В духе искренности и любви…
Под псевдонимом Кохановская с 1856 года печаталась Надежда Степановна Соханская (1823-1884) - прозаик, публицист, драматург, первая в России женщина-фольклорист.
О ней писали с восхищением великие современники: Вяземский, Жуковский, Добролюбов. А Салтыков-Щедрин даже назвал Кохановскую «российской Жорж Санд». Прозу Кохановской даже включали в гимназические хрестоматии. однако после недолгой славы писательница с оригинальным талантом оказалась незаслуженно забыта.
В литературе Кохановская ставила две задачи. Первая - это изображение «положительно прекрасных» людей, идеал, который она умела рассмотреть в своих современниках и земляках. вторая - спасение от забвения русской старины с её преданиями, песнями, мелочами повседневности, сокровищами народной речи.
Надежда Степановна Кохановская (настоящая фамилия Соханская) родилась 17 февраля (1 марта) 1823 года на хуторе Веселом близ Корочи Курской губернии (ныне Белгородская обл.).
Род Кохановских (по матери Надежды Степановны - Варвары Григорьевны Лохвицкой) переселился в сторожевой город Корочу около 1650 года из малороссийских Лохвиц.
Отец Надежды - Степан Павлович Соханский, из черниговских дворян - служил сначала по гражданской части, затем вступил в Глуховский кирасирский полк, участвовал в Отечественной войне 1812 года, других военных походах. Несмотря на то, что был он казначеем, состояния никакого не накопил - «сотни тысяч прошли через его руки, но, благодаря Бога, не зацепились в них». 21 мая 1826 года кавалерийский ротмистр Соханский скончался, вскоре после него умер его младший сын, а на руках вдовы, женщины глубоко религиозной, остались трое детей (два сына - Петр и Павел, младшая дочь - трехлетняя Надежда), умирающая мать и две незамужние сестры. Пенсию выхлопотать не удалось, всего состояния было 175 десятин земли, на которые претендовал еще и женатый брат Варвары Григорьевны.
Вот на этом-то хуторе и прошли первые девять лет жизни будущей писательницы, которая, глядя на старшего брата, рано научилась читать, пристрастилась к книгам, которых немало осталось в домашней библиотеке от отца и деда. К тому же мать и тётушки укрепляли не только молитвенную настроенность детей; как талантливые исполнительницы народных песен они воспитали в будущей писательнице любовь к народной поэзии. В то же время они всемерно поощряли и направляли самостоятельные занятия.
В своей «Автобиографии» Н.С. Кохановская сообщала о своих детских успехах следующее «Я знала наизусть тысячи стихов...знала на память всего Дмитриева, князь Долгорукий был мне свой человек... Я читала Россиаду... - не перечтешь всего».
В марте 1834 года Надежда «после долгой, тяжелой цепи исканий, убийственных отказов и потом опять надежд, и слез, и слез...» была определена на казенный счет в Харьковский институт благородных девиц. Из-за того, что предварительные познания французского и немецкого языка у Надежды были невелики, да и манеры провинциальной девочки из глухого хутора, воспитывавшейся без гувернантки в обществе двух старших братьев не отличались особым изяществом, то она была принята в первейший или приготовительный класс. Талантливой, но бедной девочке жилось там очень нелегко, и только молитвенный дух, горячее стремление к знаниям, вместе с благородной сдержанностью характера помогали ей преодолевать все трудности.
За шесть лет, проведенных в институте Надежда совершенно забыла домашнюю обстановку. Уже 2-го июля, на другой день после выпуска, она выехала из Харькова вместе с матерью и братом и отправилась в новое для неё имение, Макаровку, где она проведёт всю оставшуюся жизнь (за редкими отъездами). К приезду Надежды, старший брат уже учился в Новгородском корпусе. В одной из комнат настлали деревянный пол, а в остальных трёх комнатах пол был глиняный, усыпанный песочком. Ко всему этому Надежде нужно было привыкать после паркетных полов и высоких светлых залов института. Зато она с радостью окунулась в деревенскую стихию с кошками, кроликами и прочей живностью.
Но вскоре эта радость была омрачена - одна из сестёр Варвары Григорьевны в жутких мученьях осенью 1841 года умирает от рака. Это произвело сильнейшее впечатление на Надежду:
«О, как я постарела за этот год. Я поумнела и ни одной книги у меня в руках не было. Господь бросил все книги и начал учить меняпо своему. Дал мне книгу - самое себя - и книгу страданий ближнего - большие книги».
К поздней осени того же года у неё не просто возвращается интерес к книге, но и настоящая жажда чтения. Однако книжное богатство в основной своей массе осталось в прежнем имении или растерялось при переезде. Сохранившиеся остатки были ею быстро прочитаны и перечитаны. Надежда пытается найти книги у соседей-помещиков.
Особое место в её жизни занимает молитва, которая и спасает её. Во время Великого поста она принялась читать Библию. Пришел вечер Великой субботы. Её мать из-за весенней распутицы кое-как на тележке отправилась в церковь, а Надежда осталась дома и стала читать Евангелие, которого не читала со времен института. В эту ночь в её душе произошёл перелом:
«Я не могу передать вам той удивительной новости, свежести, которые встретили меня <...> Вы догадываетесь, что праздник Воскресения был и моим воскресением. Один только Бог может выводить из такой тьмы на свет Свой и так внезапно! <...> Во мне осталась только кроткая, какая-то радостная грусть, по которой я вовсе не хотела смеяться, а сладко весело плакала. Вокруг меня существенно ничего не изменилось, но я была не та - и всё не то. Помирившись сама с собой, я примирилась со всем, - со своею жизнию, с своей долей...».
Верстах 5-7 от имения Соханских находились богатые владенья баронессы Меллер-Закомельской, где доживала жизнь её мать М.И. Шидловская. В её доме Надежда нашла хорошую библиотеку, а от управляющего получала еще и современные журналы. Их содержание показалось Надежде явно неудовлетворительным, а язык удивлял отсутствием правописания и засилием иностранных слов.
Выведенная из терпения очередной нелепой повестью, она «долго помолилась, разумеется, поплакала, положила окончательных три поклона, села и еще перекрестилась и начала писать».
Первою своею повестью («Майор Смагин»), неожиданно сразу опубликованной в «Сыне Отечества» за 1844 год, автор осталась довольна (хотя она и не получила никакого гонорара), потому что её «Смагин» «если не лучше» читанных ею повестей, «то не очень и хуже половины из них».
В 1844-1845 гг. ею были написаны еще пять повестей. После Пасхи 1845 года она переписывает их набело и отправляет в столичные журналы, но ответа от редакций она не получила.
В Савинцах Надежде Степановне с постоялого двора передали забытый, без обложки журнал «Современник», и она решила написать письмо её редактору П.А. Плетневу (другу А.С. Пушкина), а также послать ему свою повесть «Графиня Д***». Позже она посылает ему новую повесть «Метель». Известный литератор стал самым суровым критиком раннего творчества Кохановской, но заметил: письма начинающей писательницы гораздо глубже, интересней, талантливей её произведений. Плетнев пожелал узнать подробно обо всей жизни Надежды, так как она «возбудила» в нем «участие родственное». В ней было то, что она ценила и в других: сила и высота нравственного чувства, неразрывно связанные с крайней простотой его проявлений. Письмо Плетнева и его подарок - полное издание его «Современника» - до глубины души растрогали Надежду, и она принялась за составление своего жизнеописания (названого Плетневым «Автобиографией») - лучшего из всего ей написанного в течение всей её литературной деятельности.
Плетнев так отзывался об её автобиографии: «Она прислала мне последовательно одну тетрадь за другою, одну другой интереснее, так что теперь эта автобиография, по моему признанию, есть лучшее, что только явилось у нас оригинального в последние пять лет. Тут исчерпаны все роды красоты и все оттенки русской жизни. А она сама является таким неподражаемо-милым существом, что не расстаться бы с нею. Одну из этих тетрадей (описание жизни в институте) я препровождал для прочтения к Государыне Императрице и Ея Величество разделяет мое мнение»
Первая значительная публикация писательницы Н.С. Кохановской – повесть «После обеда в гостях» («Русский Вестник» 1858, № 16) сразу же после выхода из печати вызвала ряд откликов, одобрительных или придирчивых. Впрочем, все они сходились в одном: появилось ещё одно даровитое имя, необыкновенное. Писательница находит и показывает положительных героев, причём в действительности самой обыкновенной, на селе, в самой глубинке. И что это за светлые личности – цельные и правдивые натуры, владеющие сокровищами родного языка и народной мудростью!
Повесть «Гайка» вышла в 1856 году, в 6-й книжке журнала «Пантеон» (была опубликована лишь первая часть). Здесь впервые повесть Соханской была подписана псевдонимом «Кохановская», который с этих пор Надежда Степановна ставила под всеми своими литературными произведениями. Издание «Гайки» сыграло важную роль в истории литературной деятельности Соханской. Впервые сама писательница (в письме) к известному издателю А. Старчевскому изложила свою цель: в противовес сатире дать ряд положительных русских типов.
Особенно горячо приветствовал эту «русскую повесть» К.С. Аксаков, посвятив ей отдельную статью, назвав повесть «замечательной», а в авторе признав необыкновенную глубину взгляда и понимания нравственного мира» русского человека. Повести Кохановской были восприняты многими деятелями русской культуры (помимо вышеназванных - А.И. Ишимовой, А.В. Никитенко, А.Ф. Вельтманом и др.) как открытие, начало «новой эпохи в литературе» (И. С. Аксаков). Они восхищались умением писательницы показать поэзию простого и мирного быта, ее самобытным языком; многих привлекало ее убеждение в назначении писателя: «давать нравственное и благородное направление страстям человеческим, знакомить человека с лучшею частью его самого».
Особого внимания в биографии Соханской заслуживает любовь к народной поэзии. В своей «Автобиографии» писательница упоминает рассказы о волшебной стране Яблоновы острова, которые она слышала от тетки. Надежда Степановна записывала эти рассказы, предполагая впоследствии превратить их в повесть, однако осуществила это намерение лишь отчасти.
Важно отметить, что Кохановская непосредственно занималась собирательской деятельностью и была первой женщиной, проявившей себя в таком качестве. В 1860 году она сумела записать больше ста народных песен. В основном они были собраны в Корочанском и Старо-Оскольском уездах Курской губернии. Много текстов продиктовала писательнице мать, сохранившая к своим преклонным годам хорошую память.
Впоследствии из этих песен Кохановская составила два, по сути дела, сборника - «Несколько русских песень» (1860) и «Остатки боярских песень» (1860). Вместе с тем писательница пыталась осмыслить значение народной поэзии, чему посвящены две ее статьи - «Сличение нескольких русских песень» (1861) и «О русской песне» (1871). Кроме песен Кохановская записывала и сказки. Её фольклористическая деятельность получила высокую оценку современников.
Второй весьма заметной вехой в творчестве Кохановской была публикация крупной статьи «Степной цветок на могилу Пушкина» («Русская Беседа», 1859, № 17). Пушкин, как национальное явление русской жизни, осознавалось нашими людьми постепенно, подобно познанию самой жизни. Тем более представлялись непостижимыми духовный облик поэта, его православные черты – заслонялись внешним налётом, озвученным игрой ещё не настроенной лиры. Крупной жемчужиной оказался очерк Кохановской в окружении совсем ещё необъёмной пушкинианы. Оставался он драгоценной жемчужиной в оправе уже возросшей пушкинистики и впоследствии, вплоть до нашего времени.
После «Степного цветка» Надежда Кохановская создаёт повесть «Кирила Петров и Настасья Дмитрова» - напечатана в газете И.С. Аксакова «День» (1861, №№ 1 – 9). Повесть получила высокую оценку читателей, особенно тех, что приближены к Императорскому Двору. Впрочем, психологическая проблема, поставленная писательницей – сопереживание скорби близкого человека, впавшего в беду по вине постороннего лица, так прямо в прозе ещё не звучала и не разрабатывалась.
Много важного поведала Надежда Степановна Соханская в своих произведениях и в части семейной хроники, из того, что сохранилось в памяти поколений. Эти сведения тесно связаны с историей Южно-русского Края, с его богатейшим наследием народного творчества.
Н.С. Кохановская шла в литературе своей собственной дорогой, как подлинный художник, оставаясь верной глубоко внутренней народной правде. И.С Аксаков точно определил эту главную особенность прозы Кохановской, отметив, что все действующие лица ее, «как оно и есть в истинной русской жизни, действуют и стоят как бы перед лицом Божиим, и лицо Божье как бы смотрит на них и светит им».
То, что сказанное Кохановской было для нее самой не просто словами, но подлинно живой основой внутренних сил ее души, писательница доказала необыкновенной - даже для русской литературы - цельностью своего слова и своего дела.
После смерти писательницы И.С. Аксаков опубликовал «летописное сказание» к неоконченному роману «Степная барышня сороковых годов» и «Сумеречные рассказы» («Русь», 1885); А.С. Суворин в своей «дешевой библиотеке» издал три книжечки её повестей: «После обеда в гостях», «Кирилла Петров и Настасья Дмитрова» и «Старина» (СПб., 1886), которые в 1891 г. выпустил и вторым изданием. А новый журнал «Русское обозрение» в 1896-1898 гг. опубликовал многое из неизданного наследия Н.С. Соханской (Кохановской), в том числе её автобиографию и обширную переписку её с Аксаковыми.
И хотя И.С. Аксаков утверждал, что «достоинство сочинений Надежды Соханской непреходяще» и что рано или поздно «внутренняя сила их возьмет свое», уже в конце века о ней упоминали как о «забытой писательнице». А в 1900 году С. А. Венгеров писал о том, что сочинения Кохановской, «разбросанные по разным журналам и... оставшиеся в рукописях... ждут еще хорошего издания».
Двадцатый век оказался немилосердным к памяти о Надежде Степановне. Ни о каких «хороших изданиях» после 1917 года даже речь не могла идти. Могила писательницы была срыта во время прокладки дороги Харьков - Ростов, как и сад, откуда брали песок для строительства.
Но в конце века один из лучших русских литературоведов советского времени В.В. Кожинов высказал убеждение: «Для меня нет сомнения, что перед нами наиболее выдающаяся писательница в русской литературе вообще...». А вот книгу её сочинений тогда издать не удалось.
Что и говорить, трудности, поджидающие сегодня читателя Н. С. Кохановской, достаточно велики. Но кто все же преодолеет их, тот получит подлинно художественное наслаждение как от поэтических картин, так и от прекрасного своеобразного языка. Ибо «это не мозаичная сборка народных выражений, как у Даля, это не копия с языка песен или сказок, не подражание языку грамот, а живой органический язык, совершенно народный, хотя и не мужицкий, простой, хотя и не обыденный, свободно самосоздающийся под пером писателя», другими словами, перед нами подлинная русская речь, «только высшего подъема, выше настроена, звенящая, как натянутая тетива».