«Великая фальшивка февраля» №3. Ситуация в Петрограде.
Левые о феврале
Делала революцию второсортная русская интеллигенция. Ф. Достоевский, Д. Менделеев, И. Павлов, русские люди первого сорта – при их критическом отношении к отдельным частям русской жизни – революции не хотели и не делали. Революцию делали писатели второго сорта – вроде Горького, историки третьего сорта – вроде Милюкова, адвокаты четвёртого сорта – вроде Керенского. Делала революцию почти безымянная масса русской гуманитарной профессуры, которая с сотен университетских кафедр вдалбливала русскому сознанию мысль о том, что с научной точки зрения революция неизбежна, желательна и спасительна. Подпольная деятельность революционных партий опиралась на этот массив почти безымянных профессоров. Жаль, что на Красной Площади, рядом с мавзолеем Ильича не стоит памятник «неизвестному профессору». Без массовой поддержки этой профессуры – революция не имела бы общественной опоры. Без поддержки придворных кругов она не имела бы шансов. На поддержку придворных и военных кругов наша революция не рассчитывала – поэтому Февраль свалился ей как манна небесная в пустыне.
М. Палеолог подытоживает: «В 1917 году русские социалисты испытали такую же неожиданность, как французские республиканцы в 1848 году. В Париже 12 марта 1920 года А. Керенский сказал, что его политические друзья собрались у него 10 марта (26 февраля) 1917 года и единогласно решили, что революция в России невозможна. Через два дня после этого царизм был свергнут». Об этом же собрании сообщает и С. Ольденбург: «Собравшиеся на квартире Керенского представители крайних левых групп заключили, что «правительство победило»».
…Но в тот же день, 26-го – произошло серьёзное событие: «4-я рота запасного батальона Павловского полка (1500 человек) неожиданно открыла беспорядочный огонь по войскам, разгонявшим толпу. (М. Палеолог подчёркивает, что агитация верхов шла именно в Павловском полку. – И. С.). Были спешно вызваны несколько рот соседних полков… Прибыл командир полка и полковой священник, чтобы урезонить солдат. Те ушли обратно в казармы и сдали оружие. 19 зачинщиков арестовали и отвели в Петропавловскую крепость…» (С. Ольденбург).
До этого – 25 февраля – Государь Император телеграфировал ген. Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны». На эту телеграмму утром 26 февраля Хабалов ответил, что «в столице наблюдается успокоение».
«На другой день после отречения Государя М. Палеолог спросил Горького и Чхеидзе: «Значит, эта революция была внезапной (spontanée)? – Да, совершенно внезапной».
Эту внезапность А. Керенский в своей книге передаёт так: «Вечером 26 февраля (после провала восстания Павловского полка. – И. С.) у меня собралось информационное бюро социалистических партий. Представитель большевиков Юренев заявил, что нет и не будет никакой революции, что движение в войсках сходит на нет, что нужно готовиться к долгому периоду реакции».
Зензинов писал 25 марта 1917 года: «Революция ударила как гром с ясного неба и застала врасплох не только правительство и Думу, но и существующие общественные организации». Левый эсер Мстиславский писал ещё красочнее: «Революция застала нас, тогдашних партийных людей, как евангельских неразумных дев – спящими». С. Мельгунов суммирует всё это в «Независимой мысли» так: «Несомненно, что до первого официального дня революции никто не думал о близкой возможности революции».
Все историки сходятся на одном пункте: начало революции было положено справа, а не слева. О заговоре «империалистической буржуазии и генералитета» левые знать не могли и не знали. А именно этот заговор был началом революции. Потом, в марте, апреле и т. д., революция двинулась вперёд по путям «углубления», точно повторяя ход французской революции. М. Палеолог, посол страны с большим опытом в революциях, всё время проводит параллели между 1789 и 1848 гг. во Франции и 1917 годом в России. Параллели получаются действительно потрясающими.
При наличии здорового правящего слоя ничего не вышло бы ни из заговора, ни из Февраля, ни из Октября. Мемуаристы и историки упускают из виду основную нить событий: борьбу против Монарха справа и слева, которая велась революцией и реакцией. 1917 год невероятно остро повторил историю П. А. Столыпина. П. А. Столыпин был исключительным человеком, но он обессилел в борьбе и с реакцией и с революцией. Вскрытие его тела показало изношенность сердца в её роковой форме. 26 февраля 1917 года Государь Император пишет Государыне: «Старое сердце дало себя знать. Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, и мой лоб покрылся потом».
Убийство П. А. Столыпина не расследовано до сих пор. Люди забыли поставить самый простой вопрос. Д. Богров, убийца П. А. Столыпина, был тем, что на официальном языке называлось «осведомителем», на языке общественности – «провокатором», на сегодняшнем языке – «сексотом». Такие люди необходимы всякой полиции мира. Это всегда подозрительные люди. Их можно и их нужно утилизировать для информации. Но почему Д. Богрова допустили к охране и П. А. Столыпина, и Государя Императора? Не нашлось более надёжных людей, чем этот осведомитель, провокатор и сексот? Или – при убийстве Царя-Освободителя: как могли люди допустить семь покушений со стороны изуверов? Весь аппарат Империи не смог справиться с десятком человек? Не могли? Не хотели. Не считали очень уж необходимым. А может быть, и участие принимали?
Многих подробностей мы не знаем и, вероятно, не узнаем никогда, но основное ясно: в 1916 году был заговор, и организаторы его были, или казались себе, чрезвычайно дальновидными. Первым шагом к реализации этого заговора было превращение Петрограда в пороховой погреб.
Пороховой погреб
В августе 1916 года меня призвали в армию и зачислили рядовым в лейб-гвардию Кексгольмского полка. Я организовывал спортивные занятия для учебной команды и солдатской массы.
Это был маршевый батальон в составе трёх тысяч человек. Из них – небольшой процент молодёжи, остальные – белобилетники, ратники ополчения второго разряда, выписанные после ранения из госпиталей – последние людские резервы России, которые командование мобилизовало совершенно бессмысленно. Особое Совещание по Обороне не раз протестовало против этих последних мобилизаций: в стране давно уже не хватало рабочих рук, а вооружения не хватало и для существующей армии.
Обстановка житья была нарочито убийственной: казармы были переполнены – нары в три этажа. Делать было нечего: на Сенатской площади и на Конно-Гвардейском бульваре было нельзя производить военного обучения. Людей кормили на убой – такого борща, как в Кексгольмском полку, я никогда больше не едал.
Национальный состав был очень пёстрым – значительная часть батальона состояла из этнографически неопределённого элемента, который в просторечии назывался «чухной». Настроение этой массы не было революционным, но оно было подавленным и раздражённым. Фронт ужасал людей: «Мы не против войны, да только немец воюет машинами, а мы – голыми руками», «И чего это начальство смотрело». Обстановку на фронте хорошо знали из рассказов раненых. Эти рассказы соответствовали описанию ген. Н. Головина:
«Германская армия придвигала свои передовые части к русским окопам… Затем она подтягивала тяжёлую артиллерию и занимала позиции за пределами досягаемости русской полевой артиллерии, и тяжёлые орудия начинали осыпать русские окопы градом снарядов, пока ничего не оставалось ни от окопов, ни от их защитников…»
В 1916 году раненые рассказывали то же самое, что в эмиграции писал ген. Н. Головин, и даже не преувеличивали. Роль беззащитной жертвы не улыбалась никому, тем более что в основном батальон состоял из «бородачей», отцов семейства, у которых дома не оставалось уже никаких работников.
«Быт» этих бородачей был организован убийственно. Людей почти не выпускали из казарм, а если и выпускали, то им запретили посещать кино и театр, чайные и кафе, и даже ездить в трамвае. Я единственный раз появился на улице в солдатской форме и поехал в трамвае, и меня, раба Божьего, снял патруль, несмотря на то, что у меня было разрешение комендатуры на езду в трамвае. Зачем было нужно это запрещение – я до сих пор не знаю. Меня, в числе сотен нелегальных пассажиров, заперли в какой-то двор, откуда я немедленно сбежал.
Итак: 200-300 тысяч последних резервов России, скученных хуже, чем в концлагере, и обречённых на безделье и… пропаганду.
Пропаганда велась с трибуны Государственной Думы. И велась не столько левыми, сколько правыми. Речи Керенского не производили никакого впечатления – на то он и социалист. Речи социалистов не производили на массу никакого впечатления: «ну, это мы слышали сто раз». Но когда с революционными речами выступают монархисты, то впечатление получается убийственное: «Ну, если уж и Пуришкевич так говорит, значит наше дело совсем дрянь».
200-300 тысяч «бородачей»: позади у них – неубранные хлеба, впереди – беззащитный фронт против немецкой мясорубки, сейчас – теснота, тоска, обильное питание и слухи, слухи, слухи… Царица. Распутин. Штюрмер. Тёмные силы. Шпионаж. Предательство. Неспособность. В конце октября история дала «первый звонок»: на Выборгской стороне, на автомобильном заводе Рено вспыхнули рабочие беспорядки и гвардия стреляла в полицию. «Гвардию» неохотно обезоружили казачьи части. 150 человек расстреляли: на Шипке всё снова стало спокойно.
…Цензура имеет смысл только тогда, когда она организована тотально, как у Гитлера или Сталина. В противном случае она оказывается бессмысленной: белые полосы в газетах компенсировались гектографированными изданиями, на которые, по цензурным правилам, нельзя было отвечать публично. Потом цензуре пришла в голову гениальная идея: запретить и белые полосы. Вместо них в газетах появились выцарапанные в стереотипе строчки. О беспорядках на Выборгской стороне ничего не публиковали, но были прокламации, слухи и выцарапанные строчки:
«Вчера на Выборгской стороне…» и дальше шла выцарапанная строчка. Что случилось? Как случилось? Ответ давала нелегальная печать или обывательские слухи. Опровергать этот ответ было нельзя, ибо, по мнению гениальной военной цензуры, раз она выкинула информацию о событии, то об этом событии никто не знал. И если военный цензор выкинул из газеты сообщение о «беспорядках», значит, ни Россия, ни немцы ничего знать не будут. Но немцы обо всём знали точно, а Россия была переполнена слухами, раздувавшимися до полного безобразия.
Слухи проникали и в казармы Кексгольмского полка. В этих казармах были и революционные агитаторы. Лично я не отмечал их присутствия – при мне они пропаганды не вели. Но влияние этой пропаганды чувствовалось из вопросов, которые ставили солдаты: и о беспорядках на Выборгской стороне, и о «распутинском влиянии», и о генеральской измене, и о том, что Царица «всё-таки немка, вот нам – Россию жалко, а ей, может быть, жалко Германию…»
Моим командиром был барон Тизенгаузен. Это был атлетически сложенный человек, выдержанный и толковый. Он сумел установить прекрасные отношения с солдатской массой, и Кексгольмский полк революционной активности не проявил. Но атмосфера была убийственной. Я пошёл к барону Тизенгаузену и сказал: «Так что же это такое – пороховой погреб?» – «Совершенно верно: пороховой погреб. И кто-то подвозит всё новый и новый порох. Нас – шесть офицеров на три тысячи солдат, старых унтер-офицеров почти нет – сидим и ждём катастрофы».
Барон Тизенгаузен докладывал об этом по служебной линии: не получилось ничего. Пытался действовать по «светской» линии – тот же результат. Барон Тизенгаузен посоветовал мне пустить в ход «нововременскую» линию. Я попробовал. Доложил М. А. и Б. А. Сувориным о положении дел и о моём разговоре с бар. Тизенгаузеном. Всё это братья Суворины знали и без меня, но я был живым свидетелем, непосредственным очевидцем, а мои репортёрские способности ценились высоко. М. А. и Б. А. Суворины к кому-то ездили, с кем-то говорили – во всяком случае, с Военным Министерством и генералом Хабаловым. Ничего не вышло. М. А. о результатах не говорил почти ничего, а Б. А. выражался крайне нелитературно.
М. Палеолог в записи от 5 ноября 1916 г. повествует о разговоре с генералом В. – фамилии он не называет. Ген. В. говорил французскому послу: «Петроградский гарнизон ненадёжен… Неделю назад было восстание на Выборгской стороне… Но я не вижу намерения вывести этот гарнизон из Петрограда и заменить его надёжными частями. Уже давно нужно было расчистить петроградский гарнизон… В нём по меньшей мере 170 000. Они не обучаются, у них плохое командование, они скучают, и они разлагаются… Это – готовые кадры для анархии… Нужно было бы оставить в Петрограде тысяч сорок из лучшего элемента гвардии и тысяч двадцать казаков. При такой элите можно было бы справиться с любыми событиями. А если нет…»
«Его губы дрожали, – продолжает М. Палеолог. – Я дружески просил его продолжать. Он продолжал: «Если Господь Бог не спасёт нас от революции, то эту революцию сделает не народ, а армия»».
Ген. В. был не совсем прав: не «народ» сделал революцию, но и «армия» была ни при чём: петроградский гарнизон армией не был. Несколько спорен вопрос, были ли армией те генералы, которые устраивали из столицы Империи пороховой погреб?
Приблизительно в то же время Государь Император сместил с должности ген. Безобразова за безобразные потери в боях у Ковеля и Владимира-Волынского. Ген. Б. Хольмстон писал в «Суворовце» о том, как гвардию бессмысленно губили на Стоходе. Для бессмысленных потерь – гвардия была, для охраны Монархии и, следовательно, России – её не было. Информация об этих боях и о смещении ген. Безобразова в прессе не появилась – всё та же военная цензура. Но разумеется, об этом знал «весь Петроград» и все казармы. Информационные ходы были очень просты: германская разведка и пропаганда. Были и иные ходы, но в казармы попадала главным образом германская пропаганда: «Вот-де ваши генералы продались немцам и шлют вас на верный убой». По моим наблюдениям германская информация имела неожиданный результат: престиж Государя Императора, который и до того в солдатской массе находился вне сомнений, поднялся на небывалую высоту. Правда, с комментариями: «Вот только Царь и заботится о нас и о России…» Комментарии о генералах приводить не стоит.
«Ветераны»
«Ветераны» Русско-японской войны считали, что «начальство» не годится никуда, – даже по сравнению с японцами, – а что уж там говорить о немцах. «Ветераны» были правы. И если политическим соображениям ген. В. Ипатьева не стоит верить, то его профессиональные наблюдения интереса не лишены. В своей книге он пишет о том, как его, молодого офицера после выпуска из Михайловского артиллерийского училища, выпустили в артиллерийскую бригаду в Серпухове.
«Усовершенствованиями, которые разрабатывала наука для повышения боевой способности артиллерии, наши офицеры не интересовались, и о них никто не знал… Командир моей батареи не знал правила стрельбы… С командирами других батарей выходили анекдоты, и нам, молодым офицерам, было совестно перед солдатами за незнание ими артиллерийского дела… В таком состоянии наша полевая артиллерия оставалась до Русско-японской войны… Полное незнание тактических приёмов вело к тому, что наша артиллерия была бессильна бороться против японской, которая быстро приводила её к молчанию».
Профессиональные отзывы ген. Ипатьева о высшем командовании армией убийственны, и они соответствуют действительности. Он пишет о его «невежестве», о «полной несостоятельности», о «неспособности командовать армией», об «ошибках, за которые офицера бы немедленно исключили из военной академии»…
Это пишет генерал и профессор, наблюдавший события сверху. «Ветераны» наблюдали их снизу. В. Ипатьев мирно получал свои ордена, солдатская масса платила своей кровью. В. Ипатьев констатирует «невежество» высшего командования, солдатская масса ощущала это невежество на своих костях. Выводы были приблизительно одинаковы: «Начальство и нас, и Россию погубит». Это не было революционным настроением. Даже петроградский пролетариат не стоял за «долой самодержавие», но вся страна была единодушна: «начальство пора менять, – как сказал мне один из «бородачей», – и чего это Царь смотрит, давно в шею пора это начальство гнать».
Мнение о начальстве было всеобщим – в особенности о военном начальстве. И военный министр Редигер, и редакция «Нового времени», и солдатская масса – о левых я уже не говорю, – все придерживались одного мнения. Того же мнения, если верить ген. Мосолову, придерживался и Государь Император. В редакции «Нового времени» была туманная информация о том, что Государь Император планировал – после окончания войны – полностью реорганизацовать военный и административный аппарат страны. Но об этом никто ничего конкретного не знал – были только слухи. Но, может быть, эти слухи тоже послужили толчком к дворцовому перевороту? Одно из «трагических противоречий русской жизни» заключалось в том, что «начальство» устарело до неприличия, а заменить его было ещё некем. Это — основной фактор наших военных неудач и наших революций.