«Россия в концлагере», № 34. «Перековка».

В здании культурно-просветительного отдела две комнаты занимала редакция газеты «Перековка». Газета выходила три раза в неделю и состояла из двух страниц формата меньше половины полосы парижских эмигрантских газет. Штат редакции состоял из 16-ти полуграмотных лоботрясов, хотя с этой работой мог справиться один человек. При появлении в редакции постороннего человека эти лоботрясы встречали гостя недружелюбными взглядами. В дни, когда Маркович пытался устроить меня в свою редакцию, он говорил с «инструктором» центрального издания «Перековки» Смирновым. К предложению Марковича он отнёсся с холодным высокомерием.

— Нам роли не играет, где он там на воле работал. А с такими статьями мы его в редакцию пущать не можем.

Я не удержался и спросил Смирнова, где это он на воле учился русскому языку; для журналиста русский язык не бесполезен. От Смирнова излились потоки презрения и холода.

— Не у вас учился.

Увы, кое-чему поучиться у меня Смирнову пришлось.

В Медвежьей Горе я в «Перековку» не заходил вовсе, в первое время ввиду безнадёжности устройства там, а в динамовские времена ввиду ненадобности. Однако, Радецкий заказал мне статью о динамовской физкультуре, чтобы поместить её в «Перековку». Зная, что Радецкий в газетном деле не смыслит ни уха, ни рыла, я для издевательства подсчитал число строк в «Перековке» и написал статью, чтобы она заняла весь номер целиком. Статью написал хорошо, иначе бы Радецкий не поставил на ней жирной краской надписи:

«Ред. газ. Пер. Поместить немедленно целиком».

«Целиком» подсказал я. «Я редакционную работу знаю. Парни в «Перековке» не больно грамотные, исковеркают до полной неузнаваемости».

С этой статьёй, резолюцией и запасами ехидства на душе я пришёл в редакцию «Перековки». Смирнов уже оказался её редактором.

— Ах, это вы! Да я вас где-то видал. Вы, кажется, заключённый.

Что я был заключённым, было видно по всему моему облику. Что Смирнов помнил меня, я не сомневался.

— Да, да, — подтвердил Смирнов, хотя я не успел произнести ни слова. — Так что для вас угодно?

Я молча подвинул себе стул, неспешно уселся на него, неспешно вытаскивал из карманов бумажное барахло и поглядывал, как этот дядя реагирует на моё поведение.

— Ну-с, так в чём дело, молодой человек?

Я был минимум лет на десять старше его, но я не ответил ничего и продолжал медленно перебирать бумажки. Только мельком бросил на «главного редактора» «Перековки» предупреждающий взгляд. Взгляд оказал своё влияние.

— Рукопись принесли?

Я достал рукопись и молча протянул её Смирнову. Смирнов сперва внимательно изучил резолюцию Радецкого и потом перелистал страницы. Страниц было семь, как раз на обе полосы «Перековки». На лице Смирнова выразилось профессиональное возмущение.

— Мы не можем запихивать весь номер одной статьёй.
— Дело не моё. Радецкий поэтому-то и написал «целиком», чтобы вы не вздумали её сокращать.

Смирнов вынул трубку изо рта и положил её на стол. Ещё раз перелистал страницы — как раз на цельный номер.

— Вы полагаете, что Радецкий не знает размеров «Перековки»? Словом, рукопись с резолюцией я вам передал, будьте добры — расписку в получении.
— Никаких расписок редакция не даёт.
— Знаю. А расписку-то всё-таки пожалуйте. Потому что если со статьёй выйдут недоразумения, так уговаривать вас о помещении её будет Радецкий. Я заниматься этим не собираюсь. Будьте добры расписку, что я вам передал статью и приказ. Иначе от вас расписку потребует третья часть.

Борода и очки Смирнова потеряли фотогеничный вид. Он молча написал расписку и протянул её мне. Расписка меня не удовлетворила: «Будьте добры написать, что вы получили статью с резолюцией». Смирнов посмотрел на меня зверем, но расписку переписал. Очередной номер «Перековки» вышел в идиотском виде — на весь номер одна статья и больше не влезло ни строчки; размер статьи я рассчитал точно. За этот номер Корзун аннулировал Смирнову полгода его «зачётов», которые он заработал перековками и доносами, но к Радецкому никто обратиться не посмел. Я же испытал некоторое моральное удовлетворение. После этого я не был в редакции «Перековки» недели три.

На другой день после слёта «лучших ударников», я поплёлся в «Перековку» сдавать ещё одну халтуру по физкультурной части, тоже с пометкой Радецкого. На этот раз Смирнов не делал американского вида и фотогеничностью от него не несло. В его взгляде укор и почтение.

— Заметочку принесли?

По уменьшительному «заметочка» можно было прочесть такую мысль: ну уж хватит, за Подпорожье отомстил, не подводи уж больше.

Мне стало противно и за себя. Не стоило подводить Смирнова. Не стоит его особенно и винить. Не будь революции, сидел бы он захолустным телеграфистом, носил бы сногсшибательные галстуки, соблазнял бы окрестных девиц гитарой и романсами и всю жизнь мечтал бы об аттестате зрелости и никогда этот аттестат так и не взял бы. А в лагере, после школы доносов и шпионажа, он, дурак, всерьёз принимает своё положение «главного редактора» центрального издания «Перековки», издания, которое никому не нужно и содержится по большевицкой привычке к вранью и доносам. Враньё никуда за пределы лагеря не выходило. Над заголовком была надпись «Не подлежит распространению за пределами лагеря». Для доносов существовала сеть «стукачей» третьего отдела, так что от «Перековки» толку не было никому.

Заметка оказалась короткой, строк в тридцать, и на лице Смирнова выразилось облегчение: подвохом не пахнет. К редакторскому столу подошёл лоботряс и спросил Смирнова:

— Ну, так что же мы с этими ударниками будем делать?
— Чёрт его знает. Придётся снять с номера и отложить.
— А в чём дело? — спросил я.

Смирнов посмотрел на меня недоверчиво. Я успокоил его: подводить его я не собираюсь.

— А вы, кажется, в московской печати работали.
— Было такое дело.
— Тут, понимаете, прямо хоть разорвись. Эти сволочные ударники, которых вчера в клубе чествовали, прямо со слёта ночью разграбили «Торгсин».
— Ага, понимаю. Словом, перековались.
— Абсолютно. Часть перепилась, их поймали. А другие захватили валюту и смылись. У нас ихние исповеди набраны, статьи, портреты и всё такое. Чёрт знает, пускать или не пускать. А спросить некого. Корзун уехал к Радецкому.

Я посмотрел на «главного редактора» не без удивления.

— Послушайте, а на воле вы где в печати работали?
— Н-ну, в провинции. — ответил он уклончиво.
— Простите, в порядке выдвиженчества?
— А вам какое дело? — обозлился Смирнов.
— Не видно марксистского подхода. Ведь ясно, что нужно пускать и портреты и статьи и исповеди. Если не пустите, вас Корзун и Успенский живьём съедят.
— Хорошенькое дело. А если пущу? Снова мне лишний срок припаяют.
— Давайте рассуждать. Речи этих ударников по радио передавались? В Москву в «Правду» и ТАСС телеграммы шли? О том, что эти люди перековались, знает весь мир. О том, что они сегодня ночью проворовались, даже в Медгоре знает несколько человек. Для вселенной эти дяди должны остаться святыми, блудными сынами, вернувшимися в отчий дом трудящихся СССР. Если вы не пустите их портретов, вы сорвёте целую политическую кампанию.

Главный редактор посмотрел на меня почтительно.
— А вы на воле не в «Правде» работали?
— В «Правде», — соврал я.
— Слушайте, хотите к нам на работу перейти?
Работа в «Перековке» меня не интересовала.
— Ну, во всяком случае, захаживайте. Мы вам гонорар заплатим.

И. Л. Солоневич