я справился, обратив в своем уме своих сотрапезников в отвратительные мешки с плотью, которые вместо слов были способны лишь мычать и выть. К счастью, ко мне особенно не лезли, и этот образ позволил мне хоть как-то выдержать этот отвратительный пир.

При первой же легальной возможности я напялил душную маску и выскочил в Первый зал.

***

Здесь уже начиналась уродливая и неловкая вакханалия. С девицами-арлекинами, сновавшими между шелковых облаков, с карнавальными гусарами, разносившими красное вино, с парочками, трущимися друг об друга масками по углам, с женщинами, завлекавшими кавалеров наготой, сокрытой под черными балахонами.

Мимо меня пробежала маленькая и тоненькая клоунесса, которой на вид было не больше шестнадцати, профессионально улыбнулась на ходу и затерлась среди красно-черной массы. Нужно будет найти ее – здесь можно было не только смотреть, но и трогать руками.

Прислушался к себе – как ни странно, подъем, легкое возбуждение и никакого дурацкого самоедства. Захотелось победно вскинуть руки – кажется, я начинал избавляться от мира Кристины.

Ко мне приблизилась одна из женских масок. Почему-то мне показалось, что она уже некоторое время наблюдала за мной. Легкий поклон, потаенное шевеление под непроницаемой тканью – я приготовился увидеть прелести среднего качества от одной из банкирских дочек. Но из-под ткани появилась лишь бледная рука, протянувшаяся ко мне. Я протянул свою руку в ответ и почувствовал холодное мятное прикосновение. Ее пальцы проявили инициативу и оплели мои. Я попытался заглянуть в глазные прорези маски, но никаких глаз за ними не увидел. Как я мог забыть, что за масками не всегда есть лица?

Она чуть наклонила голову и, кажется, стала рассматривать мою руку. Я бросил за ее плечо взгляд, искавший маленькую клоунессу, но рыская бесплодно по людской пустыне, я понял, что мне не хочется ничего. Вообще. Я простоял бы с этой незнакомкой тысячу лет, если бы она не потянула мою руку за собой, вынеся, по-видимому, в отношении меня вердикт.

Мы поднялись по лестнице и оказались в завешанном зеленой тканью коридоре, прихваченном интимным тусклым светом. С уверенностью хозяйки моя спутница толкнула первую дверь направо, и мы оказались в красно-желто-серебряном кабинете, питавшемся от единственной лампы и от луны, бесстыдно подглядывавшей в окна сквозь неожиданно безоблачное небо.

Моя спутница опустилась на диван, подобрала полы балахона и ловким движением сбросила невысокие и тяжеловатые туфли со своих босых ног.

Приглушенная музыка была столь тихой, что казалась не искусственным вмешательством в пространство, а его естественным аккомпанементом. И она совсем не скрывала от меня взволнованного, сбивчивого шелеста дыхания незнакомки.

Я опустился на диван рядом с ней и положил руку на ее колено. Она слегка вздрогнула – я отдернул руку и показал ей открытую ладонь, будто бы пытаясь сознаться в безоружности. Кажется, она поверила, потому что не испугалась нового прикосновения.

Правой рукой я гладил ткань ее мантии, которая без отблесков живого света стала одеялом беззвездной ночи, а левой прикасался к чему-то приятному, рельефно-лаковому и вертикальному. Повернул голову и увидел на стене над диваном резную карту Восточного Средиземноморья и Передней Азии до Гималайских гор. Расчерченная стрелами военных походов, исходивших из Греции все дальше на Восток – туда, где Море должно было обратиться в Небо и завершить мир, она будто только и ждала моих прикосновений.

Медная застежка, державшая на незнакомке ее стыдливый саван, приятно ласкала мои пальцы своими отполированными округлостями, но обернулась вдруг пчелиным жалом – я напоролся на булавку.

Увидев Азию в ее персидской соблазнительности неведомой страны магов, я поспешил разрушить последнюю загадку и протянул руку к маске, но незнакомка остановила меня, и я отчего-то ей это позволил.

На миг прервав поход по холмам и барханам мелкого почти до мела белого песка, я отступил для перегруппировки и легким будничным до неосознанности жестом снял маску с себя. Удивился сам себе и уставился на маску в своих руках. Так пропустил момент, когда моя спутница встала с дивана, единым шагом приблизилась ко мне и, взяв меня за руки, попыталась вернуть маску на мое лицо.

Я высвободил руки и зло отшвырнул от себя эту личину, вдруг ставшую мне отвратительной. После этого я взял незнакомку за плечи и легко толкнул назад – к воспоминанию о давно завершившемся походе.

За неимением живых губ поцеловал искусственные и грубо взял фруктовую мякоть бедер, но тут же отчего-то сгладил движение, превратив его почти что в нежность. Она в это время пыталась разоблачить меня, но нигде не находила заветной медной фибулы.

Я вновь отстранился, стянул опостылевшую рясу через голову, безотчетными, но безошибочными движениями выработанной еще в детстве привычки разделся догола, отдав все свое внимание соблазнительному медленному развитию шарнирных соединений и пневматических приводов, паровых двигателей и сложносочиненных реторт. Все это было мне знакомо по многим и многим женским механизмам, и этот был из той же серии, но почему-то отличался, совмещая индустриальную ясность с древней мистической тайной.

И я, обратившись Европой, устремился на Восток – в поисках прикосновения к этой тайне. Плутая в подземных туннелях, по потолкам которых ветвились запутанные и все же строго осмысленные медные трубы, я одновременно стал буквицей, потерявшейся на странице манускрипта, и грибница, явившаяся перед маленьким и смелым мной огромным причудливым лесом, где шевелилось, пахло и звучало все, что только могло, раскрывалась, как геометрическая модель всей Вселенной, одновременно крошечными спорами все прорастая в каждой составляющей меня.

И мне не хотелось быть жестоким. Больше не хотелось. И Европой теперь была она, а не я – это ее гетайры обходили меня с флангов ловким и неожиданным маневром, это мне принадлежали синие стены Вавилона, в котором она теперь хотела укорениться и обратить себя в меня, а меня – в себя.

И вновь смена сцены – я глажу ее живот с легкой тенью пупка, беру в ладонь горячую грудь и с щедростью землепашца провожу пальцами по ее полнокровным бедрам.

Тень ужасной догадки настигает меня за мгновение до того, как незнакомка охрипшим от жара голосом произносит совсем тихо:

- Я писала тебе. Именно тебе.

Я, не успевая себя остановить, резким движением срываю с нее маску, оставляя на ее лице царапину, и вижу ее глаза, наполненные алхимическим зельем, составленным, кажется, из всех эмоций в мире, и незнакомка превращается в Кристину с неизбежностью скорой смерти от мигрени и страшной схватки на осколках быстротечного восторга.

И все же я хочу ее поцеловать по-настоящему, но на ее лице кровь, и это моя вина. Она только узнала меня, и я уже сделал ей больно.

Пока я поспешно одеваюсь, она молчит, расслабленная и омертвевшая, но следит за каждым моим движением – я это чувствую. Я с трудом нахожу в полутьме маску, которая от моей грубости пошла трещиной, но она нужна мне всего на несколько минут, пока я не выберусь на поверхность.

Я открываю дверь, и ее слова настигают меня хвостами хлыста:

- Неужели ты совсем не любишь меня?

Я не хочу оборачиваться и отвечать, но мои желания больше не играют роли. Кровь, конечно, давно остановилась и запеклась тремя маленькими пятнышками на ее щеке.

- Очень люблю. Именно поэтому ухожу.

Все – действительно нужно бежать, иначе я паду перед ней на колени.

Суетливый бег, широкие шаги, деревянный свет, обмениваю маску на кепи и пальто и вылетаю на улицу, желая схватить зимний ветер за хвост. Мечусь, забыв опять про чемодан в машине Карла – черт с ним – пришлет с бандеролью. Кошель при мне, и денег хватит, чтобы уехать из города сегодня же, сейчас же.

В изнеможении останавливаюсь спустя не меньше десяти кварталов быстрого шага, перемежающегося бегом. Изнеможение терзает душу, а не тело, я будто бы рождаюсь заново, и пока не могу дышать.

Нахожу себя в заведении, в котором не далее как вчера вечером мы проводили с Карлом время. Здесь все вчерашнее – и лица, и вещи.

- Чего желаете?

- Лед.

- Опять? Мне бы, честно говоря…

Не слушая, выкладываю на стойку две купюры и под обязательство, что это в последний раз, следую за мадам мимо кухни в кладовую. Куб тоже был вчерашний. Конечно, он стал меньше, прибавилось щербленных морщин и трещинных вен, но это он. Я бью, все больше погружаясь в исступление, но только это больше не восход над Дунаем, не ее почерк, не ее взгляд, не ее лоно – я беспощадно бью самого себя.

Силы оставляют меня, я отшвыриваю от себя нож и опускаюсь на пол прямо рядом с ледником. Закрываю руками лицо. Я уеду. Уеду. Завтра. Первым поездом. Обязательно уеду.

***

Не могло быть и речи о том, чтобы провести остаток ночи с кем-то другим, поэтому я покинул публичный дом и перебрался в недорогую гостиницу неподалеку. Заспанное растрепанное существо в огромных круглых очках выдало мне ключ от темного временного убежища, и я окунулся в сон.

Видимо, тяжелый и долгий день усталостью ухнул по моему болезненному сознанию, потому что я проспал несколько часов глубоким сном без сновидений.

Еще не до конца пробудившись, в серой темноте зимнего утра, я пошарил рукой рядом с собой – я был один, и не могло быть по-другому. Образы прошлой ночи, да и предшествовавшего ей дня утратили очертания, поплыли, как чернила на мокрой бумаге, и в этих утраченных словах, превратившихся в сновидение, было то, чего мне сейчас не хватало.

Я помнил все, и хотел Кристину так, как не хотел никогда и никого прежде именно потому, что получил ее. Хотелось что-то делать, что-то, чего на свете еще нет. Конечно, это будет лишь заглушка перед волчьей тоской, которая уже была по уголкам моей души, и скоро заполнит всю ее. Счастье, точнее обещание счастья – без сомнения искреннее – было настолько явственным вчера в том кабинете, что даже теперь, обратившись в утраченный сон, все не отпускало меня. Осыпавшись и омрачившись собственной несбыточностью, теперь оно терзало меня.

И все же нужно было уехать. Хотя бы чтобы завершить этот странный период распада моей души и определить ее новые черты. Если, конечно, они переменились.

Неожиданно потеплело и пошел снег. Стало противно. Я добрался до вокзала, который пока что не тошнил людьми, взял билет и принялся без дела слоняться от закрытой табачной лавки до скудно освещенной кофейни. У меня было больше часа времени.

Через время я нашел себя в кофейне и понял, что исписал уже две салфетки. Слава Богу, это были не стихи. Я просто писал о том, что меня окружает, о том, что творится у меня в душе и в голове. Я остановил свою руку и понял, что именно делаю и на что похож текст, текущий по моим щекам – это было письмо, и у этого письма был конкретный адресат, который никогда его не прочитает.

Кажется, я действительно готов был пустить слезу от осознания того, что этот глупый роман все же завершился. Я запрокинул голову и часто заморгал, будто поймал глазом соринку.

По пути мимо моего взгляда скользнула одинокая фигура, стоявшая спиной. Через мгновение я сорвался с места, едва не опрокинув столик, и вылетел под порыв мусорного вокзального ветра. Фигура начала поворачиваться ко мне, обозначив знакомый профиль, который я увидел совсем четко, во всей детальности.

Кристина снова сдержала свои строптивые волосы тугим пучком – такой она была вчера ночью, когда скрывалась раскрываясь. В верхней части щеки была маленькая царапинка – такую можно нанести себе тысячей разных случайностей, и за ней совсем не крылось намека на сорванную маску. Лицо ее было в волнении, а под глазами легли тени недавних слез, губы слегка дрожали, как листок домашнего растения под нежным утренним сквозняком.

Ослепленный этим образом, утративший все мысли, все соображения и проваливший всю оборону, в которую был обращен в последние сутки, я обнял Кристину и вдохнул ее всей душой.

- Как ты здесь…

Что бы она ни ответила, это было не важно. Это, так или иначе, было чудо. Она глухо заговорила, прижимаясь лицом к моей груди:

- Я не знаю. Я просто не могла. Ничего не могла. Не могла идти домой, не могла оставаться на этом проклятом капище, не могла уснуть и не могла проснуться. Я вспомнила, как ты рассказывал в одном из своих писем, что в детстве хотел втайне от всех уехать в Прагу. Вспомнила твои слова о том, как ты выбрался бы из дома через окно и уехал бы в утренних сумерках.

Она оторвала лицо от моей груди и посмотрела мне в глаза.

- И я захотела убежать тоже. Захотела уехать и перестать быть собой. Только по пути я подумала, что ты тоже можешь этого желать, но я не знала наверняка.

- Ты совсем замерзла.

Я взял ее руки в свои – они действительно мелко дрожали. Еще более бледные, чем прошлой ночью, зализанные языками зимнего утра, это были именно они – руки моей неизвестной ночной возлюбленной. Теперь я узнал бы их из тысяч других рук. Я поцеловал холодную кожу, опалив ее своим дыханием.

Мне казалось, что с нашей прошлой встречи, закончившейся столь неловко, прошла целая эпоха, в течение которой я совершил невероятные путешествия и пережил головокружительные метаморфозы. Теперь я не мог оторваться от нее не только потому, что соскучился, но и потому что понимал, что она также измучилась этой разлукой, как и я.

И все же она сильно замерзла. Я отвел Кристину обратно в тепло кофейни и сел напротив. Попытался надеть ну хоть какую-то маску для разговора, который предстояло провести, но бросил это дело под взглядом ее уставших невыспавшихся глаз.

- Я не хотел причинить тебе боль, не хотел обидеть тебя ничем. И, кажется, как раз из-за этого обидел. Кристина, я плохой человек. Я жестокий, мне нравится причинять другим боль, а иногда в моей голове роятся такие черные мысли, что они пугают даже меня самого. И часто ты в них участвуешь. Я никогда прежде не любил и не был уверен, что это вообще возможно. Я не хотел становиться твоей бедой, не хотел делать с тобой всего, о чем мечтал, не хотел вовлекать тебя в свои больные игры. Поэтому я обидел тебя, поэтому был холоден – я хотел уберечь тебя от себя. Но ты нашла меня на Собрании, ты узнала меня, и теперь это с нами.

Кристина молчала, опустив голову. Кажется, она пыталась не плакать. Я уже с минуту, как закончил говорить, а она все пыталась отыскать на потертой деревянной столешнице, несшей на себе следы сотен тысяч прикосновений, какой-то ответ или почерпнуть какие-то силы. Наконец, она тихо произнесла:

- Не отталкивай меня больше. Умоляю.

Мне тут же захотелось вновь заключить ее в объятия и не отпускать, пока все тяжкие мысли и чувства, причиной которых я явился, не оставят ее навсегда, растаяв в небытии. Я протянул руку и погладил ее по щеке, коснувшись царапины от маски подушечкой большого пальца.

- Больше не буду, обещаю. Что-то произошло вчера ночью, а возможно и прежде – где-то между строчек наших писем. Я не знаю больше, кто я, не уверен ни в чем, но я точно знаю, что постараюсь быть тем человеком, которому были адресованы твои письма. Помнишь, я сказал, что нам пора проснуться? Но, кажется, спал только я. И вчера я проснулся, ты пробудила меня от этого кошмара. Конечно, я больше не оттолкну тебя.

Неожиданно она схватила мою руку и начала целовать мою ладонь, я неловко приподнялся, перегнулся через столик и добрался губами до ее лица. Не знаю, видел ли кто-то эту сцену. Наверняка. Но, пожалуй, мне на это наплевать.

Но поезд уже стоял и ждал меня, чтобы отвезти на восток. Кристина льнула ко мне. Мы оба смотрели поверх. Поверх голов, поверх вагонов и локомотивов, поверх угольного тумана, поверх вокзала и района вокруг вокзала, и города вокруг этого района, и страны, в которой был этот город. Где-то там, в утренней вышине, где были только мы, густые облака вдруг обнаружили в себе просвет, через который пробились всепобеждающие лучи вечного солнца.

- Разве ты обязан теперь уезжать?

- Думаю, да. Случилось слишком много всего, и мне нужно это обдумать. Но я всегда буду с тобой.

- Я знаю. Просто хотелось бы обнимать и целовать тебя дольше одной ночи и ее утра.

- Я вернусь. Через несколько месяцев. При первой же возможности. Будет тепло, и деревья в парке оживут, и больше не будет никакой жестокости, и масок.

Кристина на миг отвлеклась, а затем в руках у нее возникла серая маска с красной «женской» точкой. Он передала ее мне. Я повертел ее в руках, будто видел в первый раз, но даже с изнанки, которую я у женских масок никогда не видел, все было знакомо.

- Как же тебе удалось ее утащить?

Кристина загадочно улыбнулась и ничего не сказала.

Гудок разорвал неровную ткань городского утра, я откинулся на спинку дивана в своем купе и прикрыл глаза, но спохватился и прильнул к окну. Быстро отыскал глазами Кристину, которая смотрела точно на меня. Фигура ее подернулась стекольной обманчивостью, но эта пелена была не плотнее того расстояния, которое разделяло нашу переписку и не прочнее той стены, которой я пытался от нее отгородиться. Она не махала мне рукой, а просто стояла и ждала, когда мир дернется и поплывет, разрываясь на две части, в одной из которых останется она, а в другой – окажусь я. И когда это все же произошло, она не пошла по перрону, а осталась стоять там, где, кажется, готова была стоять вплоть до моего возвращения.

Наступал новый день, я смотрел на его тусклые отблески, пока не устал. Вновь откинул голову, легко улыбнулся и приложил к лицу маску Кристины.

***

июль 2023-го года.

Ваш Мещанин.

Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.