Вечера в опере

Вырезка из главы 18 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Главными моментами нашей дружбы были совместные посещения Венской придворной оперы, и воспоминания о моём друге неотделимы от них.

Мы, бедные студенты, боролись за шанс увидеть постановки. Теоретически существовали дешёвые билеты на стоячие места, но мы ни разу не достали такого билета даже через Консерваторию. Так что нам приходилось платить всю цену в две кроны, – а это куча денег: у Адольфа после оплаты комнаты оставалось 15 крон на месяц. Мы с трудом доставали даже эти билеты, продажа которых начиналась за час до начала спектакля.

После покупки билетов мы мчались к стоячим местам ниже имперской ложи, откуда было отлично слышно. Женщины на стоячие места не допускались, что радовало Адольфа, но публика там делилась на две половины латунными перилами; одна часть предназначалась для гражданских, другая – для военных лиц. Молодые лейтенанты, которые приходили в Оперу ради общения, а не музыки, платили за билеты 10 геллеров, тогда как с бедных студентов брали в двадцать раз больше. Это всегда выводило Адольфа. Лейтенанты бесконечно зевали и едва дожидались антракта, чтобы покрасоваться в фойе. Адольф говорил, что среди людей на стоячих местах художественное понимание находится в обратной пропорции к цене билета. К тому же стоячие места для военных не всегда заполнялись, тогда как студенты, молодые служащие и ремесленники наступали друг другу на ноги.

Недостатком стоячих мест были клакёры, которые часто портили нам удовольствие. Певец, который хотел аплодисментов, нанимал на группу клакёров, поэтому часто в неподходящий момент вокруг нас раздавался гром аплодисментов. Мы кипели от возмущения. Однажды мы свистом заставили замолчать группу клакёров. Одного из них, который продолжал кричать «браво!», хотя оркестр ещё играл, Адольф пихнул локтем в бок. На выходе вожак клакёров ждал нас с полицейским. Адольфа допросили на месте, но он защищался так блестяще, что полицейский отпустил его. Потом Адольф догнал этого клакёра и дал ему как следует в ухо.

Так как на стоячие места не пропускали в шляпах и пальто, мы оставляли их дома, чтобы сэкономить на плате за гардероб. Когда мы выходили из отапливаемого театра в ночь, часто было холодно, но какое это имело значение после «Лоэнгрина» или «Тристана»?

Больше всего раздражало, что нам нужно было быть дома к десяти вечера, если мы хотели сэкономить на плате дворнику за открытие двери. Поэтому мы не дослушивали до конца оперы, которые поздно заканчивались, и я играл для Адольфа на рояле то, что он пропустил.

Мы единодушно любили музыкальные драмы Рихарда Вагнера. Для Адольфа ничто не соперничало с великим таинственным миром, который мастер создал для нас. Когда я хотел увидеть в придворной Опере прекрасную постановку Верди, он задирал меня до тех пор, пока я не отказывался от Верди и не шёл с ним в Народную оперу, где давали Вагнера. Он сто раз предпочёл бы посредственную постановку Вагнера первоклассной постановке Верди. Я думал иначе, но что толку? Я уступал, так как насчёт Вагнера Адольф не терпел возражений. Слушание Вагнера означало для него не просто посещение театра, оно переносило в таинственный мир мечты, который помогал ему выдерживать напряжение своей беспокойной натуры.

Исполнители и оркестр Народной оперы были высокого уровня. Туда можно было купить дешёвый билет, не тратя много времени в очереди. Нам лишь не нравился холодный, модернистский стиль здания и унылый, без изюминки, интерьер театра. Адольф называл этот театр «народная бесплатная столовая».

Мы наслаждались бессмертными творениями Вагнера в придворной Опере и скромном театре в Беринге. Мы знали наизусть «Лоэнгрин», любимую оперу Адольфа – он видел её десять раз за время нашего совместного пребывания в Вене, как и «Мейстерзингеров». Другие люди цитировали Гёте или Шиллера, мы же цитировали Вагнера.

Адольф часто цитировал третью сцену второго акта «Мейстерзингеров»:

И всё-таки я не достигаю цели,
Я чувствую это и всё же не могу это понять.
Я не могу ни помнить об этом, ни забыть,
А если я постигну это, я не смогу это оценить.

В этих словах мой друг видел уникальную вечную формулу, которой Рихард Вагнер осуждал недостаток понимания современников и которая была применима к его собственной судьбе. Ведь его отец, семья и учителя «чувствовали» в нём что-то выдающееся, но не могли понять этого. А когда наконец понимали, они оставались неспособными «оценить» его волю. Эти строки были для него ежедневным рефреном, постоянным утешением, которое помогало ему так же, как портрет великого композитора, перед которым он стоял в часы мрачных раздумий.

Мы видели почти все произведения Рихарда Вагнера. Оперы «Летучий голландец», «Лоэнгрин», «Тангейзер», «Тристан и Изольда» и «Мейстерзингеры» остались для меня незабываемыми, как и «Кольцо Нибелунгов» и даже «Парсифаль».

Иногда Адольф смотрел и другие оперы, но они не значили для него так много, как оперы Вагнера. В Линце мы видели хорошую постановку «Фигаро», которая порадовала Адольфа, но постановка «Волшебной флейты» полностью провалилась, а «Вольный стрелок» Вебера был так плох, что Адольф больше не захотел его смотреть, но в Вене всё было иначе. Мы видели превосходное исполнение опер Моцарта и «Фиделио» Бетховена. Итальянская опера никогда не привлекала Адольфа, хотя Доницетти, Россини, Беллини и особенно Верди и Пуччини высоко ценились в Вене.

Мы посмотрели вместе оперы Верди «Бал-маскарад», «Трубадур», «Риголетто» и «Травиата», но Адольфу понравилась только «Аида». На его взгляд, в сюжетах итальянских опер делался слишком большой акцент на театральные эффекты. Он возражал против надувательства, плутовства и обмана как основных элементов драматического действия. Однажды он сказал мне: «Что стали бы делать эти итальянцы, если бы у них не было кинжалов?» Он считал музыку Верди слишком простой, она слишком зависела от мелодии. Как же богаче и разнообразнее по сравнению с ней диапазон Вагнера! Однажды мы услышали, как шарманщик играет La donna e mobile, и Адольф сказал: «Вот он, твой Верди!» Когда я ответил, что ни один композитор не застрахован от такого принижения его трудов, он гаркнул: «Ты можешь представить, что легенду о Граале исполняют на шарманке?»

Он не одобрял ни Гуно, чью «Маргариту» он считал вульгарной, ни Чайковского, ни Сметану. Для него ничего не значило, кроме обычаев Германии, чувств и мыслей немцев. Он никого не принимал, кроме немецких композиторов. Он гордился принадлежностью к народу, который дал таких мастеров.

Когда он слушал музыку Вагнера, он менялся: его неистовство покидало его, он становился спокойным, покладистым и сговорчивым. Во взгляде уже не сквозило беспокойство; его собственная тяжёлая судьба становилась не важной. Он больше не чувствовал себя одиноким изгоем, недооценённым обществом. Словно опьянённый гипнозом, он соскальзывал в состояние экстаза и позволял унести себя в тот загадочный мир, который для него был реальнее окружающего. Из затхлого плена своей комнаты он переносился в блаженные края, населённые древними германцами, в этот идеальный мир, который был целью всех его устремлений.

Тридцать лет спустя, когда он в Линце снова встретился со мной, он пригласил меня в Байройт. Я никогда не думал, что что-то превзойдёт художественные впечатления моей студенческой юности в Вене, но так оно и было. То, что я пережил в Байройте было кульминацией всего, что Рихард Вагнер значил в моей жизни.