Джозеф Шишкович | 5

Синяк на скуле уже начинает желтеть по краям, но всё ещё выглядит так, будто счастливый владелец этого лица обыкновенно бродит по подворотням в поисках выпивки, а не держит процветающий ювелирный магазин напротив ратуши… Потому что кто-то, кому давно стоило показаться врачу, не может держать кулаки при себе.

Шотландский виски мягко ложится на дно бокала. Пить по утрам — дурная привычка, но Берлин и его обитатели не щадят никого.

Звонит телефон. Разговаривать не хочется.

Но тонкие пальцы сжимают трубку.

— Йозеф? — знакомый голос, на этот раз дрожащий от волнения.

— Зигфрид, — вздыхает Йозеф, закуривая сигарету и глядя на бокал с золотистой манящей жидкостью. — Ты звонишь обвинять или извиняться?

Возможно, глупо ждать извинений от того, кто не может себе представить искренней дружбы между мужчиной и женщиной, но он ждёт… Почему-то всё ещё ждёт.

— Ханна родила, — решив не следовать ни одному из предложенных вариантов, Зигфрид вываливает на него главную новость. — Мальчика…

— Как она? — плевать на этого идиота, главное сейчас совсем другое.

— Не встаёт с кровати, но вроде не жалуется, — неловкое молчание повисает в воздухе, сигаретный дым обжигает лёгкие. — Малыш тоже… Почти не плачет.

С сердца будто падает камень. Ханна в порядке. Её сын — тоже. И это самое главное.

— Йозеф, — голос Зигфрида дрожит. — У него голубые глаза.

— Да что ты? — если бы яд мог капать с его губ, виски уже был бы отравлен. — Как же так?

— Кончай издеваться, я же…

— Ты дал мне в лицо, — кажется, кто-то нуждается в напоминании. — За то, чего я не делал.

— Йозеф, прошу тебя, — Зигфрид звучит до странности виновато. — Ханна хочет тебя видеть…

Стакан с виски замирает, не донесённый до рта, и отправляется обратно на стол. Сигарета отправляется в пепельницу. Сердце пропускает удар.

Он увидит их.

— Ты приедешь?..

— Уже выхожу, — Йозеф вешает трубку и, небрежно накинув пиджак, направляется к двери.

Новорождённый мальчик мирно спит, закутанный в одеяло, а его мать, уставшая, но счастливая, смотрит на Йозефа взглядом, полным божественного света. И тот не может не улыбаться ей.

— Клаус, значит, — тонкие пальцы легонько касаются нежных детских волос. — Это так… По-немецки.

— Зигфрид выбирал, — Ханна опускает глаза к сыну. — Он так на него похож…

— Веснушки твои, — он почти дотрагивается до детской щеки, но в последний момент убирает руку. — А ещё, кажется, характер…

— Кхм, — раздаётся за спиной. — Йозеф… Можно тебя?

Зигфрид стоит в дверях побитым котёнком и смотрит так жалобно, что его почти жаль. Почти. Плевать, в каких грехах он подозревает старого друга своей жены. Но сомневаться в ней самой?..

Когда они выходят в коридор, Йозеф облокачивается на стену и зажигает сигарету. Новоиспечённый отец смотрит на него буквально мгновение и отводит взгляд.

— Прости меня, — Зигфрид жуёт губы. — Я не должен был… Подозревать тебя… А бить тем более, — светлая голова опускается, так что глаз больше не видно. — Я слишком плохо о тебе думал…

— Обо мне можешь думать, что тебе угодно, — зубы чуть сжимаются, почти ломая сигарету. — Но ты подозревал свою жену, женщину с огромным сердцем, мать твоего сына… Как тебе живётся с этим?

— Она простила меня, — Зигфрид качает головой.

— Конечно… Потому что любит тебя, болван, — Йозеф касается пальцами его лба, заставляя поднять глаза. — Но меня любовь не слепит… Я вижу тебя насквозь.

Молчание нависает над двумя мужчинами, как тяжёлый полог. Оба смотрят вниз, зная, о чём думает другой. О великодушной женщине за дверью, в сердце которой есть место для них обоих.

И для нового маленького человека, который уже зависит от них всех.

— Я выгляжу жалко, да? — Зигфрид поднимает глаза.

— Бог не простит тебя, — Йозеф качает головой. — Пока ты сам не простишь себя.

— Это правда, — небесно-голубые глаза, которые так любит Ханна, смотрят на него почти с отчаянием. — Но ты… Ты простишь меня?

— Какой же ты… — хочется стукнуть этого придурка, но вместо этого тонкие пальцы касаются сильного плеча. — Я подумаю об этом… Если сделаешь меня крёстным.

— Крёстным? — Зигфрид удивлённо моргает. — Ты же еврей…

— Ханна тоже, — Йозеф ехидно улыбается. — Думаешь, Богу есть разница?

Клаус плачет, мокрый после погружения в священную воду, и никакие молитвы святых отцов не могут успокоить его. Йозеф, в соответствии с чужеродным обрядом, который он едва запомнил, берёт его на руки, как когда-то собственную дочь, и прикладывает палец к его губам. Мальчик удивлённо замолкает, глядя на него светлыми голубыми глазами своего отца.

— Всё хорошо, маленький, — шепчет он, наклоняясь ближе.

Маленькие детские пальцы обхватывают его собственный и держат крепко, будто от этого зависит его жизнь. И Йозеф чувствует, как сердце пропускает ещё один удар.

Клаус смотрит на него своими волшебными небесными глазами, и всё вокруг исчезает — и церковь, и хор, и даже Ханна, что с трудом впихнула свою рыжую гриву в приличный немецкий платок. Ничего больше не имеет значения.

— Всё будет хорошо, — повторяет он, игнорируя всё вокруг. — Я… Всегда буду рядом, Клаус, — мальчик смотрит на него, будто на самом деле понимает смысл сказанных слов. — Буду вести тебя, обегать и любить… Ибо Бог любит всех детей своих.

— Аминь, — отвечают ему множественные голоса вокруг. — Аминь.

Но Йозеф не слышит их. Всё, что он слышит — это маленькое сердце, отбивающее ритм под его рукой.