«В каждую ситуацию я вкладываю что-то свое»: Иван Федорук о ролях в БДТ
Трудности перевода с японского, срыв голоса перед премьерой, Чехов задом наперед и эффект кукольности: артист БДТ Иван Федорук рассказал о работе над спектаклями «Преступление и наказание», «MotherFatherSistersBrother» и «Zholdak Dreams: похитители чувств»
В «Преступлении и наказании» мой персонаж —Петр Петрович Лужин. Это благополучный тип, но мерзкий до безобразия: в крайней степени расчетливый, до мелочей, и очень мстительный. Все, что он делает, должно приносить личную пользу для него – и как у многих персонажей Федора Достоевского, Лужин изображен гипертрофировано. У Мотои Миуры изначально конструкция спектакля была вырисована: структура закольцованности, по которой все ходят в голове нашего несчастного Раскольникова, это колесо Сансары, где с каждым кругом качества героев все больше раскрываются. Раскольников в своем болезненном состоянии судорожно анализирует каждого персонажа, и они вспоминаются все ярче — мы реализуем эти его мысли.
Все действующие лица взаимодействуют в конкретном рисунке, но по чертам характера каждого персонажа проводилась дополнительная работа, и для каких-то персонажей поиск шел почти до выхода на зрителя. Тот черновик, который предложил мне сделать Мотои, изначально был реализован другим артистом. Но помимо того, что у нас разная психофизика, существуют некоторые сложности перевода. Слова, которые мы повторяем в спектакле, наши «пароли» могут означать в русском языке не совсем то же, что в японском. Например, у меня такой «пароль» — это «помилуйте». А в инсценировке Мотои этим словом было «спасите». Я читал Достоевского, видел, что Лужин ни разу не произносит «спасите». Но ведь это слово должно каким-то образом моего персонажа характеризовать — и в спорах Лужина с Раскольниковым возникает именно слово «помилуйте». Для японцев слова «спасите» и «помилуйте» имеют схожее значение, но для нас «помилуйте» выражает, скорее, восклицание несогласия — «извините, пожалуйста!» Я предложил слова поменять, чтобы нашему зрителю было понятней — и Мотои ответил «да».


Примерно полгода мы пробовали Лужина сделать таким надменно-самодовольным, у него все под контролем: «Он должен постоянно любоваться собой», — говорил Мотои. Андрей Анатольевич Могучий увидел это со стороны и предложил сделать образ масочным, острохарактерным. Могучий сказал мне: «Понимаешь, от этого персонажа должно пахнуть, он должен быть неприятен при внешнем лоске». Попробовали некоторые пристройки, увидели, что получается, стали проводить дальше — и так сформировался мой персонаж. Лужин, может, и хотел бы заниматься самолюбованием, но у него есть куча проблем и комплексы, связанные с дефектами речи — а он пытается всем доказать, что соответствует тому образу, который он сам себе заложил.
Одной из главных просьб Мотои была: «Мощнее и громче». Японский театр отличается своей громкостью, они любители пошуметь. По звуку было работать непривычно, сложновато — и немудрено, что перед одним из премьерных показов я сорвал голос. Тут примешались и нервы, и усталость. Низкий поклон врачам-фониаторам, которые вели нас — и дефекты речи моего персонажа помогли что-то скрыть, а некоторая сиплость, может, даже что-то и добавила к характеру.
В спектакле «MotherFatherSistersBrother», как я для себя сформулировал, мой персонаж — некая сущность, которая выходит из драматургии Эжена Ионеско и проходит насквозь пьесу «Три сестры» Антона Чехова, играемую задом наперед. Во время прохождения эта сущность примеряет на себя роли Вершинина и Кулыгина, местами выступая самим собой. Мой персонаж помогает вскрыть беспомощность и бесплодность стенаний героинь «Трех сестер». Это бесполезно, это абсурд. Мы не играем конкретные сцены из Чехова — там есть знакомые обстоятельства и текст, который говорится задом наперед: «Москву в, Москву в». И даже прокручивая так события, в итоге получается одно и то же: никто по-настоящему ничего не делает, а только разглагольствует.


Изначально спектакль затевался как танцевально-драматическое произведение. В моменты тренингов какие-то балетные движения были ярче выражены — но в итоге смысл придавил ту пластику, которой мы овладели. Со временем я пришел к мнению, что спектакль — о поиске любви. И в каждую ситуацию я вкладываю что-то свое, проверяю, поймет ли зритель, про что сцена. Как сказал один человек, спектакль похож на невероятно красивую песню на странном языке, которую не понимаешь, но хочется слушать и слушать.
В спектакле «Zholdak Dreams: похитители чувств» режиссер Андрий Жолдак поступил очень хитро, сделав пояснялку в самом начале: на видео он говорит, что начал репетировать пьесу Карло Гольдони «Слуга двух господ», а потом ему стало не интересно, потому что есть вещи, которые его больше будоражат. И в спектакле он говорит об этих вещах тем языком, благодаря которому он сделал себе имя. Жолдак транслирует свой взгляд на массовую культуру, на то, что может быть близко молодежи, как ему кажется.
Если ты нашел ключ к спектаклю «Zholdak Dreams», этим же ключом ты можешь открыть и спектакль «MotherFatherSistersBrother» — они существуют в одной плоскости, в некотором смысле. Здесь тоже присутствуют некие внешние силы, которые проходят пьесу насквозь и гоняют всех персонажей, как им хочется. Мой Сильвио — вспыльчивый, ревнивый, в чем-то незрелый молодой человек, но вместе с тем искренний, простодушный и очень влюбленный в свою Клариче. Он итальянец из семьи мафиози, как у Серджио Леоне или Мартина Скорсезе — наши персонажи общаются, в том числе, на уровне киноассоциаций. Это тоже такая маска, присущая комедии дель арте — в спектакле многое взято и оттуда.


У Жолдака в спектакле звучит современная музыка, присутствуют отсылки к известным фильмам, голливудским и не голливудским — и таким способом он делится своими идеями. Оператор снимает наши перемещения и транслирует на задник крупные планы. Интересным способом существуют артисты, которые нас озвучивают — создают эффект кукольности: персонажи при этом беззвучно открывают рот или даже проговаривают реплики про себя, но в мощных местах могут и издавать звуки параллельно с озвучкой. Жолдак изначально застраивал спектакль с абсолютной точностью: на выпуске нужно было ровно 5 секунд делать одно, 4 секунды другое. Поэтому, подойдя к работе с Мотои Миурой, некоторый опыт подобной точной застройки уже был.
