История из жизни
Ореол легендарной личности Астафьеву создали не только его художественные произведения. Вот, к примеру, одна из историй, рассказанная мне непосредственным участником ее (и «козлом отпущения») Эдуардом Владимировичем Бурмакиным, в ту пору кандидатом философских наук, писателем, членом Томского горкома КПСС.
В самом начале 80-х при Томском университете, где Бурмакин читал лекции по диалектическому материализму, решено было открыть народный университет культуры. В качестве «свадебного генерала», дабы придать происходящему солидность и вместе с тем народность, пригласили маститого писателя Астафьева. Персональную ответственность за мероприятие возложили, естественно, на Бурмакина.
Самолет прибыл утром, в аэропорту Астафьева встречал завотделом культуры обкома партии. Виктор Петрович прилетел один. Это позже, когда здоровье его серьезно пошатнулось, писателя везде сопровождала Мария Семеновна, супруга.
Дорога от аэропорта до города занимает минут сорок. Завотделом, расположившись с уважаемым гостем на заднем сиденье обкомовской «Волги», стал ненавязчиво делиться со своим спутником некоторыми проблемами партийного руководства. В самом деле, многотрудная это задача — втиснуть в прокрустово ложе идеологии развитого социализма пеструю культуру старинного университетского центра, Сибирских Афин, как называли Томск, четверть населения которого — студенты вузов и техникумов.
Утомленный перелетом, Астафьев слушал, рассеянно кивал. Но тут завотделом, с ухватками опытного докладчика обрисовав общую картину, взял быка за рога и повел речь о том, какую помощь мог бы оказать партийному руководству уважаемый писатель, если бы в своем выступлении остановился на том-то, том-то и том-то. Виктор Петрович набычился. Он не любил, когда его брали за рога и даже когда просто прикасались к ним. Однако завотделом не заметил этой перемены в настроении писателя и продолжал гнуть свое.
Астафьев не сказал ни да ни нет, но в гостиницу прибыл в раздражении. Время было обеденное, и Виктор Петрович для расслабухи принял коньячку в ресторане и в номер прихватил с собой кое-чего. Немного отдохнул с дороги, а потом набежали радушные томичи и увлекли за собой.
От гостеприимства томских писателей не так-то просто отделаться, мало кто уходил от них на своих ногах. Но в данном случае все помнили, что вечером у Виктора Петровича ответственное выступление. Да и сам он крепок на выпивку, неоднократно имел возможность убедиться в этом: сколько бы ни принял, походка тверда, голова ясная, хрипотца в голосе исчезает, и лишь на выдубленных скулах появляется чуть заметный коричневатый румянец, а в поведении — легкий кураж. В таком состоянии и прибыл Виктор Петрович на торжественное мероприятие.
В актовом зале госуниверситета — битком; в основном, конечно, студенчество. Астафьева здесь знали и почитали, перед этим он бывал в Томске и провел несколько выступлений по линии Бюро пропаганды художественной литературы. Сам же он свободно выступал перед любой аудиторией, и его раскованная, образная речь везде встречала живой отклик. Так было и в этот раз. Специально он почти никогда не готовился, полагался на свой дар импровизации. Впрочем, темы, предложенные ему на заднем сиденье черной «Волги», он все же затронул. Что поделаешь, жизнь есть жизнь, приходится соблюдать правила игры и не позволять себе так уж сильно зарываться. А может, вспомнив настырного завотделом, Виктор Петрович подумал: «Ладно, я на тебе все равно высплюсь».
Когда он закончил, посыпались вопросы, устные и в виде записочек. Томское студенчество всегда было политизировано, и вопросы так или иначе касались жизни страны и общества. Виктор Петрович отвечать не спешил. Устные вопросы записывал, бумажные — рассортировывал. А потом подошел к микрофону.
— Вопросы ваши, — сказал он, — в общем, группируются по трем направлениям. Вы просите назвать самого выдающегося политического деятеля современности, самого выдающегося ученого и самого выдающегося писателя. Отвечу так: выдающегося политического деятеля я не могу назвать ни у нас, ни за рубежом. Нет их просто…
Зал притих. Это было смелое заявление, очень смелое, чтоб не сказать дерзкое. Еще жив был Л. И. Брежнев, «выдающийся политический деятель нашей эпохи», «верный ленинец» и т. д.
— Насчет ученых, — сказал далее Виктор Петрович, — вопрос сложный. Они у нас есть и всегда были, во все времена, но мы их не знаем, все они сидят по «почтовым ящикам»…
В зале засмеялись и захлопали. Эти «ящики» имелись и в Томской области, и молодежи лестно было сознавать, что где-то неподалеку живут, трудятся и дышат одним с ними воздухом наши советские Резерфорды и Нильсы Боры.
— Что касается писателей, — продолжил Виктор Петрович, — то я могу назвать два имени. Это Габриэль Гарсиа Маркес и Александр Исаевич Солженицын…
У студиков поотвисли челюсти, а потом грянул шквал аплодисментов. Приветствовали человека, писателя, в чьей честности и гражданском мужестве никто не сомневался, и великолепные эти качества нашли сейчас еще одно подтверждение. Дело в том, что Солженицын в те годы считался злейшим врагом советской власти (он и сейчас им остался) и его имя запрещено было даже упоминать, тем более в таком контексте…
Потом были цветы, раздача автографов и все такое прочее. И не ждал писателя Астафьева у подъезда университета черный «воронок», и ночью он себе мирно посапывал на широкой кровати гостиничного «люкса». Зато бедному Эдуарду было не до сна. Около десяти вечера к нему домой позвонил секретарь горкома, которому уже «настучали», и пригласил завтра на бюро, где будет рассматриваться персональное дело одного чудака на букву «м», который не оправдал доверия партийного комитета и провалил порученное ему мероприятие. Эдуард глотал желатиновые капсулы с валерьянкой, сосал валидол и мучительно искал оправданий. В самом деле, что он мог поделать? Как и каким образом предугадать непредсказуемый ход мыслей знаменитого писателя? Затыкать ему рот? Силком стаскивать с трибуны? Слово не воробей, поймают — вылетишь…
И на самом деле чуть не вылетел Бурмакин из партии, никакие оправдания не были приняты. Выручили только лишь прежние заслуги, отделался «строгачом».
А вот у Виктора Петровича день выдался удачный. Его по собственной инициативе принял первый секретарь обкома Егор Кузьмич Лигачев. Астафьев шел на аудиенцию неохотно, уверенный в том, что «генерал-губернатор» станет пенять ему на вчерашнее выступление. Ничуть не бывало! Они поговорили о литературе, причем Егор Кузьмич выказал хорошее знание предмета, и Виктор Петрович постепенно расслабился.
Оказалось, что Лигачев читал многие вещи Астафьева и имел по поводу их собственное мнение. Потом Егор Кузьмич рассказал гостю о перспективах Томской области и здесь тоже продемонстрировал полную свою компетентность и широту кругозора. О вчерашнем инциденте не было сказано ни слова. Виктор Петрович вышел из кабинета в приподнятом настроении и, обычно сдержанный на похвалу, сказал позже в кругу томичей:
— Толковый мужик ваш первый. В экономике разбирается, в технике и зла не держит. Политический руководитель таким и должен быть. Теперь всегда буду к вам приезжать...
Но больше Астафьева в Томск не приглашали. Вскоре и Лигачев переехал в столицу, и в народе по этому поводу долго сокрушались: дескать, что у них там, в Москве, своих не нашлось? Человек столько сделал, а его раз — и сдернули с места!
Из очерка Евгения Городецкого «С печалью и гневом» Памяти В.П. Астафьева. Новосибирск, 2001.