ДИАЛОГ О ТЕАТРЕ С АЛЕКСАНДРОМ ДОМОГАРОВЫМ
За свою 40-летнюю карьеру артист дал огромное количество интервью на самые разные темы. Из этих разговоров с Александром Юрьевичем мы постарались собрать диалог артиста о театре, о его волшебной силе искусства...
И в театре, и в кино Вы создали много замечательных образов, а что вам всё-таки ближе?
Это две совершенно разные профессии. Театр сиюсекунден. а кино – искусство режиссера и ножниц. Считаю, что главное – театр, потому что это очень хорошая школа для любого актера, каким бы ты ни был профессионалом. Переиграв массу ролей в кино, на театральной репетиции ты вновь становишься тем же студентом первого курса. Вроде ведь всё умеешь, а вдруг понимаешь – ничего! Да, ты читал пьесу, но когда начинаешь работать, вникать в материал, осознаешь, как мало ты знаешь. Начинаешь докапываться: Чехов, Тургенев, Достоевский, Шекспир, – у тебя уже создается какой-то мирок, в который входишь всё глубже и глубже, потихонечку встаешь на ноги. И вот уже вырисовывается спектакль, и ты думаешь: «О! Здорово!», но на втором прогоне снова вдруг всё рушится, и понимаешь, что ты полная бездарность, поскольку ничего не выходит. Этот момент чрезвычайно важен для артиста – опять вернуться к актерской школе, к истокам. А потом, когда снова всё пошло, ты расправил крылышки, снова обрел силу – пожалуйста, снимайся в кино. Это замечательно! Но каждое возвращение на сцену – всё заново.
Александр, как бы Вы для себя определили, что для Вас значит театр?
Театр - это театр. Там выходит живой артист и должен два с лишним часа как-то держать публику. Спектакль, как вино, которое должно настояться, то есть отыграться энное количество десятков раз, чтобы он пошел.
Александр, Вам по душе афоризм: «Вся наша жизнь – игра»?
Смотря как это понимать. С точки зрения продления детства актёру такая жизнь-игра необходима как воздух, ведь, когда он становится слишком серьёзен, то умирает как артист. Актёры – это ж фигляры, клоуны! Если посмотреть отстранённо, то мы занимаемся на сцене бог знает чем. Поэтому сущность профессии такова, что в неё нужно верить безоглядно.
Нет опасности заиграться?
Есть. И тут спасает система масок. Одну снял, другую надел. Хотя, с каждой снятой маской на тебе остается некоторое количество клея, а иногда и вовсе рубцы на сердце. А вот в жизни ты не играешь. И как не страшно себе в этом признаваться, чем больше она тебя бьёт, чем больше душевных испытаний выпадает, тем разнообразней твоя актёрская палитра. Поверьте, на мою долю пришлось немало драм. И я не понаслышке знаю, что такое боль. Родителей потерял. Личные трагедии пережил. С непоправимым столкнулся. И свой жизненный багаж, свои страдания, переживания, чувства – все это актёр приносит на сцену.
Насколько важен театральному актёру опыт в кино и на телевидении?
Всегда говорю, что кино и телевидение приносят огромную пользу не только самому актёру, который снимается в кино и на телевидении, но и драматическому театру, в котором он служит.
Объясняется это просто: популярность, которую актёр зарабатывает на телевидении или в кинотеатре, равноценно распространяется на его театральные роли, т.е. на спектакли, в которых актёр занят. Зритель, посмотревший телевизионный фильм или полнометражный фильм в кинотеатре, идёт посмотреть на полюбившегося ему актёра на сцене. Поэтому существует естественный приток театральных зрителей, которые приходят в театр, чтобы увидеть артиста, которого они видели по телевизору или в кинотеатре, «вживую». И если ты соответствуешь тому уровню хорошей работы, который продемонстрировал на телевидении или в кино, и, особенно, если ещё что-то добавляешь к этому «на театре», то честь тебе и хвала!
Что вы ощущаете, когда на вас приходят посмотреть как на "человека из ящика" – словно в зверинце?
Это характерно для нечитающего поколения. Здесь можно только развести руками. Увы, это компьютерная молодежь. Сейчас в театр приходит все меньше людей, которые знают, в чем смысл «Трех сестёр» или «Вишнёвого сада». Не скрою, бывает, что ты начинаешь ощущать себя как в зверинце.
Отчаиваетесь в такие моменты?
Пытаюсь нести в массы высокое, разумное, светлое.
А какая из Ваших ролей, сыгранных в театре или кино, оставила наиболее значимый след в Вашей жизни?
Никогда не отвечаю на этот вопрос: все сыгранные мною роли – это дети! Это рожденные мною дети! Иногда легко, иногда очень сложно, иногда больно, иногда счастливо… Но они рождены мною, поэтому анализировать их – глупо. Самый строгий судья для этих детей – артист Домогаров! Как бы ни судили мою работу посторонние люди, только я знаю, что получилось, что нет! А лучшего и более строгого судьи, поверьте, не может быть!
Есть ли в театре роли, которые вам очень хочется сыграть?
Такая постановка вопроса — всегда самообман. Ты себя проецируешь на какие-то роли, но совершенно не факт, что это твои роли. Совсем не факт. Можно говорить себе: «Я – Гамлет». А ты не Гамлет, ты, например, Клавдий.
Никогда в жизни не думал, что буду играть Жоржа Дюруа («Милый друг» Мопассана), мне даже в голову такое не приходило, не любил этот роман.
Никогда не думал, что я буду играть Вацлава Нижинского: я и Нижинский — две вещи несовместные. Но когда мы взялись за эту историю, стало понятно, что это будет бомба. Она и случилась.
На спектакль «Нижинский, сумасшедший Божий клоун»Андрея Житинкина попасть было невозможно, шел он долго, билетов не было, зал забит. Зрители сидели тихо, потому что это было тяжелое зрелище, особенно второй акт, когда показывали один день в больнице, после инсулинового шока. Это страшная история художника, любую фамилию можно сюда поставить — Высоцкий, Даль — художника, который взлетает, становится богом, ангелом, и с этой высоты падает на землю — и от него остается песок, пыль.
Но для зрителей ваше амплуа — это герой-любовник.
Было такое амплуа. Лет 20 назад.
Вы же сами сказали, что чувствуете себя на 30, значит, будем ориентироваться на этот возраст. Вы внутри себя каким видите?
Я специально сказал: «Амплуа героя-любовника было когда-то, а не есть». Вам не интересно, почему Домогаров меняет себя и лепит себе нос, играет Сирано де Бержерака? Маленького ущербного человека. Дело-то ведь не в носе. Почему Домогаров себя ломает и перевоплощается в Нижинского? Почему он надевает парик и играет дьявола?
Дело, значит, не во внешности, иногда хочется от нее уйти, в кино это не всегда получается, а в театре это все возможно. В театре с собой можно экспериментировать, там можно снять с себя шелуху: сначала мелким рубанком, потом еще мельче, потом шкурочкой зачистить, чтобы никаких заноз не было. Но эта шелуха должна сняться. Жизненная шелуха
Театральные деятели любят ссылаться на формулировку Эфроса «Репетиция – любовь моя». Для вас, наверное, это тоже любовь?
Не могу полностью согласиться с Эфросом, хотя, безусловно, это всегда интереснейший процесс, особенно после определенного количества времени. Но каждый раз вначале с актёром, с его организмом происходит какая-то странная метаморфоза. Начинают отказывать все твои части тела! Руки и ноги тебя не слушаются. Начинаются бесконечные пробы, актёрские поиски. Повторю, это страшное ощущение, когда ты не знаешь, как сделать любое движение, когда твоё тело тебе не принадлежит. Но в то же время ты понимаешь, что так и должно быть – твой организм сопротивляется каждой своей клеткой, потому что ему предстоит двигаться и жить иначе, ты должен вжиться в образ другого человека, стать им.И если ты находишься «в материале», у тебя этот процесс поиска не прекращается. И неважно, утро, день или ночь. В пять утра ты просыпаешься и начинаешь думать-думать-думать, и тебе кажется, что ты что-то понял. Но приходишь на репетицию и понимаешь, что ты снова ничего не можешь сделать, что всё совсем не так, как тебе казалось в пять часов утра…
Но это время, наверное, и самое дорогое. Этот так называемый застольный период, который иногда режиссеры почему-то пропускают, он очень важен. Это – период накопления, когда ты читаешь, думаешь, пробуешь...
Даже если ты - звезда?
Конечно, смотря, как ты взошел. Если взлетел при нынешних технологиях или на нынешнем телевидении, то это может быть очень легко. Вроде бы карта выпала, и ты снялся, и – взлетел. Но на чем ты держаться будешь? На каких столпах ты будешь стоять? Все равно ты будешь стоять на своей «школе» и будешь зависеть от тех режиссеров, которые придут в театр. И ты вернешься к состоянию белого листа… Я за это ненавижу репетиции и за это их люблю. Какое невозможное ощущение, когда ты понимаешь, что ты 30 лет в профессии, но нужно снова заставить себя сделать этот первый шаг по сцене! Это очень тяжело, потому что ты заставляешь свой организм работать, ты его превращаешь в другого человека. И это не кино, это – театр, за два часа твоего пребывания на сцене тебе должны поверить, что это твоя боль, что это твои слезы…
Нужна огромная энергия, чтобы сыграть человека, который способен обаять всех. Как вы это делаете? Где берете силы?
Мне тяжело. Не могу сказать, что мой организм сопротивляется, но в театр я приезжаю за три часа до спектакля. Не могу прийти за час и сказать, что я готов. Так не получается, надо прийти раньше. И не скрою, что я с утра повторяю буквы и сам с собой репетирую, меня в этот день трогать не надо и лучше ко мне вообще не подходить.
Редко бывает, чтобы классический текст звучал со сцены так, как он звучит у вас: громко, четко и со смыслом.
Спасибо, мне приятно это слышать. Но вы знаете, в Театральном училище имени Щепкина к сценической речи было особое внимание. И вы меня простите, но мне кажется, что нас учили несколько по-другому.
Знаменитая школа Малого театра?
Не в школах дело, есть замечательная Школа-студия МХАТ, Театральное училище имени Щукина. Дело в людях, педагогах. И в отношении к делу.
Если ты хочешь, чтобы твоя фамилия была в титрах очередного сериала, это одна история. А если хочешь идти дальше — другая.
Не могу сказать, что со студенческой скамьи относился к профессии так, как сейчас. На четвертом курсе «гений» был. Через полгода вся эта мишура отвалилась, потому что я увидел великих. Мне повезло застать Михаила Ивановича Царева, Елену Николаевну Гоголеву, быть слугой в «Детях Ванюшина», где они играли. А потом я пошел в армию, служил в Театре Советской Армии и смотрел, как репетируют мои ровесники, но уже артисты – Меньшиков, Балуев, Ташков. Я прошел школу репетиций с Ниной Афанасьевной Сазоновой, Владимиром Михайловичем Зельдиным. Я видел, как репетирует Олег Иванович Борисов. И все, какой после этого ты гений, ты никто, ты пыль. Если ты это понимаешь и ставишь себе задачу хотя бы понять, что ты делаешь здесь, зачем пришел в эту гримёрную, для чего выходишь на сцену, из тебя что-то может получиться.
Вы вживаетесь в роль, а что потом? Вы умеете разделять или она с вами остается? И как вы с этим потом живете?
Много раз об этом говорил. Вот маска, ты ее клеишь, потом снимаешь, потом опять клеишь и снова снимаешь. Но ты не можешь отмыться до конца, клей остается. И от всех персонажей в тебе что-то остается, как бы ты ни сопротивлялся. Когда с тобой что-то происходит, ты проводишь параллель и говоришь себе: да, похожая ситуация.
За что Вы любите актёрскую профессию?
Вот за что люблю актёрскую профессию: падает на тебя такая роль, и ты столько читаешь, сколько в жизни бы не прочел. Тебе даже в голову бы не пришло искать такой материал. Знаешь, что был такой Ричард III, кровавый. Или Макбет. И все. Но начинаешь читать — и зачитываешься, и внутри себя собираешь образ. А уж как это потом выражается на сцене или на экране… одному Богу известно.
В процентном соотношении, как ваши герои фильмов, сценические персонажи ложатся на ваше внутреннее «Я»? Попытайтесь сформулировать, потому что очень сильно нравятся ваши глаза людям.
Глаза - это внутренность души. То, что человек ощущает, то, что переживает и пережил, как на линиях его рук, так и в глазах.
А морщинки вокруг глаз?
Морщинки - это украшение мужчины. Чем больше морщинок, тем больше линий жизни, тем больше прожито, тем больше понятно, тем больше становишься мужиком.
Вам приятны комплементы?
Да, когда они искренние, и это сразу слышно. В театре на спектакле сидит 1200 человек. Мы, артисты, стараемся увлечь их, и бывает, что не слышно ни звука, зал замирает. Финал проходит под абсолютную тишину. Слышно даже, как бутафорские листья падают и шуршат, настолько тихо в зале. Главное, что зрителей пробрало и они поняли, что такое любовь...
Вы любите цветы?
Я не скрываю этого, я люблю цветы. Это та благодарность, которая нужна артисту. И когда тебе дарят цветы 12-13-летние девочки, которые мало что понимают в каких-то отношениях, но их что-то трогает, когда они приносят тебе три гвоздички или одну розочку, купленные на деньги родителей, - это дорогого стоит.
У вас не было никогда амбиций стать худруком какого-нибудь московского театра? Попросить власти или создать свой театр?
У меня не было таких амбиций. Создавать свой театр не хочу, потому что это конец профессии актёрской. Надо все бросить и заниматься этим. Очень редко бывает, чтобы хороший артист стал хорошим режиссёром. А заниматься администрацией театра или какого-то своего центра я не готов. Есть масса вопросов организационного, творческого порядка, а просто написать свою фамилию на двери и ходить с короной на голове, что я худрук чего-то, мне не интересно.