«Россия в концлагере», № 31. Великий комбинатор.

Радецкий принял нас в точно назначенный час. Крупный и грузный человек лет сорока пяти встретил нас дружественно и насмешливо: хотел де возобновить наше знакомство, не помните? Я не помню и проклинаю свою зрительную память.

— Ладно, я вам помогу. В 28 году вы строили спортивный парк в Ростове и по этому поводу ругались, с кем надо и с кем не надо, в том числе и со мною.
— Вспомнил! Вы были секретарём Северо-Кавказского крайисполкома.
— Верно, и председателем совета физкультуры. Парк этот вы спланировали великолепно, так что ругались не совсем зря. Кстати, парк-то мы забрали себе. «Динамо» всё же лучший хозяин, чем союз совторгслужащих.

Радецкий испытующе и иронически смотрит на меня: рассчитывал ли я, что строю парк для чекистов? Я не рассчитывал. Спортивные парки ростовский и харьковский были апофеозом моей спортивной деятельности. Я старался сильно и рисковал многим. Старался и рисковал, оказывается, для чекистов. Обидно. Но этой обиды показывать нельзя.

— Ну, что ж, — пожимаю я плечами. — Вопрос не в хозяине. Вы, я думаю, пускаете в этот парк всех трудящихся.

При слове «трудящихся» Радецкий иронически приподымает брови.

— Ну, это как сказать. Иных пускаем, иных нет. Итак, мы приглашаем вас в «Динамо» не из-за ваших прекрасных глаз. Мы знаем вас, как крупного работника по физкультуре и блестящего организатора. Таких работников у нас в ББК нет. Медовар — не специалист, Батюшков только инструктор. Мы ставим перед вами задачу: создать образцовое динамовское отделение. Осенью будут разыгрываться динамовские первенства северо-западной области. Можете ли вы такую команду сколотить, чтобы ленинградскому отделению перо вставить? А? А ну-ка, покажите класс!

— Тов. Радецкий, я хочу по-честному предупредить вас: непосильных вещей я обещать не могу.
— Почему непосильных?
— Каким образом Медгора с её 10 000 населения может конкурировать с Ленинградом?
— Ах, вы об этом. Медгора здесь ни при чём. Мы не собираемся использовать вас в масштабе Медгоры. Вы будете работать в масштабе ББК. Объедете все отделения, подберёте людей. Выбор у вас будет приблизительно из трёхсот тысяч людей.

Трёхсот тысяч! Я в Подпорожьи пытался подсчитать население ББК, и у меня выходило гораздо меньше. Неужели же триста тысяч? О, Господи! Но подобрать команду можно будет. Сколько здесь одних инструкторов сидит!

В «Динамо» Батюшков со скучающим видом играл на бильярде. Моё появление несколько оживило его.

— Вот хорошо, партнёр есть. Хотите пирамидку?
— В пирамидку потом, а вы мне пока скажите, кто такой этот Медовар?
— Медовар. По основной профессии — одессит.
Это определение меня не удовлетворило.

— Видите ли, одессит — человек, который живёт с воздуха. Ничего толком не знает, за всё берётся, и кое-что у него выходит. В Москве он был спекулянтом, потом примазался к «Динамо», ездил от него представителем московских команд, чтобы выторговать суточные и обеды и всё такое. Как-то пролез в партию. Но жить с ним можно, сам живёт и другим даёт жить. Жулик, но очень порядочный человек. — неожиданно закончил Батюшков.
— Откуда он меня знает?
— Послушайте, И. Л., вас же каждая спортивная собака знает. Приблизительно в три раза больше, чем вы этого заслуживаете… Почему в три раза? Вы выступали в спорте и двое ваших братьев. Кто там разберёт, который из вас Солоневич первый и который третий. Кстати, а где ваш средний брат?

Мой средний брат погиб в армии Врангеля, но об этом говорить не следовало. Я сказал что-то подходящее к данному случаю. Батюшков посмотрел на меня понимающе.

— М-да. Не много старых спортсменов уцелело. Вот я думал, что уцелею. В белых армиях не был, политикой не занимался, а вот сижу. А с Медоваром вы споётесь, с ним дело можно иметь. Кстати, вот он и шествует.

Медовар, впрочем, не шествовал никогда, он летал. И сейчас, влетев в комнату, он сразу накинулся на меня:

— Давайте работать на пару, у меня есть проект. Теперь у каждого культурно-воспитательного отдела свой инструктор. Это неотъемлемая часть культработы, это же свинство, что у нашего КВО нет инструктора. Им нужен работник крупного масштаба, вроде вас. Но если вы пойдёте в КВО…

— Ходил. Не приняли.

— А если бы и приняли, так дали бы вам 30 рублей жалованья. Какой вам расчёт? Никакого расчёта. Знаете, И. Л., мы люди свои. Зачем нам дурака валять? Я же знаю, что вы по сравнению со мной мирового масштаба специалист. Но вы заключённый, а я член партии. Теперь допустите, что я получил бы место инспектора физкультуры при КВО, они бы мне дали 500 рублей. Нет, пожалуй, пятисот сволочи не дадут. Скажут, работаю по совместительству с «Динамо». Ну, 300 рублей дадут обязательно. Вы писали бы директивы, методические указания, инструкции и всё такое; я бы бегал и всё это оформлял. А жалование пополам. Вы же понимаете, И. Л., я вовсе не хочу вас грабить, но вам же, как заключённому, за ту же самую работу дали бы копейки. И я тоже не даром буду эти полтораста рублей получать, мне тоже нужно будет бегать.

Медовар смотрел на меня с видом, словно я подозревал его в эксплуатации. Я смотрел на Медовара, как на благодетеля рода человеческого. Полтораста рублей в месяц! Это для нас с Юрой по кило хлеба и литру молока в день! Это значит, что в побег мы пойдём не истощёнными, как почти все беглецы, у кого сил хватает на пять дней и потом гибель.

— Знаете, Яков Самойлович, в моём положении вы могли бы мне предложить пятнадцать рублей, и я бы их взял. А за то, что вы предложили мне полтораста да ещё с извиняющимся видом, я вам предлагаю встречный промфинплан. Попробуйте заключить с Гулагом договор на книгу. Ну вроде «Руководства по физкультурной работе в исправительно-трудовых лагерях ГПУ» Писать буду я. Гонорар пополам. Идёт?

— Идёт! — восторженно сказал Медовар. — Вы, конечно, сидите без денег? Я вам завтра аванс выпишу. Мы вам будем платить 60 рублей в месяц. Больше не можем. Ей Богу, не можем. Мы же за вас ещё лагерю платим 180 рублей. Ну к сыну тоже что-нибудь назначим. Я вас завтра ещё в столовку ИТР устрою.

Весна 1934 года застала нас с Юрой в фантастическом положении. Медовар реализовал свой проект, устроился «инспектором» физкультуры в КВО и мои 150 рублей выплачивал мне честно. Кроме того, я получал с «Динамо» ещё 60 рублей и давал уроки физкультуры и литературы в техникуме. Уроки оплачивались по лагерным расценкам 50 копеек за академический час. Полтинник равнялся цене 30 грамм сахарного песку. Питались мы в столовой ИТР, которую нам устроил Медовар при поддержке Радецкого. Медовар дал мне бумажку начальнику отдела снабжения тов. Неймайеру. В бумажке было написано:

«Инструктор физкультуры не может работать, когда голодный».

Почему когда голодный, может работать лесоруб и землекоп, я конечно, не спрашивал. Кроме того, в бумажке была и ссылка:

«По распоряжению тов. Радецкого».

Неймайер встретил меня свирепо:
— Мы только что сняли со столовой ИТР сто сорок два человека. Так что же, из-за вас мы будем снимать сто сорок третьего?
— И сто сорок четвёртого, — наставительно поправил я. — Здесь речь идёт о двух человеках.

Неймайер посмотрел на одинаковые фамилии и понял, что вопрос стоит не об ударнике, а о протекции.

— Хорошо. Я позвоню Радецкому, — несколько мягче сказал он.

В столовую ИТР попасть было труднее, чем на воле в партию. Но мы попали. В столовой ИТР за завтрак давали тарелку чечевицы; обед — более или менее съедобные щи с отдалёнными следами мяса, кашу или рыбу и кисель; на ужин — ту же чечевицу или кашу. Не густо, но мы не голодали. Комнатой «Динамо» мы не воспользовались, чтобы не подводить своим побегом милых людей, о которых я в этих очерках не говорю вовсе. Мы остались в бараке; побегом оттуда мы подводили только местный актив, к судьбам которого мы были вполне равнодушны. Впрочем, впоследствии вышло так, что больше всего в побеге нам помог… начальник лагеря тов. Успенский.

Лето 1934 года мы провели в условиях поистине неправдоподобных. Мы были безусловно сыты. Я не делал почти ничего. Юра не делал решительно ничего. Его техникум оказался такой же халтурой, как и «Динамо». Мы играли в теннис, иногда и с Радецким, купались, выходили на берег озера, укладывались на солнышке и читали целыми днями. Это было курортное житьё, о каком московский инженер и мечтать не может. Если бы я остался в лагере, то я жил бы в условиях такой сытости, комфорта, безопасности и даже… свободы, какие не доступны и крупному московскому инженеру. Если бы не перспектива побега, я спал бы в лагере гораздо спокойнее, чем я спал у себя дома под Москвой. Но это райское житьё никак не противоречило тому, что в 15 верстах к северу лагпункты вымирали от цинги, что в 60-ти верстах к северу колонизационный отдел рассеял кулацкие семьи, воронежское село, потерявшее за время этапа свыше шестисот своих детишек, что ещё в 20 верстах севернее была запихана в безысходное болото колония из 4000 беспризорников, обречённых на вымирание. Наше райское житьё в Медгоре и такое материальное устройство, какого я не знаю, добьюсь ли в эмиграции, ни на секунду не ослабляли нашей воли к побегу, как не ослабило её и постановление от 7 июня 1934 года, устанавливающее смертную казнь за попытку покинуть социалистический рай. Можно быть не очень хорошим христианином, но даже лучший паёк ББК на фоне девочки со льдом в глотку не лез…

И. Л. Солоневич