Архипелаг ГУЛАГ, №12. Ужесточение лагерей, столпы Архипелага.
Глава 4. Архипелаг каменеет.
Часы истории били. В январе 1933 года, развёрстывая, сколько же двуногих в этой стране надо ещё пустить в расход, Великий Вождь объявил: «Добить остатки умирающих классов».
Вышинский подхватил: «следовательно, максимально укрепить… исправительно–трудовые учреждения»! «Вступление в социализм через укрепление тюрьмы!» — сказал генеральный прокурор Советского Союза!
Вторая пятилетка, кто помнит (да ведь никто у нас ничего не помнит! память — самое слабое место русских, особенно — память на злое), среди своих задач имела и такую: «искоренение пережитков капитализма в сознании людей». Закончить искоренение надо было в 1938 году. Чем же было их искоренять?
«Советские места лишения свободы на пороге второй пятилетки усиливают своё значение». «Роль исправительно–трудовых учреждений как орудия пролетарской диктатуры, как органа репрессии, как средства принуждения и воспитания должна ещё больше возрасти и усилиться».
В 1937 резко умножилось население Архипелага. Обращались в зэков «спецпереселенцы», те, кто выжили в тайге и в тундре. Из-за крепости крестьянской породы — этих невымерших оставались миллионы. Их посёлки обносились колючей проволокой и стали лагпунктами, иные этапировались в другие лагеря как зэки (дети — в детдома). Многомиллионное крестьянское добавление было главным приливом на Архипелаг в 1937. Население Архипелага стало обильно крестьянским.
Режим ужесточился. В одной тюрьме труп священника выдали на волю для похорон. За это примерно наказали. Трупы умерших принадлежат ГУЛАГу, а могилы — секретны. Зарплата заключённым? Циркуляр ГУМЗАКа от 25.11.1926, 25% от ставки рабочего? Заключённому, да ещё платить! Спасибо пусть скажет, что не расстреляли. Исправительно–трудовой кодекс 1933 года? Забыть навсегда, изъять из всех лагерных сейфов! Кодекс потом 25 лет никто не видел и даже названия такого не знал.
В царской России существовали «общества попечительства о тюрьмах» — «для улучшения физического и нравственного состояния арестантов», благотворительные тюремные комитеты. Заткнули много дырок, через которые воля ещё могла наблюдать за Архипелагом. Изгнали последние «наблюдательные комиссии». Вокруг Архипелага опустили железный занавес.
Пятьдесят Восьмую загоняли в котлованы. Ещё до первого выстрела Второй Мировой войны, когда Европа танцевала фокстроты, — в Мариинском распреде не успевали бить вшей. Вспыхнул тиф — и за короткое время 15 000 умерших сбросили в ров.
Только с поощрением шпаны, блатных ГУЛАГ не расстался. Блатным отдавали все «командные высоты» в лагере, натравливали на Пятьдесят Восьмую, допускали грабить её, бить и душить. Урки стали как бы внутрилагерной полицией, лагерными штурмовиками.
В феврале–марте 1938 года была спущена по НКВД секретная инструкция: уменьшить количество заключённых (не путём роспуска, конечно): не хватало жилья, одежды и еды.
На Колыме установился жесточайший режим питания, работы и наказаний. Заключённые голодали так, что съели труп лошади, который пролежал в июле более недели, вонял и шевелился от мух и червей. Зэки съели полбочки солидола, питались ягелем, как олени. Выдавали на дальних приисках по сто граммов хлеба в день. На работе при 45 градусах мороза запрещали разводить огонь и греться (блатарям разрешали). Бурили вручную двухметровым буром и отвозили «торфы» при 50 градусах ниже нуля на санях, в которые впрягались четверо; пятым шёл урка и бил их дрыном. Не выполняющих норм (а выработка Пятьдесят Восьмой всегда воровски переписывалась блатным) наказывали так: зимой раздевали и обливали холодной водой; летом — раздевали, руки привязывали к общей жерди и выставляли прикованных под тучу комаров. И просто били прикладами и бросали в изолятор.
Невыполняющих нормы женщин наказывали мягче: неотапливаемая палатка зимой, а на сенокосе при комарах — незащищённый прутяной шалаш.
Летом изолятор бывал — яма в мёрзлом грунте, накрытая брёвнами (в такой яме хорошо сохраняют свежими рыбу и мясо). Начальник ОЛПа Южного управления каждый день пристреливал двух–трёх невыполняющих.
Отменили для Пятьдесят Восьмой последние выходные (их полагалось три в месяц, но давали неаккуратно, а зимой не давали), летний рабочий день довели до 14 часов, морозы в 50 градусов признали годными для работы. Приняли на Колыме, что конвой не просто сторожит заключённых, но отвечает за выполнение ими плана и должен вечно их подгонять. Ещё и цынга валила людей.
Но недостаточно уменьшалось количество заключённых. Начались «гаранинские расстрелы», прямые убийства. Многие лагпункты известны расстрелами и массовыми могильниками, но больше других знамениты прииск Золотистый и Серпантинка.
На Золотистом выводили днём бригады — и тут же расстреливали. Это не взамен ночных расстрелов, те — сами собой. На Серпантинке расстреливали каждый день 30–50 человек. Потом трупы оттаскивали на тракторных санях за сопку. Трактористы, грузчики и закопщики трупов жили в отдельном бараке. После расстрела Гаранина расстреляли и всех их.
Серпантинку закрыли, изолятор сравняли с землёй, и всё, связанное с расстрелами, засыпали в шурфы. В 1954 году на Серпантинной открыли промышленные запасы золота, и пришлось добывать между человеческими костями: золото дороже. Расстрелы временами останавливались потому, что план по золоту проваливался, а по замёрзшему Охотскому морю не могли подбросить новой партии заключённых.
Ожесточили добавление новых сроков. УРЧи подбирали, у кого кончаются сроки, вызывали по 80–100 человек и дописывали каждому новую десятку.
Я почти исключаю Колыму из охвата этой книги. Колыма в Архипелаге — отдельный материк, она достойна своих отдельных повествований. Да Колыме и «повезло»: там выжили Варлам Шаламов, Евгения Гинзбург, О.Слиозберг, Н.Суровцева, Н.Гранкина и другие — и все написали мемуары. Несколько строк В.Шаламова о гаранинских расстрелах:
«Много месяцев день и ночь на поверках читались бесчисленные расстрельные приказы. В 50–градусный мороз музыканты из бытовиков играли туш перед чтением и после чтения каждого приказа. Дымные бензиновые факелы разрывали тьму… Папиросная бумага приказа покрывалась инеем, и начальник стряхивал снежинки с листа рукавицей, чтобы разобрать и выкрикнуть очередную фамилию расстрелянного».
Так Архипелаг закончил Вторую пятилетку и, стало быть, вошёл в социализм.
Военное время
Начало войны сотрясло островное начальство: ход войны поначалу мог привести к крушению всего Архипелага, а как бы и не к ответу работодателей перед рабочими. Такой уклон событий породил два разных поведения у хозяев. Одни умягчили свой режим, разговаривать стали почти ласково, особенно в недели военных поражений. Улучшить питание или содержание они не могли. Другие стали содержать Пятьдесят Восьмую ещё круче и грознее, как бы суля им смерть прежде всякого освобождения.
Заключённым даже не объявили о начале войны; где было радио – упразднили его на всё время военных неудач. В УстьВымлаге запретили писать письма домой — и родные решили, что их расстреляли.
В некоторых лагерях Пятьдесят Восьмую отделили от бытовиков в особые охраняемые зоны. «Если Сталинград падёт — всех вас перестреляем!» На Колыме в такие спецзоны стягивали немцев, поляков и приметных из Пятьдесят Восьмой. Но поляков в августе 1941 стали вообще освобождать.
С первых дней войны прекратили освобождение Пятьдесят Восьмой. Даже возвращали уже освобождённых. Даже когда война кончилась, во многих лагерях запрещали спрашивать — когда же освободят: после войны на Архипелаге некоторое время людей не хватало, и удерживали рабочую силу.
С начала войны уменьшились нормы питания в лагерях. Ухудшались с каждым годом и продукты: овощи заменялись кормовою репой, крупы — викой и отрубями. На Колыме, напротив, появился белый хлеб из Америки.
В лагерях хоронили в войну не меньше, чем на фронте, но не воспели поэты.
Прошли первые месяцы войны — и страна приспособилась к военному ладу жизни; кто надо — ушёл на фронт, кто надо — тянулся в тылу, кто надо — руководил и утирался после выпивки. Так и в лагерях. Оказалось, что напрасно боялись, что всё — устойчиво.
Семь лагерных эпох будут спорить перед вами, какая из них была хуже для человека, — склоните ухо к военной. Говорят: кто в войну не сидел — тот и лагеря не отведал.
Лагеря военных лет: больше работы, меньше еды, меньше топлива, хуже одежда, свирепей закон, строже кара, но и это не всё. Внешний протест всегда был отнят у зэков — война отнимала и внутренний. На фронте умирали, лёжа в снегу. На воле голодали. И вольный трудфронт, куда из деревень забирали незамужних девок, лесоповал, стоил любого лагеря. В Ленинградскую блокаду давали ещё меньше лагерного карцерского пайка. Во время войны раковая опухоль Архипелага выдавала себя важным, нужным органом русского тела — она как бы тоже работала на войну! от неё тоже зависела победа! — и, умирая, ты даже лишён был удовольствия её проклясть.
Лагеря военного времени накручивали Пятьдесят Восьмой вторые сроки. Оперуполномоченные открывали в захолустьях заговоры с участием мировой буржуазии, планы вооружённых восстаний и массовых побегов. В УхтПечлаге сыпались приговоры на расстрел и на 20 лет: «за подстрекательство к побегу», «за саботаж». Не угодил Сикорский Сталину — в одну ночь схватили на Эльгене тридцать полек, увезли и расстреляли.
Многие зэки с первых дней войны просили взять их на фронт. Они отведали самого густо–вонючего лагерного зачерпа — и теперь просились защищать эту лагерную систему и умереть за неё в штрафной роте, в которой дольше трёх дней головы не сносить! Этот порыв был не в идейности, а в сердечности, — это был русский характер: лучше умереть в чистом поле, чем в гнилом закуте! Развернуться, на короткое время стать «как все». Уйти от застойной обречённости, от наматывания вторых сроков, от немой гибели.
Однако государству не было смысла делать эти лишние перемещения. Иногда только брали на фронт бытовиков с небольшими сроками в обычную армию.
Но и не пренебрегали лагерные власти этим порывом патриотизма. На лесоповале это не шло, а вот: «Дадим уголь сверх плана — это свет для Ленинграда!», «Поддержим гвардейцев минами!» — это забирало. Это требует многоразрезного объяснения, как и вся советско–германская война. Ведь идут десятилетия. Мы не успеваем разобраться и самих себя понять в одном слое, как новым пеплом ложится следующий. Ни в одном десятилетии не было свободы и чистоты информации — и от удара до удара люди не успевали разобраться ни в себе, ни в других, ни в событиях.
А награды — общеизвестны, их объявили вскоре после войны: дезертирам, жуликам и ворам — амнистия, Пятьдесят Восьмую — в Особые лагеря.
Чем ближе к концу войны, тем ужесточался режим для Пятьдесят Восьмой. В Ховрине Мамулов, чей родной брат был начальником секретариата у Берии, устанавливал режим такой, какой ему нравился. В общежитиях горели яркие лампочки ночью, в холодные ночи запрещали накрываться телогрейками, в карцере был чистый цементный пол. Таков был режим, завоёванный лагерниками Ховрина их работой для фронта: они всю войну выпускали мины. В подмосковных лагерях кормили обычно хуже — с расчётом, что большинство получает передачи, тут не давали даже белья.
В 1939 году, перед финской войной, Соловки, ставшие слишком близкими к Западу, были переброшены, кто не на Новую Землю, те — в устье Енисея, и там влились в создаваемый Норильлаг, скоро достигший 75 тысяч человек.
В предвоенные годы Архипелаг завоевал безлюдные пустыни Казахстана. Разрастается гнездо карагандинских лагерей, выбрасываются метастазы в Джезказган с его отравленной медной водой, в Моинты, в Балхаш. Рассыпаются лагеря и по северу Казахстана.
Пухнут новообразования в Новосибирской области, в Красноярском крае, в Хакасии, в Бурят–Монголии, в Узбекистане, даже в Горной Шории. Не останавливается в росте русский Север и Урал. Не было такой области, которая не плодила бы своих лагерей.
Френкель 2.0
1937 год, разя своих, не миновал и головы Нафталия Френкеля: начальника БАМлага, генерала НКВД снова посадили на Лубянку. Но не устаёт Френкель жаждать верной службы, не устаёт и Мудрый Учитель изыскивать эту службу. Началась позорная и неудачливая война с Финляндией. Сталин видит, что он не готов, что нет путей подвоза к армии в карельских снегах, — и он требует изобретательного Френкеля к себе: надо сейчас, лютой зимой, без подготовки, планов, складов и автомобильных дорог, построить в Карелии три железных дороги за три месяца, потому что стыдно великой державе так долго возиться с моськой Финляндией. Это — эпизод из сказки: злой король заказывает злому волшебнику нечто неисполнимое. И спрашивает вождь социализма: «Можно?» И радостный коммерсант и валютчик отвечает: «Да!»
Но уж он ставит и свои условия:
1) выделить его из ГУЛАГа, основать новую зэковекую империю, автономный архипелаг ГУЛЖДС — Главное Управление Лагерей Железнодорожного Строительства, и во главе этого архипелага — Френкель;
2) все ресурсы страны — к его услугам (это вам не Беломор!);
3) ГУЛЖДС на время авральной работы выпадает из системы социализма с его донимающим учётом. Френкель не отчитывается ни в чём. Он не разбивает палаток, не основывает лагпунктов. У него нет пайков, «столов» и «котлов». Хотя он первый и предложил столы и котлы! Только гений отменяет законы гения!
Великий Стратег согласен. И ГУЛЖДС — создан! Архипелаг расколот? Нет, Архипелаг только усилился, умножился, он ещё быстрее усваивает страну.
С карельскими дорогами Френкель всё–таки не успел: Сталин свернул войну вничью. Но ГУЛЖДС крепнет и растёт, он получает новые заказы. Идея Френкеля развивает и ГУЛАГ: его строят по отраслевым управлениям.
А тут война. Связь между провинциальными городами не так надёжна, и на первую половину войны ГУЛАГ как бы распадается: он не управляет всем Архипелагом, а каждая окружная территория Архипелага подчиняется тому Управлению, которое сюда эвакуировано. Френкель управляет из Кирова всем русским Северо–Востоком. Но ошибутся те, кто увидит в этой картине распад Империи — она соберётся после войны ещё более могущественная.
Говорил Френкель гнусаво, обычно спокойно. Роста низенького. Носил френч военного образца — однозначная заявка быть государственным деятелем и не интеллигентом. Жил он, как Троцкий, в поезде, разъезжавшем по разбросанным строительным боям, — и вызванные к нему в вагон поражались венским стульям, мягкой мебели. Сам же он никогда не зашёл ни в один барак, не понюхал этого смрада — он спрашивал и требовал только работу. Больше его уже не сажали. Он стал заместителем Кагановича по капитальному железнодорожному строительству и умер в Москве в 50–е годы в звании генерал–лейтенанта, в старости, в почёте и в покое.
Глава 5. На чём стоит Архипелаг.
Был на Дальнем Востоке город с верноподданным названием Алексеевск (в честь Цесаревича). Революция переименовала его в Свободный. Амурских казаков рассеяли — и город опустел. Его заселили заключёнными и чекистами-охранниками. Город Свободный стал лагерем (БАМлаг).
Лагеря не были «тёмной стороной» послереволюционной жизни. Их размах сделал их печенью событий.
Экономическая потребность лагерей: государству, задумавшему окрепнуть в короткий срок и не потребляя ничего извне, нужна была рабочая сила:
а) предельно дешёвая, а лучше — бесплатная;
б) неприхотливая, готовая к перегону с места на место, свободная от семьи, не требующая устроенного жилья, школ, больниц, а на время — кухни и бани. Добыть такую рабочую силу можно было лишь глотая своих сыновей.
Теоретическое оправдание сложилось ещё в прошлом веке. Энгельс доследовал, что не с нравственной идеи начался человек и не с мышления — а со случайного и бессмысленного труда. Маркс же уверенно назвал единственным средством исправления преступников (правда, уголовных) — не размышления, не нравственное самоуглубление, не раскаяние, не тоску — а производительный труд. Сам он отроду не брал в руки кирки, не катал тачки, уголька не добывал, лесу не валил, — но написал это на бумаге, и она не сопротивилась.
И для последователей легко сложилось: заставить заключённого ежедневно трудиться по 14 часов — гуманно и ведёт к его исправлению. А ограничить его заключение тюремной камерой, двориком и огородом, разрешить ему читать книги, писать, думать и спорить — обращаться «как со скотом».
Правда, в послеоктябрьское время ещё гуманнее казалось просто расстреливать. Тех же, кого не расстреливали, сажали в лагеря для изоляции.
В 1919 году изменилось понятие наказания. Наказание – оборонительная мера по охране общественного строя — мера социальной защиты. На войне как на войне, надо или расстреливать, или держать в тюрьме. Тускнела идея исправления, непонятно стало: от чего же исправляться, если нет вины? От классовой причинности исправиться же нельзя!?
Нет «вины» и «наказания», а есть «социальная опасность» и «социальная защита». Такая теория разрешает кого угодно арестовать как заложника, как «сомнительное лицо», даже целые народы ссылать. Надо быть жонглёром первого класса, чтобы при этом строить и содержать теорию исправления. Но лагеря назвали именно исправительными.
Вышинский: «В отличие от буржуазного наказания, у нас страдания заключённых — не цель, а средство. При помощи революционного насилия исправительно–трудовые лагеря обезвреживают преступные элементы старого общества». И в 1952 году — всё будет «старого общества».
И в том же 1936 году: «Задача подавления и воспитания, кого можно». Исправление – не для всех. А неисправимых в братскую яму? На луну (Колыма)? Под шмидтиху (Норильск)? Никто не обещал, что будут исправлять Пятьдесят Восьмую.
Даже кодекс 1924 года с высоты 1934 юристы Вышинского упрекают в «ложном представлении о всеобщем исправлении». Потому что Кодекс этот ничего не пишет об истреблении.
Что наша жизнь определяется не волей начальника, а легендарным кодексом труда заключённых — не только для нас был слух тёмный, но и начальник ОЛПа ни за что б не поверил. Цитаты из него не висели в культурно–воспитательных уголках, цифры не оглашали с помостов — сколько часов рабочий день? сколько выходных в месяц? платят ли за труд? компенсируют ли увечья? — свои ребята на смех бы подняли, если вопрос задашь.
Эти гуманные письмена читали наши дипломаты. Они на конференциях этой книжечкой потрясывали. Я сейчас только цитатки добыл — и то слёзы текут:
— в 1919: наказание — не возмездие, не должно быть мучительства;
— в 1920: запретить называть заключённых на «ты»;
— Исправтрудкодекс 1924 года — «режим должен быть лишён мучительства, не допуская: наручников, карцера (!), одиночного заключения, лишения пищи, свиданий через решётку».
Поздних указаний нет: дипломатам этого довольно, ГУЛАГу и того не нужно.
Случайно я узнал статью уголовного кодекса 1926 года: «Меры социальной защиты не могут иметь целью причинения физического страдания или унижения человеческого достоинства и не ставят задачи возмездия и кары». Я часто тараторил начальству эту статью — они только удивлялись и негодовали, никогда этой статьи не слышали и кодекса в руках не держали.
«Умная дальновидная человечная администрация сверху донизу»! — написал в «Лайфе» верховный судья штата Нью–Йорк Лейбовиц, посетивший ГУЛАГ. «Отбывая срок наказания, заключённый сохраняет чувство собственного достоинства». О, счастлив штат Нью–Йорк, имея такого осла в качестве судьи!
«Собственного достоинства»! Того, кто осуждён без суда? Кого на станциях сажают задницей в грязь? Тех образованных женщин, которые как великой чести удостаивались стирки белья и кормления свиней начальника лагпункта? И по первому жесту его становились в доступные позы, чтобы завтра не околеть на общих работах?
Райский остров, «шарашка» Марфино. Девушка который час стоит на ветру, руки по швам, голову опустила, то плачет, то стынет неподвижно. Иногда просит жалобно: «Гражданин начальник!.. Простите, я больше не буду…»
Другая девушка отползла к Владыкинскому шоссе и убежала — охрана была растяпистая. А по шоссе ходит московский городской автобус, спохватились — её уже не поймать. Майор кричал, что за этот побег, если беглянку не найдут, весь лагерь лишат свиданий и передач на месяц. Бригадницы рассвирепели: «Чтоб ей ножницами голову остригли перед строем!» (Так наказывают женщин в ГУЛАГе.) А эта девушка вздохнула и сказала: «Хоть за нас на воле погуляет!» Надзиратель услышал и наказал её: поставил по стойке «смирно» перед вахтой в шесть часов вечера, а сейчас — одиннадцатый ночи.
Беловолосая, простодушная необразованная девчонка. За какую–нибудь катушку ниток сидит. Какую ж ты опасную мысль выразила, сестрёнка! Тебя хотят на всю жизнь проучить. Тебе я обещаю: прочтёт о том весь свет.
Это происходит в конце 1947 года, под тридцатую годовщину Октября, в Москве, только что отпраздновавшей восьмисотлетие.
Начальник Химкинского лагеря увидел (1945), как заключённая девушка сушила на солнце распущенные после мытья долгие льняные волосы, почему–то рассердился и бросил: «Остричь!» И её тотчас остригли.
«Крепостные»
Все различия между крепостными и заключёнными — к выгоде крепостного права и к невыгоде Архипелага ГУЛАГа!
Заключённым не оставляли ни дня работать на себя, содержание выдавали — лагерным пайком. Карцера у помещиков не было. Крепостные не работали дольше чем от зари до зари. Зэки — в темноте начинают, в темноте и кончают, если кончают. У крепостных воскресенье было свято, двунадесятые, храмовые да святки. Заключённый перед каждым воскресеньем трусится: дадут или нет? А праздников он вовсе не знает. У крепостных Рождество и Пасха были подлинными праздниками; а личного обыска они не знали. Крепостные жили в постоянных избах, знали: вот место моё, давеча тут спал и дальше буду. Заключённый не знает, в каком бараке будет завтра.
У крепостного бывали лошадь своя, соха, топор, коса, веретено, коробы, посуда, одежда. Зэк же обязан зимнее сдать весной, летнее — осенью, на инвентаризациях каждую лишнюю тряпку отбирают в казну. Не разрешено ему ни ножичка, ни миски, а из живности — только вши. Крепостной вершу закинет, рыбки поймает. Зэк ловит рыбу только ложкой из баланды. У крепостного бывала коровушка, коза, куры. Зэк молоком и губ никогда не мажет, а яиц куриных не видит десятилетиями, пожалуй и не узнает, увидя.
Большую часть своей истории Россия не знала голода. «На Руси никто с голоду не умирывал», — говорит пословица, а пословицу сбрёху не составят. Крепостные были сыты. По всем столетиям есть такие свидетельства. В XVII пишет Юрий Крижанич, что крестьяне и ремесленники Московии живут обильнее западных, что самые бедные жители на Руси едят хороший хлеб, рыбу, мясо. В XVIII веке Фонвизин сравнивал обеспеченность русских крестьян и крестьян Лангедока и Прованса: «состояние наших несравненно счастливейшее». В XIX веке о крепостной деревне Пушкин написал: «Везде следы довольства и труда». Архипелаг же десятилетиями жил в пригнёте жестокого голода, зэки грызлись за селёдочный хвост из мусорного ящика.
Крепостные жили семьями. Зэка разлучали с семьёй с первого дня ареста и в половине случаев — навсегда. Если же семью сажали вместе, то разъединяли как можно быстрей. Зэка и зэчку, сошедшихся в лагере для короткой или подлинной любви, — спешили наказать карцером, разорвать и разослать.
Крепостных не гоняли с места на место в торопливом угаре. Зэка настигает этап как шквал: 10-20 минут на то, чтоб отдать имущество лагерю, и уже он едет на край света, может быть — навеки. Крепостные редко переезжали больше одного раза, а чаще сидели на местах. Туземцев же Архипелага, не знавших этапов, нет. А многие переезжали по пять, семь, одиннадцать раз.
Крепостные вырывались на оброк, уходили далеко с глаз проклятого барина, торговали и богатели. Но даже бесконвойные зэки живут в той же зоне и тянутся на то же производство, куда гонят и остальных. Вдвое тошнее зэку от того, что им управляют и помыкают развращённые придурки.
Помещик крепостных щадил: они своей работой приносили ему богатство. Лагерный начальник не щадит заключённых: он их не покупал, детям в наследство не передаёт, а умрут одни — пришлют других.
Нет, зря мы сравниваем наших зэков с помещичьими крепостными. Состояние тех гораздо более спокойное и человеческое. Только древневосточное рабство будет верным сравнением.
Столпы ГУЛАГа
Коммунисты искали стимул для общественного труда. Думали, что это будет сознательность и энтузиазм при полном бескорыстии. Потому подхватывали «великий почин» субботников. На десяток лет хватило этого порыва для комсомольцев и для нас, тогдашних пионеров. Но потом пресеклось.
Известно было заклинание: «В новом общественном строе не может быть места ни дисциплине палки, на которую опиралось крепостничество, ни дисциплине голода, на которой держится капитализм». Архипелаг чудесно совместил и то и другое.
Всего–то для этого понадобилось: 1. Котловка; 2. Бригада; 3. Два начальства. (Но последнее не обязательно.) На этих трёх китах стоит Архипелаг.
Котловка — это такое перераспределение хлеба и крупы, чтобы за средний паёк заключённого, который в паразитических обществах выдаётся арестанту бездействующему, наш зэк ещё бы поработал. Чтобы свою законную пайку он добрал добавочными кусочками по сто граммов и считался бы ударником. Проценты выработки сверх ста давали право и на дополнительные (у тебя же отнятые) ложки каши. Ни кусочки хлеба, ни крупяные бабки не шли в сравнение с тем расходом сил, которые тратились на их зарабатывание.
Не все клюют на сатанинскую котловку. Зэки поняли: в лагере не маленькая пайка губит, а большая. И придумана была — бригада. Как и поныне газеты пишут: «Главное для человека — это труд, и обязательно труд в коллективе»! Так в лагере ничего, кроме труда, и нет, и только в коллективе. Значит, ИТЛ — высшая цель человечества? главное — достигнуто?
Прогоняя заключённых через палку и пайку, бригадир должен справиться с бригадой в отсутствие начальства, надзора и конвоя. Шаламов приводит примеры, когда за один промывочный сезон на Колыме несколько раз вымирал состав бригады, а бригадир оставался тот же. Чаще всего такие бригадиры получаются из блатных.
Бригада становилась иногда и естественной ячейкой туземного общества — как на воле бывает семья. Правда, это не были бригады общих работ — там, где кто–то должен умереть, иначе не выжить остальным. Это были бригады специальные: электриков, слесарей–токарей, плотников, маляров. Чем бригады были меньше (10–12 человек), тем больше они защищали и поддерживали друг друга.
Чаще всего хозяйственные разумные бригадиры получались из «кулацких» сыновей. Бригада с таким бригадиром сживается и выживает сурово. Нежностей нет, но никто и не падает.
Неважный выбор бывает и бригадиру: не выполнит лесоповальная бригада дневного задания в 55 «кубиков» — и в карцер идёт бригадир. А не хочешь в карцер — загоняй в смерть бригадников.
Два начальства
Два начальства — это молот и наковальня, и куют они из зэка то, что нужно государству, а рассыпался — смахивают в мусор. В руках одного начальства производство, материалы, инструмент, транспорт, и только нет рабочей силы. Рабочую силу конвой приводит из лагеря и уводит в лагерь. На 10-12 часов зэки попадают в руки производственного начальства, и даже если они издохнут — это не огорчит никакое начальство. Производственному начальству важно принудить заключённых за день сделать побольше, а в наряды записать им поменьше, ибо надо покрыть губительные расходы и недостачи производства: ведь воруют и тресты, и строительно–монтажные управления, и прорабы, и десятники, и завхозы, и шофера.
В руках лагерного начальства только рабсила, но это — решающее. Лагерные начальники могут на производственников нажимать: они нигде не найдут других рабочих. Потому они стараются вырвать за свою рабсилу побольше денег, которые сдают в казну, а часть идёт на содержание лагерного руководства за то, что оно зэков охраняет (от свободы), поит, кормит, одевает и морально допекает.
Сталкиваются лбами два плана: план производства иметь самые низкие расходы и план МВД приносить самые большие заработки. Столкновение планов сплющивает человечка. Этот принцип выходит за Архипелаг.
Два начальства не враждуют, как можно думать по их стычкам и обманам. Там, где нужно плотнее сплющить, они тесно примыкают друг к другу. Хотя начальник лагеря — отец родной для своих зэков, но всегда охотно подпишет акт, что в увечье виноват заключённый, а не производство; не будет настаивать, что заключённым нужна спецодежда или в цеху вентиляции нет.
Тухта
Если записывают копку и засыпку траншей, никогда не зиявших в земле; ремонт отопления или станка, не выходившего из строя; смену целых столбов, — то сами заключённые (бригадиры, нормировщики, десятники), потому что государственные нормы рассчитаны не для земной жизни, а для лунного идеала. Человек здоровый и сытый не выполнит эти нормы! Что же спрашивать с измученного, слабого и голодного арестанта? Государственное нормирование описывает производство таким, каким оно не может быть на земле, — и этим напоминает социалистический реализм в беллетристике. Закрывать промышленную тухту сложно, однако не невозможно.
Трёх китов подвело под Архипелаг Руководство: котловку, бригаду и два начальства. Четвёртого и главного кита — тухту — подвели туземцы и жизнь.
Нужны для тухты напористые предприимчивые бригадиры, но ещё нужней и важней — производственные начальники из заключённых. Их немало, потому что в дальних местах не настачишься вольных. Одни зэки на этих местах топтали своего брата–арестанта и по трупам шли к досрочке. Другие сохраняли отчётливое сознание своей родины — Архипелага, и вносили умеренность в управление производством, долю тухты в отчётность. Они рисковали потерять своё место, разгневать начальство, попасть в худой этап — и незаметно погибнуть. Тем славней их стойкость и ум, что они помогали выжить и своим братьям.
Таков был Василий Власов, знакомый нам по Кадыйскому процессу. Весь 19-летний срок свой он сберёг ту же упрямую убеждённость, с которой вёл себя на суде, с которой высмеял Калинина и его помиловку. Он все эти годы ощущал себя не козлом отпущения, а истым политическим и даже «революционером». И когда благодаря своей природной хозяйственной хватке, заменявшей ему неоконченное экономическое образование, он занимал посты производственных придурков, — Власов не просто видел в этом оттяжку своей гибели, но и возможность всю телегу подправить так, чтобы ребятам тянуть было легче.
В 40–е годы на одной из устьвымских лесных командировок (УстьВымлаг имел одно начальство) Власов совмещал должности нормировщика и плановика. Он был там голова всему, и зимой, чтобы поддержать работяг–повальщиков, приписывал их бригадам лишние кубометры. Одна зима была особенно суровой, от силы выполняли ребята на 60%, но получали как за 125%, и на повышенных пайках перестояли зиму. Однако вывозка поваленного на бумаге леса сильно отставала, до начальника лагеря дошли недобрые слухи. В марте он послал в лес комиссию из десятников — и те обнаружили недостачу восьми тысяч кубометров леса! Разъярённый начальник вызвал Власова. Тот выслушал и сказал: «Дай им, начальник, всем по пять суток, они неряхи. Они поленились по лесу походить, там снег глубокий. Составь новую комиссию, я — председатель». Власов, не выходя из кабинета, составил акт и «нашёл» весь недостающий лес. На время начальник успокоился, но в мае схватился опять: леса вывозят мало, уже сверху спрашивают. Он призвал Власова. Власов, маленький, но всегда с задором, теперь и не отпирался: леса нет. «Так как же ты мог составить фальшивый акт?!» — «А что ж, лучше было бы вам самому в тюрьму садиться? Ведь восемь тысяч кубов — для вольного червонец, для чекиста — пять». Поматюгался начальник, но уже поздно Власова наказывать: им держится.
Так стволы эти были свалены, съедены, списаны — и снова гордо стояли, зеленея хвоей. Впрочем, недорого заплатило государство за эти мёртвые кубометры: несколько сот лишних буханок чёрного, слипшегося, водою налитого хлеба. Сохранённая тысяча стволов да сотня жизней в прибыль не шла — этого добра на Архипелаге никогда не считали.
И государство, МинЛес, серьёзно использует в своих народно–хозяйственных сводках эти тухтяные цифры поваленного и обработанного леса. Министерству они тоже приходятся. Так и тухта, как многие из проблем Архипелага, имеет общегосударственное значение.
Самое удивительное: казалось бы, из–за тухты леса должно не хватать. Однако приёмщик биржи за летний сезон успевает столько приписать тухты на выкатке, что к осени у сплавконторы образуются в запонях реальные избытки леса! — до них руки не дошли, норму набрали и без них. На зиму же их так оставить нельзя. И поэтому этот «лишний», уже никому не нужный лес поздней осенью спускают в Белое море.
А.И. Солженицын