Как жили, молились и исчезали староверы

Вероника Саблина

Новый проект архива Катав-Ивановского округа «Интересные факты» подтолкнул к тому, чтобы поднять серьезную тему старообрядчества в наших краях. Были опубликованы документы о закрытии старообрядческих монастырей в Меседе и Александровке, о том, кто там жил и какое имущество было у общины. Мы решили поднять этот пласт истории и поделиться с читателями удивительными фактами.

Камень, который помнит

Иногда прошлое само находит дорогу к нам. Не через учебники и музейные витрины, а буквально из-под земли.

В конце 1980-х рабочие Юрюзанского завода разбирали фундамент старого здания, стоявшего на краю скалистого обрыва над рекой. Работа была рутинная, почти механическая. Пока из груды камней не показался один — с аккуратно высеченными буквами: «Основание сего храма 1907 г. мая 24».

Рабочие остановились. Камень молчал десятилетия. И вот — заговорил.

Краевед Леонид Сурин рассказал об этой находке в газете «Авангард» в апреле 1988 года. Старожилы подтвердили: да, здесь стояла старообрядческая молельня. Когда-то сюда, на край обрыва, приходили десятки людей — молиться по старому обряду, креститься двуперстием, читать книги, напечатанные ещё до раскола. Потом молельню снесли. Остался фундамент. А в нём — этот камень. Как послание, замурованное в стену.

Эта надпись — маленькая дверь в огромный и почти забытый мир. Мир старообрядцев Катав-Ивановского округа. Людей, которые жили бок о бок с «обычными» жителями заводских посёлков, но упорно, тихо, столетиями хранили свою веру, свои обряды, свой уклад жизни. Пока советская власть не решила, что этому миру пора исчезнуть.

Откуда они пришли

Чтобы понять, как старообрядцы оказались в уральской глуши, нужно вернуться на два столетия назад.

В XVIII веке заводчики Твердышевы и Мясников скупали крепостных в разных губерниях — Нижегородской, Костромской, Казанской — и перевозили их на Урал, к своим железоделательным заводам. Людей вырывали из привычной жизни, отправляли за сотни верст и ставили к горнам, на рудники и лесоповал.

Но вместе с собой эти люди привозили то, что нельзя отнять: свою веру. Среди переселенных крепостных было немало старообрядцев. Для них раскол XVII века не был далекой историей — это была живая рана, передававшаяся из поколения в поколение. Они помнили, за что страдали их прадеды. Они знали, почему нельзя креститься тремя перстами. Они берегли старые книги и старые иконы, как берегут самое дорогое — то, ради чего готовы терпеть.

И они терпели. Работали на заводах, рубили лес, жгли уголь, варили деготь, добывали руду. Жили среди «никониан», но держались особняком. Молились отдельно. Ели из своей посуды. Держались своей общиной. Так, постепенно и незаметно, Юрюзань, Меседа и Александровка стали центрами старообрядчества в этих краях.

Полторы тысячи «раскольников»

Насколько заметным было их присутствие? Достаточно заглянуть в «Путеводитель по Уралу», изданный в 1899 году. Цифры по Юрюзани впечатляют: старообрядцев часовенного согласия — 658 мужчин и 760 женщин; старообрядцев поморского согласия — 182 мужчины и 209 женщин;были и представители других течений.

Итого — 1832 человека. При общей численности населения округи в 7896 душ. Почти каждый четвертый житель был старообрядцем. Именно эти цифры приводит Леонид Сурин.

Это не «горстка чудаков» и не «маргинальная секта». Это мощный, устойчивый, хорошо организованный пласт местного общества. Со своими наставниками, своими правилами, своими молельными домами. Пласт, который нельзя было не заметить, но который официальная история долгие годы старательно игнорировала.

Кто такие часовенные старообрядцы?

Часовенное согласие — одно из крупнейших старообрядческих течений на Урале и в Сибири. Название возникло из-за того, что богослужения совершались не в полноценных храмах, а в часовнях и молельнях.

Часовенные относятся к беспоповцам — старообрядцам, которые после раскола остались без священников и выстроили свою духовную жизнь вокруг мирян. Общиной руководил наставник — человек, пользовавшийся безусловным духовным и нравственным авторитетом. Его не назначали «сверху», его избирали сами верующие — за мудрость, праведную жизнь, знание Писания.

Часовенные были людьми строгих правил. Они избегали лишних контактов с «мирянами», соблюдали посты, сохраняли древнерусский уклад жизни и книжную традицию. При этом среди них было немало искусных мастеров, работников заводов, практичных и трудолюбивых людей.

Наставник Попов: человек, которого уважал весь посёлок

У юрюзанских староверов часовенного согласия был свой духовный лидер — Андрей Сергеевич Попов. Леонид Сурин писал о нём кратко, но ёмко: человек независимый и весьма уважаемый в посёлке. В этой фразе — целый характер. Независимый — значит, не прогибавшийся ни перед заводским начальством, ни перед властями. Уважаемый — значит, заслуживший это уважение не должностью, а жизнью.

И вот красноречивый штрих: в бурном 1917 году, когда рушились привычные устои и все искали, кому довериться, общее собрание граждан Юрюзани избрало своим председателем именно Андрея Сергеевича Попова. Наставника старообрядцев. Не большевика, не меньшевика, не земского деятеля. Человека, которого знали как честного и справедливого.

Он прожил долгую жизнь и умер в 1954 году. Пережил революцию, Гражданскую войну, коллективизацию, репрессии, Великую Отечественную. Сохранил ли он свою веру до конца жизни — об этом молчат архивы. Но то, что в 1917 году именно ему доверили говорить от имени всех, — факт, который трудно переоценить.

Меседа: лес, дёготь и тайная молитва

Меседа была суровым местом. Первые поселенцы — те самые купленные крестьяне из центральных губерний — работали на Юрюзанский завод. Рубили лес. Сплавляли его по рекам. Жгли уголь в земляных ямах, задыхаясь от дыма. Варили деготь. Добывали руду. Жизнь была тяжелой, монотонной, физически изнурительной.

Может быть, именно поэтому вера здесь была особенно крепка. Когда вокруг непроходимая тайга, заводская повинность и бесконечный труд, молитва становится не просто обрядом. Она становится воздухом. Единственным пространством свободы.

В 1820-е годы недалеко от Меседе вырос старообрядческий монастырь — Покровско-Никольский. Он принадлежал поморскому согласию. Это был не величественный монастырь с каменными стенами и золотыми куполами. Скорее, лесной скит. Деревянные избы. Молельный дом. Огороды. Скот. Тихая, замкнутая жизнь, построенная вокруг молитвы и труда. Так продолжалось больше ста лет.

Кто такие поморцы?

Поморское согласие — одно из самых ранних и авторитетных направлений старообрядчества. Оно сформировалось на Русском Севере, в Поморье, в конце XVII века среди людей, бежавших от преследований после церковного раскола.

Поморцы, как и часовенные, относятся к беспоповцам: они считали, что после реформ Никона истинное священство прекратило своё существование, и строили духовную жизнь без рукоположенных священников. Ключевые фигуры — наставники и уставщики, хранители богослужебного чина. Поморские общины славились строгой дисциплиной, высоким уровнем грамотности и бережным отношением к книгам.

Александровка: «люди, ищущие убежища»

Второй монастырь или скит — Александровский — тоже был основан в 1820-х годах. Он принадлежал к часовенному согласию.

В документе 1932 года, найденном в архиве Катав-Ивановского округа и адресованном ответственному секретарю по вопросам культа, о монастыре сказано с характерной казенной прямотой: «организован людьми, преследующими цель укрытия».

Укрытия — от чего? От мира, который преследовал их за веру? От заводской каторги? От властей, которые веками пытались «перевоспитать» раскольников? В документе не уточняется. Но само слово «укрытие» говорит о многом. Эти люди строили монастыри не ради почета или влияния. Они искали место, где можно жить и молиться так, как завещали предки. Место, где их оставят в покое. Им это удавалось больше ста лет.

Опись как фотография исчезнувшего мира

В 1932 году все закончилось. В архиве сохранилась опись имущества месединского монастыря от 11 сентября 1932 года. Читать её — все равно что рассматривать черно-белую фотографию мира, которого больше нет.

Три деревянных дома. Десять изб. Молельный дом. Бани. Огороды, засаженные картошкой, капустой, свеклой. Три коровы. Пятнадцать кур. Десять овец. Мешки с шерстью. Мешки с овсом.

А еще — двадцать три деревянные иконы. Пятнадцать икон в ризах. Два деревянных креста. Двадцать одна церковная книга. Настенные часы.

За каждым пунктом этого сухого перечня — чья-то забота. Кто-то писал эти иконы. Кто-то надевал на них ризы. Кто-то переплетал эти книги. Кто-то повесил на стену часы, чтобы не опаздывать на молитву. Кто-то сажал эту капусту. Кто-то доил этих коров.

Все описано. Все изъято. Все передано месединскому колхозу с «возмещением стоимости имущества». Документ подписан Бояршиновым, Прокопьевым и Шубиным. Три подписи — и столетний мир прекратил свое существование.

Тридцать три судьбы

Но самый пронзительный документ — это не опись имущества. Это список жителей монастыря.

Тридцать три человека. У каждого — имя, возраст, краткая биография. За каждой строчкой — жизнь. Непростая, тихая, часто горькая.

Максим Самойлович Кулымов, 77 лет. Жил в монастыре с 1914 года. До этого пятьдесят лет — полвека! — проработал слесарем и мастером на Златоустовском заводе. Вышел на пенсию, получал 20 рублей. Поселился в скиту вместе с женой. Видимо, хотел провести последние годы в тишине и молитве. Ему было за семьдесят, когда его выселили.

Матрёна Ермолаевна Шубина, 52 года. Настоятельница монастыря. До революции была прислугой. Малограмотная. Пришла в скит в 1916 году и стала его главой. Вместе с ней жили две сестры и племянница.

Варвара Савельевна Воробьёва, 78 лет. Жила в монастыре с 1895 года — тридцать семь лет. Пришла сюда ещё при Александре III. Пережила здесь русско-японскую войну, революцию, Гражданскую войну. Стала старухой в этих стенах. Её выселили в семьдесят восемь лет.

Агафья Петровна Ренева, 78 лет. Мать саткинского революционера Ренева, повешенного царским правительством. Горькая ирония судьбы: сын боролся с режимом и погиб, а мать — старуху-старообрядку — выселяла уже новая власть, ради которой, возможно, этот сын и отдал свою жизнь.

Фёдор Васильевич Воронов, 62 года. Один из немногих грамотных. До революции торговал съестными припасами. В 1932 году был привлечён по статье 58-10 (антисоветская агитация). Раскулачен. Но оставлен на свободе как нетрудоспособный. Человек, которого уже не за что было «раскулачивать» и не к чему было привлекать.

Григорий Пепеляев, 52 года, с женой Клавдией, 50 лет. Приехали из Сатки. Григорий когда-то был мастером на Саткинском заводе. До революции общался с эсерами, подвергался репрессиям за политическую деятельность. Потом — монастырь. Тихая гавань для человека, которого уже потрепала жизнь. Но именно Григорий был одним из тех, кто не согласился с изъятием имущества, писал жалобы во все инстанции и добился, что облисполком рекомендовал местным органам власти вернуть жалобщику «неправильно конфискованное имущество».

Женщин в монастыре было значительно больше, чем мужчин. Почти все они были малограмотными, многие — больными. Для них скит был не «идеологической структурой», а домом. Единственным домом.

Как это было: богослужение, прерванное штыками

Старожилы Меседы рассказывали об этом скупо, но картина вырисовывалась четкая. Вооруженные люди ворвались в месединский скит прямо во время богослужения. Представьте: деревянный молитвенный дом, запах ладана и воска, тихое пение, склоненные головы, мерцание лампад перед старинными иконами. И вдруг — грохот двери. Люди в форме. Крики. Команды. Всех — на выход.

Молельню опечатали. Дома описали. Скот увели. Продовольствие вывезли. Иконы сняли со стен. Книги сложили в стопки. Кресты сняли.

Все имущество — и хозяйственное, и духовное — было конфисковано и передано колхозам. Изъятые продукты пошли на снабжение сельских учителей, пенсионеров, семей красноармейцев. Людям, которые всю жизнь кормили себя сами, объяснили, что их капуста и овес теперь нужнее другим.

Жителей монастырей обязали покинуть скиты. Начальнику районного управления милиции было предписано проследить за выездом. Проследить. За отъездом семидесятивосьмилетних старух. За отъездом слепого пенсионера с двадцатирублевой пенсией. За отъездом малограмотной настоятельницы и ее сестер.

Женщина, которая не сдалась

И вот, пожалуй, самый удивительный поворот в этой истории.

Последняя настоятельница Покровско-Никольского монастыря, старица Агния — в миру Евдокия Карповна Хардина — после закрытия скита никуда далеко не уезжала. Она поселилась здесь же, в Меседе. И её дом стал тем, чем был монастырь, — центром местных старообрядцев. Кстати, в списках 33 выселенных из месединского монастыря есть Хардина Агафья Карпова, 25 лет. Возможно, это и была Агния.

Агния продолжала жить так, как жила всегда. Тихо, уверенно, несгибаемо. К ней приходили люди — помолиться, посоветоваться, просто побыть рядом с человеком, который помнит, как было раньше. Её дом в Меседе стоял десятилетиями — при Сталине, Хрущеве, Брежневе, Горбачеве. Евдокия Карповна Хардина — старица Агния — умерла в 1995 году.

Она пережила монастырь на шестьдесят три года. Она пережила советскую власть. Она дожила до того времени, когда о старообрядцах снова можно было говорить вслух.

Зачем нам сегодня это прошлое?

Мы так привыкли спешить, что редко смотрим под ноги. А ведь под нами не просто земля. Под нами — фундаменты, сложенные руками наших предков.

История старообрядцев Юрюзани, Меседы и Александровки — это не параграф из скучного учебника. Это история о наших людях. О тех, кто жил здесь до нас. Оглянитесь вокруг: их трудолюбие, характер, упорство и сила до сих пор живут в лицах современных жителей округа.

Камень, найденный на берегу реки, с надписью «1907 год» — это как письмо в бутылке, дошедшее до нас сквозь десятилетия. Оно напоминает: мы выросли не на пустом месте. До нас здесь любили, верили, страдали и надеялись.

Огромное спасибо Катав-Ивановскому архиву за то, что пожелтевшие страницы стали доступны всем. Низкий поклон краеведу Леониду Сурину, который сохранил эту историю, и тем, кто записал горькие воспоминания старожилов.

Дело за малым — за нами. Мы должны беречь эту историю родной земли.

В материале использованы статьи газеты «Авангард» Леонида Сурина, материалы архивного отдела Катав-Ивановского округа, статьи Александра Сысоева.