Теодор Качинский «Прогресс против свободы»
Теодор Джон Качинский, известный также под более грозным псевдонимом Унабомбер, — фигура многогранная. Одни видят в нём лишь сумасшедшего маньяка, другие — одарённого математика, а для кого-то его образ является символом и олицетворением борьбы с индустриальным обществом, которое обезличило человека и свело цель человеческой жизни к роли шестерёнки всемирного механизма. Какие только ярлыки не вешали на Качинского — террорист, зелёный анархист, экофашист, примитивист, неолуддит. Однако, невозможно описать его позицию каким-то одним термином, да и глупо пытаться — это стремление поделить всех и вся на категории и расставить по полочкам как раз присуще тому самому научному подходу, насчёт которого Теодор Качинский не питал оптимистичных иллюзий.
Сейчас Теодору уже 80 лет, он отбывает пожизненный срок в тюрьме максимально строгого режима за убийство трёх человек и нанесения повреждений ещё двадцати трём посредством рассылки самодельных взрывных устройств по почте (что мы, конечно же, не одобряем). А приведённое ниже эссе «Прогресс против свободы» написано аж в 1971 году, за 24 года до публикации знаменитого «Индустриального общества и его будущего», более известного под названием «Манифест Унабомбера». Впоследствии рукопись «Прогресса против свободы» передаст в руки ФБР младший брат Теда, Дэвид Качинский. Наряду с другими письмами и документами, написанными рукой Теда, данное эссе сыграет ключевую роль в аресте Унабомбера и заключении его под стражу.
В «Прогрессе против свободы» Качинский анализирует влияние научно-технического прогресса на человеческую свободу, строит прогнозы о том, что нас ждёт, если ничего с этим не cделать, и предлагает удивительно простое, но по сути действенное решение проблемы.
Прошло 50 лет, а темы, поднятые в этом эссе, нисколько не растеряли актуальности. Основные принципы функционирования индустриального общества не изменились, а научно-технический прогресс лишь набирает обороты, проникая во все сферы жизни. Поэтому когда читаешь «Прогресс против свободы», не верится, что всё это написано в 1971 году, до появления сотовой связи, редактирования генома, клонирования, широкополосного интернета и прочих достижений науки. Мрачноватое осознание приходит лишь в некоторые моменты — например, когда читаешь об опасениях насчёт увеличения контроля посредством камер видеонаблюдения, а потом вспоминаешь, сколько таких камер сосчитал по пути от магазина до дома…
В общем, стоит прочитать всем, кто хочет подробнее разобраться во взглядах Теда; всем, кто осознаёт опасности, которые несёт в себе непрерывный научно-технический прогресс; всем, кто работает в науке, промышленности или использует в своей деятельности достижения науки и техники; всем, кто живёт в обществе XXI века. Приятного (будет ли оно приятным?) Вам чтения.
Теодор Качинский
«Прогресс против свободы»
На этих страницах утверждается, что непрерывный научно-технический прогресс неизбежно приведёт к исчезновению личной свободы. Слово «неизбежно» я употребляю в следующем смысле: может, и можно представить общество с определёнными условиями, в которых свобода могла бы сосуществовать с ничем не ограниченными технологиями, но в действительности таких условий не существует, и мы не знаем, как их достичь, так что на деле научный прогресс приведёт к исчезновению личной свободы. Ближе к концу этого эссе мы предлагаем, по-видимому, единственное решение, которое хотя бы в какой-то степени соответствует реальному выходу из этой ситуации. Надеюсь, читатель с пониманием отнесётся ко мне, когда я буду приводить аргументы и факты, с которыми он, возможно, уже знаком. Я не претендую на оригинальность. Я просто считаю, что доводы в пользу изложенного выше тезиса убедительны, и пытаюсь изложить аргументы, новые и старые, как можно яснее, в надежде, что смогу убедить читателя поддержать решение, предложенное здесь — решение, безусловно, крайне очевидное, но в которое многим трудно поверить. Возможности для контроля отдельно взятых людей, которыми обладает общество, в последнее время растут и будут продолжать развиваться. Давайте в качестве напоминания перечислим несколько наиболее жутких примеров.
1. Пропагандистские приёмы и приёмы по формированию имиджа. В этом контексте не стоит пренебрегать ролью кино, телевидения и литературы, которые обычно рассматриваются как искусство или как развлечение, но зачастую сознательно выдвигают определённые взгляды и, таким образом, служат пропагандой. Даже когда они не транслируют те или иные взгляды явно и сознательно, они всё равно служат для внушения зрителю или читателю определённых ценностей. Мы почитаем великих писателей прошлого, но если быть объективным, то стоит признать, что современные художественные приёмы развились до такой степени, что сегодняшние наиболее искусно выстроенные фильмы, романы и т. д. обладают гораздо большей психологической силой, чем когда-либо обладал, скажем, Шекспир. Лучшие из них способны очень сильно захватить и вовлечь читателя, а, следовательно, надо полагать, и весьма эффективно воздействовать на его ценности. Также обратите внимание на то, что средний человек сегодня всё больше, как говорится, «живёт в кино». Люди тратят всё больше и больше времени на штампованные развлечения, а не на участие в самопроизвольной деятельности. Можно предположить, что по мере того, как возможности для самопроизвольной деятельности будут ограничиваться из-за перенаселения, а также посредством правил и предписаний, а развивающиеся технологии развлечений будут делать штампованный продукт всё привлекательнее, люди будут всё больше и больше жить в мире массовых развлечений.
2. Возрастающее внимание педагогов к «направлению» хода эмоционального развития ребенка в сочетании с всё возрастающей ролью научного подхода к образованию. Конечно, педагоги всегда пытались в той или иной степени формировать установки своих учеников, но прежде они добивались лишь ограниченного успеха просто потому, что их методы были ненаучными. Педагогическая психология меняет это.
3. Оперантное обусловливание по методу Б. Ф. Скиннера и компании. (Конечно, этот пункт нераздельно связан с пунктом(2)).
4. Прямой физический контроль над эмоциями с помощью электродов и «хемитродов», вставленных в мозг. (См. книгу Хосе М. Р. Дельгадо «Физический контроль над разумом».)
5. Обучение самоконтролю за физиологическим состоянием организма по методу Джозефа Камии и других.
6. Потенциальные «таблетки для улучшения памяти» и другие лекарства, предназначенные для улучшения памяти и повышения интеллекта. (Читатель, вероятно, предположит, что пункты (5) и (6) не представляют опасности для свободы, поскольку предполагается, что использование этих лекарств будет добровольным, но я оспорю эту позицию в дальнейшем).
7. Потенциальная генная инженерия, евгеника, сопутствующие технологии.
8. Марвин Минский из Массачусетского Технологического Института (один из ведущих компьютерных экспертов в стране) и другие учёные-компьютерщики предсказывают, что в ближайшие пятнадцать лет или, возможно, намного раньше появятся компьютеры со сверхчеловеческими качествами, интеллектуальные возможности которых будут значительно превосходить всё, на что способны люди. Необходимо подчеркнуть, что эти компьютеры будут выполнять не только так называемые «механические» операции; они будут способны к творческому мышлению. Многие люди скептически относятся к идее творческого компьютера, но следует помнить, что (если не прибегать к сверхъестественным объяснениям человеческого мышления) сам человеческий мозг представляет собой электрохимический компьютер, работающий по законам физики и химии. Более того, люди, предсказавшие появление этих компьютеров, не сумасшедшие, а первоклассные ученые. Трудно заранее сказать, какую мощность эти компьютеры обеспечат тем, кого обычно называют «истеблишментом», но эта мощь, вероятно, будет очень велика. Имейте в виду, что эти компьютеры будут полностью под контролем научной, бюрократической и деловой элиты. Обычный человек не будет иметь к ним доступа. В отличие от человеческого мозга, компьютеры до определённой степени не ограничены по размеру (и, что более важно, не ограничено количество компьютеров, которые могут быть соединены друг с другом на большом расстоянии в единый мозг), так что нет ограничений в их памяти или количестве информации, которую они могут усвоить и сопоставить. Компьютеры не подвержены усталости, витанию в облаках и проблемам с эмоциями. Они работают с фантастической скоростью. Учитывая, что компьютер может дублировать функции человеческого мозга, с учётом перечисленных выше преимуществ кажется очевидным, что никакой человеческий мозг не сможет конкурировать с таким компьютером ни в одной области деятельности.
9. Различные электронные устройства для наблюдения. Они уже используются. Например, согласно сообщениям в прессе, полиция Нью-Йорка недавно ввела систему круглосуточного видеонаблюдения за некоторыми проблемными районами города.
Это одни из самых зловещих аспектов научного прогресса, но, возможно, важнее взглянуть на влияние технологий на наше общество в целом. Технический прогресс является основной причиной постоянного роста количества правил и предписаний. Это связано с тем, что многие из наших технических устройств являются более мощными и, следовательно, потенциально более разрушительными, чем более примитивные устройства, которые они призваны заменить (сравните, например, автомобиль и лошадь), а также с тем, что усложнение системы требует более тонкого согласования её частей. Более того, многие функциональные устройства (например, электронные вычислительные машины, телевизионное вещательное оборудование, реактивные самолёты), не могут находиться во владении обычного человека из-за их размеров и дороговизны. Эти устройства контролируются крупными организациями, такими как корпорации и правительства, и используются для достижения целей истеблишмента. Всё большая и большая часть окружающей среды человека — не только его физическая среда, но и такие факторы, как вид его деятельности, характер его развлечений и т. д. — создаётся и контролируется крупными организациями, а не самим человеком. И это необходимое следствие технического прогресса, потому что если бы технологии было позволено использовать бесконтрольно, неорганизованно, то это привело бы к катастрофе. Обратите внимание, что проблема здесь не просто в том, что нужно позаботиться о том, чтобы технологии использовались только в благих целях. На самом деле, мы можем быть уверены, что возможности, которые технологии дадут истеблишменту, будут использованы для поощрения добра и устранения зла. Эти возможности будут настолько велики, что в течение нескольких десятилетий практически всё зло будет уничтожено. Но, конечно, под «добром» и «злом» здесь имеются в виду добро и зло согласно общественной повестке. Технологии позволят повсеместно навязывать ценности, которые ей соответствуют. Это произойдёт не благодаря проискам жадных до власти злодеев, а благодаря усилиям людей с высокой социальной ответственностью, которые искренне хотят творить добро и являются искренними сторонниками свободы, но чьё представление о свободе будет сформировано их собственными ценностями, необязательно совпадающими с вашими или моими ценностями.
Наиболее важной составляющей этого процесса, вероятно, будет обучение детей, поэтому давайте возьмём образование в качестве примера, иллюстрирующего, как работает этот процесс. Детей будут учить — методами, которые будут становиться всё более эффективными по мере развития педагогической психологии, — быть творческими, любознательными, ценить искусство и науку, интересоваться учёбой — возможно, их даже будут учить нонконформизму. Но, конечно, это будет не просто какой-нибудь нонконформизм, а «творческий» нонконформизм. Творческий нонконформизм означает просто нонконформизм, направленный на достижение социально значимых целей. Например, детей можно научить (во имя свободы) освобождаться от иррациональных предрассудков старших, причём «иррациональными предрассудками» будут являться те ценности, которые не способствуют обществу, которое большинство педагогов будет считать здоровым. Детей будут воспитывать так, чтобы они были нейтральны в расовом отношении, ненавидели насилие, вписывались в общество без лишних конфликтов. Посредством ряда небольших шагов, каждый из которых будет рассматриваться не как шаг к поведенческой инженерии, а как улучшение образовательного подхода, эта система станет настолько успешной, что вряд ли какой-либо ребёнок окажется не таким, каким хотят его видеть педагоги. Тогда система образования станет формой психологического принуждения. Средства, которые будут использоваться в этом «образовании», будут расширены и будут включать в себя методы, которые мы в настоящее время сочли бы отвратительными, но поскольку эти методы будут внедряться посредством ряда небольших шагов, большинство людей не будет возражать, особенно с учётом того, что дети, обученные «научному» или «рациональному» подходу к образованию, будут расти и замещать своих старших, пока те не вымрут.
Например, химические и электрические манипуляции с мозгом поначалу будут применяться только к детям, считающимся сумасшедшими или, по крайней мере, с серьёзными нарушениями. По мере того как люди будут привыкать к такой практике, её начнут применять к детям с незначительными нарушениями. Сейчас любое крайне маргинальное поведение принято воспринимать с отвращением. По мере того как наиболее серьёзные нарушения будут устраняться, другие, менее серьёзные проблемы, начнут считаться маргинальными; они будут считаться отвратительными, а, следовательно, станут отличной мишенью для химических и электрических манипуляций. В конце концов, любые виды отклонений будут устранены — и всё, что приводит человека к конфликту с его обществом, будет делать его несчастным и, следовательно, будет считаться отклонением. Обратите внимание, что весь этот процесс не предполагает какого-либо антилиберального мировоззрения со стороны педагогов или психологов, он предполагает лишь желание более успешно выполнять свою работу.
Подумайте: как сегодня можно возражать против полового воспитания? Половое воспитание нужно не для того, чтобы просто знакомить детей с откровенными фактами в области секса; оно нужно для того, чтобы научить детей здоровому отношению к сексу. И кто может выступать против этого? Подумайте обо всех страданиях, причинённых викторианской моралью, сексуальными извращениями, фригидностью, нежелательной беременностью и венерическими болезнями. Если многое из этого можно устранить, прививая детям «здоровые» (согласно общественной повестке) сексуальные установки, то кто может отказать им в этом? Но в равной степени будет невозможно возразить и против любого другого из тех шагов, которые в конечном итоге приведут к полной инженерии человеческой личности. Все шаги будут равно гуманистическими по своим целям.
Между «направлением» (или «влиянием») и манипулированием нет чёткой границы. Когда техника воздействия становится настолько успешной, что достигает желаемого результата почти в каждом случае, тогда это уже не влияние, а принуждение. Таким образом, по мере того, как наука совершенствует технику, влияние превращается в принуждение. Исследования показали, что воздействие телевизионного насилия делает зрителя более склонным к насилию. Само существование этих данных гарантирует, что в конечном итоге на насилие по телевидению будут наложены ограничения либо правительством, либо самой телевизионной индустрией, чтобы сделать детей менее предрасположенными к развитию склонности к насилию. Это элемент манипулирования. Возможно, вы считаете, что прекращение насилия на телевидении целесообразно и что степень манипулирования незначительна. Но наука постепенно выявит сотни других факторов, оказывающих «желательное» или «нежелательное» воздействие на личность. Эта информация неизбежно приведет к манипулированию в каждом отдельном случае. Когда будет установлен весь набор таких факторов, мы скатимся к крупномасштабному манипулированию. В этом смысле, исследование автоматически ведёт к преднамеренной идеологической обработке.
В качестве ещё одного примера давайте рассмотрим генную инженерию. Генная инженерия не начнёт применяться в результате сознательного решения большинства людей внедрить её. Всё начнется с нескольких «прогрессивных» родителей, которые добровольно воспользуются возможностями генной инженерии, чтобы исключить риск определённых серьёзных физических отклонений у своих детей. Позже эта инженерия будет расширена и будет призвана устранять и психические отклонения, а также будет применяться для того, чтобы предрасположить интеллект ребёнка к несколько более высокому значению. (Обратите внимание, вопрос о том, что считать психическим «отклонением», является оценочным суждением. Является ли отклонением, например, гомосексуальность? Некоторые гомосексуалисты скажут «нет». Но на такой вопрос нет объективно верного или неверного ответа). По мере того как методы улучшатся до такой степени, что меньшинство родителей, пользующихся генной инженерией, будут производить заметно более здоровое и умное потомство, всё больше и больше родителей захотят воспользоваться генной инженерией. Когда большинство детей будут генетически модифицированы, даже те родители, которые в ином случае могли бы враждебно относиться к генной инженерии, будут чувствовать себя обязанными пользоваться ей, чтобы их дети могли конкурировать в мире превосходящих людей — превосходящих, по крайней мере, представителей той социальной среды, в которой они живут. В конце концов, генную инженерию сделают обязательной, потому что производить неполноценное потомство, отказываясь ей пользоваться, будет считаться жестоким и безответственным поведением немногих чудаковатых родителей. Не стоит забывать, что эта инженерия будет включать как психологические, так и физиологические характеристики; действительно, по мере того как учёные обосновывают психологические черты на основе физиологии, неврологии и биохимии, становится всё труднее различать «психологические» и «физиологические» черты.
Заметьте, что как только возникнет общество, основанное на психологической, генетической и других формах инженерии человека, оно, вероятно, будет существовать вечно, потому что все люди будут спроектированы так, чтобы одобрять инженерию человека и полностью коллективное общество, так что они никогда не станут недовольны таким обществом. Более того, как только человеческая инженерия, связь человеческого разума с компьютерами и прочие подобные вещи войдут в широкое употребление, люди, вероятно, изменятся настолько, что больше не смогут существовать как независимые существа, будь то физически или психологически. В самом деле, технологии уже отняли у нас возможность жить как физически независимые существа, поскольку мы утратили навыки, которые позволяли первобытному человеку жить за счёт доступных ресурсов. Мы можем выжить, только действуя как компоненты огромной машины, обеспечивающей наши физические потребности; и по мере того, как технологии вторгаются в область разума, можно с уверенностью предположить, что люди станут психологически зависеть от технологий в той же степени, в какой сейчас зависят от них физически. Уже сейчас мы можем видеть зачатки подобного в неспособности одних разогнать скуку без телевизора и в потребности других использовать транквилизаторы, чтобы справиться с напряжением современного общества.
Вышеизложенные прогнозы подтверждаются мнениями, по крайней мере, некоторых компетентных авторов. См., в частности, «Технологическое общество» Жака Эллюля и раздел под названием «Социальный контроль» в книге Кана и Винера «Год 2000».
Теперь мы подходим к вопросу: что можно сделать, чтобы всё это предотвратить? Давайте для начала рассмотрим решение, которое набросал Перри Лондон в своей книге «Контроль поведения». Это хороший пример, поскольку его недостатки типичны и для других предложенных решений. Идея Лондона вкратце сводится к следующему: давайте не будем пытаться вмешиваться в развитие поведенческих технологий, но постараемся быть как можно более осведомлёнными и информированными о них; давайте не будем держать эту технологию в руках научной элиты, а распространим её среди всего населения; тогда люди смогут сами пользоваться этой технологией в собственных целях и смогут защититься от манипулирования. Однако на том основании, что «должны быть какие-то ограничения», Лондон выступает за то, чтобы общество навязывало контроль над поведением в определённых областях жизни. Например, он предлагает заставить людей испытывать отвращение к насилию и использовать психологические средства, чтобы заставить бизнесменов прекратить уничтожать леса. (Прим.: в настоящее время у меня нет доступа к экземпляру книги Лондона, поэтому при изложении его взглядов мне пришлось полагаться на собственную память. Мои воспоминания, вероятнее всего, верны, но, чтобы быть до конца честным, я должен признать, что могу ошибаться).
Моё первое возражение против плана Лондона носит личный характер. Я просто считаю область свободы, за которую он выступает, слишком ограниченной, чтобы я мог её принять. Но его решение страдает и другими недостатками.
Он предлагает использовать психологический контроль там, где он не нужен, и в большей степени ради удовлетворения эстетических чувств либерального интеллектуала, нежели из-за практической необходимости. В самом деле, «должны быть какие-то ограничения» — на насилие, например, — но угроза тюремного заключения и так видится вполне адекватным ограничением. Читать о насилии страшно, но насильственные преступления не являются серьёзной причиной смертности по сравнению с другими причинами. В автомобильных авариях погибает гораздо больше людей. Стал бы Лондон также выступать за психологическое устранение тех личностей, которые склонны к неосторожному вождению? Тот факт, что либеральные интеллектуалы и многие другие волнуются из-за насилия гораздо больше, чем из-за неосторожного вождения, по-видимому, указывает на то, что их антагонизм по отношению к насилию проистекает в первую очередь не из заботы о человеческой жизни, а из сильной эмоциональной неприязни к насилию как таковому. Таким образом, оказывается, что предложение Лондона устранить насилие с помощью психологического контроля следует не из практической необходимости, а из желания внедрить некоторые из своих собственных ценностей в общественное сознание.
Это становится ещё яснее, если учесть желание Лондона использовать психологическую инженерию для того, чтобы помешать бизнесменам уничтожать леса. Очевидно, что психологическая инженерия не сможет добиться этого до тех пор, пока не удастся убедить истеблишмент провести соответствующую программу инженерии. Но если можно убедить истеблишмент сделать это, то с таким же успехом его можно убедить и принять достаточно строгие законы об охране природы для достижения той же цели. А если такие законы будут приняты, то психологическая инженерия уже будет излишней. Кажется очевидным, что и здесь психологическая инженерия привлекает Лондона просто потому, что он хотел бы, чтобы широкая общественность разделяла некоторые его ценности.
Когда Лондон предлагает нам систематический психологический контроль над определёнными аспектами личности так, чтобы этот контроль не распространялся на другие области, он предполагает, что поколение, следующее за его поколением, согласится с его суждением о том, какой степени должен достичь психологический контроль. Это предположение почти наверняка ошибочно. Введение психологического контроля в некоторых областях (где Лондон это одобряет) подготовит почву для последующего введения контроля в других областях (где Лондон это не одобряет), потому что это изменит культуру таким образом, что люди станут более открытыми к концепции психологического контроля. До тех пор, пока разрешено какое-либо поведение, не отвечающее интересам коллективной социальной организации, всегда будет существовать искушение устранить худшие проявления такого поведения с помощью человеческой инженерии. Люди будут вводить новые средства контроля, чтобы устранять только худшее, не имея намерения увеличивать контроль в будущем; но на самом деле это вызовет дальнейшее увеличение контроля, потому что всякий раз, когда будут вводиться новые меры контроля, общественность, привыкая к ним, будет менять своё представление о том, что является приемлемой степенью контроля. Другими словами, каков бы ни был уровень контроля, к которому люди привыкли, они всегда будут считать его правильным и хорошим, а небольшое дальнейшее расширение контроля будут рассматривать как ничтожную цену за устранение той или иной формы поведения, которое они считают возмутительным.
Лондон рассматривает широкое распространение поведенческих технологий среди населения как способ защиты от психологического манипулирования со стороны властных структур. Но если это поможет людям избегать манипуляций в большинстве областей, то почему они не смогут избегать принудительного навязывания отвращения к насилию или контроля в других областях – в тех, где, по мнению Лондона, они должны быть под контролем? Лондон, по-видимому, считает, что люди не смогут избежать контроля в тех областях, где, по его мнению, их следует контролировать, но смогут избежать контроля там, где, по его мнению, их контролировать не следует.
Лондон называет «осведомлённость» (о науках, касающихся разума) «мечом и щитом» человека против манипулирования со стороны истеблишмента. Во времена Римской империи мужчина мог обладать настоящими мечом и щитом, не уступающим тем, что были у легионеров императора, но это не давало ему возможности избежать гнёта. Точно так же, если у человека будущего будет полное знание о поведенческой психологии, это не позволит ему избежать психологического контроля, так же как обладание пулемётом или танком не позволит ему избежать физического контроля. Ресурсы организованного общества настолько велики, что человек не способен сопротивляться им, независимо от того, как много он знает.
В связи с огромным расширением знаний в поведенческих науках, биохимии, кибернетике, физиологии, генетике и других дисциплинах, которые потенциально способны влиять на человеческое поведение, вероятно, уже невозможно (а если и возможно, то скоро станет невозможно) такое, чтобы каждый человек поспевал за ними. Нам всем в любом случае пришлось бы стать в той или иной степени специалистами по контролю над поведением, чтобы поддерживать в себе «осведомлённость», о которой говорит Лондон. Как насчёт тех людей, которых просто не привлекает такая наука или какая-либо наука вообще? Для них было бы мучением проводить долгие часы за изучением поведенческих технологий для того, чтобы сохранить свою свободу.
Даже если бы схема свободы через «осведомлённость», которую предлагает Лондон, была осуществима, её могла бы осуществить только элита из интеллектуалов, бизнесменов и т. д. Вы можете представить себе членов необразованных меньшинств, или, если уж на то пошло, среднестатистических представителей среднего класса, обладающих волей и способностью учиться, достаточными для того, чтобы конкурировать в мире психологического манипулирования? Это будет ситуация, когда умные и могущественные будут становиться ещё более могущественными, а глупые и слабые будут становиться ещё (относительно) глупее и слабее; ибо именно умные и могущественные будут иметь самый свободный доступ к поведенческим технологиям и наибольшие возможности успешно их использовать.
Это одна из причин, по которой устройства для улучшения умственных или психологических способностей (например, обучение самоконтролю за физиологическим состоянием организма, таблетки для улучшения памяти, связь человеческого разума с компьютером) представляют опасность для свободы, даже если их использование будет добровольным. Например, не каждый физически сможет иметь у себя в подвале собственный полноценный компьютер, к которому сможет подключить свой мозг. Лучшее компьютерное оборудование будет предназначено для тех, кого общество будет считать наиболее достойными: правительственных чиновников, учёных и т. д. Таким образом, и без того могущественные станут ещё могущественнее.
Кроме того, использование таких устройств для улучшения разума перестанет быть добровольным. Все наши современные удобства изначально были представлены как необязательные блага, которые каждый волен использовать или игнорировать по своему выбору. Однако в результате введения этих благ общество изменило свою структуру таким образом, что пользоваться современными удобствами стало обязательно, ибо жить в современном обществе без активного использования устройств, появившихся благодаря технологиям, физически невозможно. Точно так же и использование устройств для улучшения разума, хотя номинально и будет добровольным, на практике станет обязательным. Когда эти устройства достигнут высокой стадии развития и войдут в широкое употребление, человек, отказывающийся их применять, поставит себя в положение тупого животного в мире сверхлюдей. Он просто не сможет функционировать в обществе, построенном на предпосылке, что большинство людей должны обладать значительно расширенными умственными способностями.
В силу самой своей сущности устройства для расширения или изменения человеческого разума и личности должны будут регулироваться обширными правилами и предписаниями. По мере того как человеческий разум будет всё больше и больше превращаться в изделие, созданное с помощью таких устройств, эти правила и предписания станут правилами и предписаниями, управляющими структурой человеческого разума.
Важный момент: Лондон даже не рассматривает вопрос инженерии человека в младенчестве (не говоря уже о генной инженерии до зачатия). К двухлетнему ребёнку явно невозможно применить философию «осведомлённости», которую предлагает Лондон; тем не менее, в будущем можно будет спроектировать маленького ребёнка так, чтобы он вырос и обладал тем типом личности, которого хочет тот, кто отвечает за его воспитание. В чём смысл свободы для человека, чья личность целиком спроектирована и создана кем-то другим?
Решение, которое предлагает Лондон, страдает ещё одним недостатком, который имеет особое значение, поскольку им страдают все либеральные решения технологической проблемы, что когда-либо попадались мне на глаза. Проблему предполагается решить путем выдвижения и популяризации определённого либерального мировоззрения. Такой подход вряд ли что-то даст. Наша свобода ухудшается не из-за какого-то антилиберального мировоззрения. Большинство людей в этой стране [в США – прим. пер.] заявляют, что являются сторонниками свободы. Наша свобода ухудшается из-за того, как люди выполняют свою работу и ведут себя по отношению к технологиям в повседневной жизни. Система устроена таким образом, что, удобно заниматься тем, что полезно для организации. Когда человек, занимающий ответственное положение, решает устранить то, что противоречит установленным ценностям, он вознаграждается уважением своих товарищей, а также иными способами. Должностные лица полиции, внедряющие новые средства наблюдения, педагоги, внедряющие более совершенные методы воспитания детей, делают это не из неуважения к свободе; они делают это потому, что вознаграждаются одобрением других полицейских или педагогов, а также потому, что получают внутреннее удовлетворение от того, что выполняют поставленные перед ними задачи не только грамотно, но и творчески. С точки зрения свободы лучше всего подошла бы политика невмешательства в личность ребенка, но такой подход не будет принят, потому что самые умные и способные педагоги жаждут удовлетворения от творческого выполнения своей работы. Они хотят сильнее влиять на ребёнка. Величайшей наградой, которую человек получает от достижения целей организации, вполне может быть просто возможность осуществлять целенаправленную, сложную, важную деятельность — возможность, которую иным способом в обществе получить трудно. Например, Марвин Минский работает с компьютерами не потому, что он противник свободы, а потому, что любит задачи для ума. Должно быть, он сторонник свободы, но поскольку он специалист по компьютерам, то ему удаётся убедить себя, что компьютеры будут склонны освобождать человека.
Главное здесь то, что опасность для свободы вызвана тем, как люди работают и ведут себя изо дня в день по отношению к технологиям; а то, как люди ведут себя по отношению к технологиям, определяется мощными общественными и психологическими факторами. Противопоставлять этим силам такую сравнительно слабую силу, как определённое мировоззрение (или философия), просто бесполезно. Вы можете убедить общественность принять ваше мировоззрение, но в результате большинство людей не изменят своё поведение существенно. Они будут придумывать рациональные объяснения, чтобы примирить своё поведение с этим мировоззрением, или скажут, что то, что они делают как отдельные личности, слишком незначительно, чтобы повлиять на изменение хода событий, или они просто признаются, что слишком слабы, чтобы соответствовать этому мировоззрению. Можно предположить, что философская школа могла бы изменить культуру в течение долгого периода времени, если бы общественные силы, действующие в противоположном направлении, были бы слабы. Но общественные факторы, направляющие нынешнее развитие нашего общества, очевидно, сильны, и у нас осталось очень мало времени — ещё три десятилетия, и мы, вероятно, пройдём точку невозврата.
Таким образом, философия будет бесполезна, если она не будет сопровождаться программой конкретных действий такого типа, чтобы не требовать от людей добровольного изменения своего образа жизни и работы — программой, которая не потребует от большинства людей приложения больших усилий или большой силы воли. Такая программа, вероятно, должна быть политической или законодательной. Мировоззрение вряд ли заставит людей изменить своё повседневное поведение, но может (если повезёт) побудить их голосовать за политиков, поддерживающих определённую программу. Чтобы проголосовать, требуется лишь пассивное участие, а не активное приложение волевых усилий. Таким образом, у нас остаётся вопрос: какая законодательная программа имела бы шанс спасти свободу?
Мне приходят на ум только две возможности, которые сколько-нибудь вероятны. Обсуждение одной из них я оставлю на потом. Другая, та, которую я отстаиваю, заключается в следующем: нужно остановить научный прогресс, аннулировав все основные источники финансирования исследований. Если говорить более подробно, начать следует с аннулирования всех или большинства федеральных субсидий на исследования. Если резкое аннулирование вызовет экономические проблемы, тогда следует сокращать его постепенно. Затем следует принять закон об ограничении или поэтапном прекращении поддержки исследований образовательными учреждениями, получающими государственные средства. Наконец, можно надеяться на принятие закона, который запретит всем крупным корпорациям и прочим крупным организациям поддерживать научные исследования. Разумеется, в конечном итоге необходимо будет добиться подобных изменений во всём мире, но, будучи американцами, мы должны начать с Соединённых Штатов – тем лучше, ведь Соединённые Штаты являются самой технологически развитой страной в мире. Что касается экономических или иных потрясений, которые могут быть вызваны прекращением научного прогресса, то эти потрясения, вероятно, будут гораздо меньше по сравнению с теми потрясениями, которые в противном случае будут вызваны чрезвычайно быстрыми изменениями, вызванными самой наукой.
Я признаю, что ввиду прочно закрепившихся позиций «большой науки» маловероятно, что такую законодательную программу удастся принять. Однако я считаю, что есть, по крайней мере, некоторый шанс, что такую программу можно реализовать поэтапно в течение нескольких лет, если создать одну или несколько активных организаций для информирования общественности о возможных последствиях непрерывного научного прогресса и для продвижения соответствующего законодательства. Даже если есть лишь небольшой шанс на успех, я думаю, что ради этого шанса стоит работать, поскольку иначе нам грозит полная потеря человеческих свобод.
Это решение обязательно будет подвергнуто нападкам как «чрезмерно упрощённое». Но при этом игнорируется фундаментальный вопрос, а именно: есть ли какое-нибудь лучшее решение или какое-либо другое решение вообще? Моё личное мнение – иного выхода нет. Однако не будем категоричны. Возможно, существует решение получше. Но дело вот в чём: если такое решение и существует, похоже, в настоящее время никто не знает, в чём оно заключается. Уже достигнут этап, когда мы больше не можем позволить себе сидеть и ждать, пока что-нибудь произойдёт. Остановив научный прогресс сейчас или, во всяком случае, сколь-нибудь значительно замедлив его, мы могли бы, по крайней мере, дать себе передышку, в течение которой могли бы попытаться найти другое решение, если таковое возможно.
Есть ещё одно гипотетическое решение, обсуждение которого я отложил до настоящего момента. Можно поразмышлять о принятии этакого билля о правах, предназначенного для защиты свободы от технологических посягательств. Я считаю, что такое решение не возымеет успеха, по следующим причинам.
Во-первых, документ, призванный определить нашу область свободы в нескольких простых принципах, был бы либо слишком слабым, чтобы обеспечить реальную защиту, либо слишком сильным, чтобы соответствовать жизнедеятельности современного общества. Таким образом, подходящий билль о правах должен быть чрезмерно сложным и полным исключений, оговорок и с трудом достигнутых компромиссов. В такой законопроект будут неоднократно вноситься поправки из соображений общественной целесообразности; а там, где формальная поправка неудобна, документ будет просто иначе истолкован. Недавние решения Верховного суда, независимо от того, одобряете вы их или нет, показывают, как сильно значение документа может меняться путём нового истолкования. Наш нынешний Билль о правах был бы бесполезен, если бы в Америке существовали сильные общественные силы, выступающие против свободы слова, свободы вероисповедания и т. д. Сравните с тем, что происходит с правом на ношение оружия, которое в настоящее время идёт вразрез с основными общественными тенденциями. Одобряете ли вы это «право» или не одобряете, дело не в этом – дело в том, что конституционная гарантия не может бесконечно противостоять могущественным общественным силам.
Если вы являетесь сторонником билля о правах для решения технологической проблемы, испытайте себя – попробуйте написать черновик раздела, скажем, о генной инженерии. Как вы определите термин «генная инженерия» и как вы на словах проведёте границу между той инженерией, которая будет разрешена, и той, которая будет запрещена? Ваш закон окажется либо чересчур строгим, чтобы его приняли; либо настолько расплывчатым, что его можно будет легко переосмыслять по мере развития общественных норм; либо чрезмерно сложным и подробным. В последнем случае закон не будет принят в качестве поправки к конституции, потому что из практических соображений закон, который пытается решить такую проблему в мельчайших деталях, должен быть относительно легко изменяем по мере изменения потребностей и обстоятельств. Но тогда, конечно, закон будет постоянно изменяться в угоду общественной целесообразности и, таким образом, не будет служить преградой к упадку свободы.
Да и кто на самом деле будет разрабатывать детали такого билля о правах? Несомненно, комитет конгрессменов, или комиссия, назначенная президентом, или ещё какая-либо группа функционеров. Они могут дать нам прекрасную либеральную риторику, но они не захотят платить цену за реальную, твёрдую свободу — они не напишут законопроект, который в сколь-либо значительной степени принесёт в жертву власть их организации.
Я сказал, что билль о правах не сможет долго противостоять давлению науки, прогресса и изменений. Но законы, которые положили бы конец научным исследованиям, были бы совершенно иными в этом отношении. Престиж науки был бы подорван. С исчезновением финансовой основы немногие молодые люди сочли бы целесообразным начинать работать в науке. Спустя, скажем, три десятилетия или около того наше общество перестало бы ориентироваться на прогресс, и самые опасные проблемы, угрожающие нашей свободе в настоящее время, ослабли бы. Билль о правах не приведёт к такому ослаблению.
Это, кстати, одна из причин, по которой упразднения исследований лишь в нескольких отдельных областях недостаточно. Пока наука является крупным и действующим предприятием, будет существовать постоянное искушение применить её в новых областях; но эта проблема была бы решена, если бы роль науки была минимизирована.
Попробуем обобщить роль технологий по отношению к свободе. Важнейшим следствием применения технологий является увеличение власти общества в целом. Перед нами лежит более или менее неограниченное количество оценочных суждений, например: должен или не должен индивидуум иметь пуританское отношение к сексу; лучше, чтобы дождь шёл ночью или днём. Когда общество обретает власть над такими ситуациями, обычно подавляющее большинство общественных сил рассматривает тот или иной вариант в качестве правильного. Затем эти общественные силы могут использовать механизм общества, чтобы повсеместно навязать свой выбор; например, они могут так успешно воспитывать детей, что никто никогда не вырастет с пуританским отношением к сексу, или же они могут использовать погодную инженерию, чтобы гарантировать, что дождь будет идти только ночью. Таким образом, происходит постоянное сокращение возможностей, существующих в мире. Конечным результатом будет мир, в котором существует только одна система ценностей. Единственный выход, похоже, состоит в том, чтобы остановить непрерывное увеличение власти общества.
Я предлагаю вам присоединиться ко мне и остальным людям, для которых я пишу, в попытке основать организацию, которая будет призвана добиться прекращения федеральных субсидий на научные исследования. Думаю, было бы ошибкой сразу же отвергнуть это предположение на основании какой-либо расплывчатой догмы вроде «знание — это хорошо» или «наука — это надежда человечества». Конечно, знание — это хорошо, но какую цену с точки зрения свободы мы собираемся заплатить за знание? По понятным причинам вы можете скептически отнестись к тому, чтобы вступить в организацию, о которой ничего не знаете, но вы знаете о ней столько же, сколько и я. Она ещё не появилась. Вы бы стали одним из основателей. Я утверждаю, что не имею особой квалификации для того, чтобы попытаться основать такую организацию, и я понятия не имею, как это сделать, я предпринимаю попытку только потому, что этого ещё не сделал более квалифицированный человек. Я просто пытаюсь собрать вместе несколько очень умных и вдумчивых людей, которые захотят взять на себя эту задачу.
Оригинал: Теодор Джон Качинский,1971
Перевод: Андрей и Ксения, BEDLAM, 2022