Архипелаг ГУЛАГ, №10. Истребительно–трудовые.

Глава 1. Персты Авроры.

Архипелаг родился под выстрелы «Авроры». Уже в первые месяцы после Октябрьской революции Ленин требовал «самых решительных драконовских мер поднятия дисциплины». В декабре 1917 он выдвигает набор наказаний: «конфискацию всего имущества… заключение в тюрьму, отправку на фронт и принудительные работы». Ведущая идея Архипелага — принудительные работы, была выдвинута в первый же послеоктябрьский месяц.

По подсчётам профессора статистики И.А. Курганова, от 1917 до 1959 года без военных потерь, только от террористического уничтожения, подавлений, голода, повышенной смертности в лагерях и включая дефицит от пониженной рождаемости, — Октябрьская революция обошлось нам в… 66,7 миллионов человек (без этого дефицита — в 55 миллионов).

В центральном аппарате III отделения в расцвете деятельности работало 45 человек — смешная цифра для захолустнейшего ГубЧК. Февральская революция застала политзаключённых, включая налётчиков и политических убийц: в Крестах полусотню, в Шлиссельбурге 63 человека, несколько сотен вернулись из Сибири. В тюрьме Тамбова сидело 7 человек. В Иркутской — 20.

В феврале 1918 Ленин потребовал увеличить число мест заключения и усилить уголовные репрессии, а в мае он указал, что за взятку надо давать не ниже 10 лет тюрьмы и сверх того 10 лет принудительных работ, то есть всего 20. Пессимисты думали, неужели через 20 лет ещё понадобятся принудработы? Но принудработы оказались популярны даже через 50 лет.

Наш заключённый не должен точить лясы в камере или книжечки почитывать, а должен трудиться, потому что в Республике Советов не может быть вынужденной праздности, «принудительного паразитизма», который был при царском строе.

От Инструкции 23 июля 1918 пошли лагеря и родился Архипелаг. Полное же оформление лагерной сети совпало с первыми коммунистическими субботниками (12 апреля — 17 мая 1919 года). Лагеря принудработ создавались в каждом губернском городе и в некоторых уездах. Лагеря должны были содержать каждый не менее трёхсот человек (дабы трудом заключённых окупались охрана и администрация).

Лагеря принудработ не были первыми лагерями в РСФСР. В августе 1918 года Ильич написал: «сомнительных (не «виновных» — А.С.) запереть в концентрационный лагерь вне города». А кроме того: «…провести беспощадный массовый террор…» (ещё не было декрета о терроре).

А 5 сентября 1918 был издан Декрет СНК о Красном Терроре. Кроме указаний о массовых расстрелах в нём говорилось: «обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путём изолирования их в концентрационных лагерях».

Слово уже употреблялось в Первую Мировую войну, но по отношению к военнопленным, к нежелательным иностранцам. Здесь оно впервые применялось к гражданам собственной страны. Глава Реввоентрибуналов так и пишет: «Заключение в концентрационные лагеря получает характер изоляции военнопленных». То есть откровенно: по праву захвата, все черты военных действий — только против своего народа.

Любили тогда устраивать концлагеря в бывших монастырях: крепкие стены, добротные здания и — пустуют (ведь монахов не считали людьми). От 6 сентября 1918 читаем, что первый концентрационный лагерь «будет устроен в Нижнем Новгороде в пустующем женском монастыре… В первое время предположено отправить в концлагерь 5 тысяч человек».

В Рязани концлагерь учредили тоже в бывшем женском монастыре. Жители Рязани сочувствовали лишенникам («лишённые свободы», а не «заключённые» официально назывались они), подкармливали мастеров в домах, проходящей колонне подавали сухари, варёную свёклу, картофель.

Лишенники всё больше знакомились и сближались с жителями — поэтому «военнопленных» стали высылать в Северные Лагеря Особого Назначения (СЛОН). Гражданская жизнь окружала концлагеря, поэтому их признали недостаточно строгими и упразднили после 1922. Уже в 1921 году были основаны Северные Лагеря Особого Назначения.

К концу 1920 в РСФСР было 84 лагеря. По официальной, хоть и засекреченной статистике, там содержалось в это время 25 336 человек и ещё 24 400 «военнопленных гражданской войны». Обе цифры кажутся сильно преуменьшенными. Однако сюда не входят заключённые в системе ЧК, где разгрузками тюрем, потоплениями барж и другими видами массовых уничтожений счёт много раз начинался с ноля.

«Места заключения сильно переполнялись… всё внимание было направлено на разгрузку тюрем». Данишевский: «Наши тюремные порядки безобразны… Самое краткосрочное заключение превращается в мучение».

В 1922 году ГУМЗАК объединил 330 мест заключения с общим числом лишённых свободы — 80–81 тысяча. Ширвиндт, 1922: «Постоянно растёт население в местах заключений. Вместе с ГПУ никогда не было заключённых меньше 150 тысяч, а порой доходило до 195 тысяч».

В тюрьмах «на каждые 5 мест приходится 6 человек, много домов, где на одно место приходится 3 человека». В начале года на 150–195 тысяч заключённых Госплан отпустил 100 тысяч пайков, нормы питания сокращались, некоторые продукты не выдавались совсем, три четверти заключённых получали менее 1500 калорий. «Заключённые голодают». Смертность за октябрь 1922 составила не менее 1%. За зиму предстояло потерять больше 6% — а то и 10%.

К октябрю 1923 содержалось: в 355 лагерях— 68 297 лишённых свободы, в 207 исправдомах— 48 163, в 105 домзаках и тюрьмах— 16 765, в 35 сельхозколониях— 2 328 и ещё 1 041 несовершеннолетних и больных. И это всё — без лагерей ГПУ! Радостный рост! На 100 штатных мест приходилось в 1924 — 112 заключённых, в 1927 — 177. Кто сидел, хорошо понимает, каков лагерный быт, если на 1 место приходится 1,77 заключённых.

В 1924 году Крыленко требовал увеличить число изоляторов специального назначения — для «особо–опасных трудящихся» — каким окажется потом сам Крыленко. С 1927 года «роль лагерей… (теперь–то, после всех побед…) возрастает — против наиболее опасных враждебных элементов, вредителей, кулачества, контрреволюционной агитации».

Глава 2. Архипелаг возникает из моря.

«В этой светлости нет греха… Эта природа ещё не доразвилась до греха» — писали о Соловецких островах. Монахи Соловков, имея возможность есть «от пуза», даже рыбу, постную пищу разрешали себе лишь по великим праздникам. Имея возможность привольно спать, они бодрствовали ночами и читали псалтырь с поминовением всех православных христиан, живых и умерших. Как предчувствовали, что будет там дальше.

Без нас поднялись эти острова из моря, без нас налились двумястами рыбными озёрами, без нас заселились глухарями, зайцами, оленями, а лисиц, волков и другого хищного зверя не было тут никогда.

Через 50 лет после Куликовской битвы монахи Савватий и Зосима этот остров без хищного зверя сочли святым. С них пошёл Соловецкий монастырь. С тех пор поднялись тут Успенский и Преображенский соборы, церковь Вознесения Господня на Секирной горе, два десятка церквей, два десятка часовен, скиты Голгофский, Троицкий, Савватиевский и Муксалмский. Соединились десятками каналов озёра. В деревянных трубах пошла озёрная вода в монастырь. Легла в XIX веке дамба на Муксалму из неподымных валунов. Стали пастись тучные стада, монахи любили ухаживать за животными, ручными и дикими. Соловецкая земля оказалась не только святой, но и богатой, способной кормить многие тысячи. Огороды растили сладкую капусту. Были свои овощи и цветочные оранжереи, даже розы. Развились рыбные промыслы. Появились мельницы для своего зерна, лесопильни, посуда из своих гончарных мастерских, литейка, кузница, переплётная, кожевенная выделка, каретная и даже электростанция. И сложный фасонный кирпич, и морские судёнышки — всё делали сами. Монастырь выстоял против англичан в 1808 и в 1854.

На историю соловецкой монастырской тюрьмы в советское время набросили накидку модного мифа, — что соловецкая тюрьма была пыточной; что тут были крюки для дыбы, плети и каление огнём. Но всё это — принадлежности западной инквизиции, не свойственные русским монастырским темницам. «Открытия» антирелигиозной бациллы были отпечатаны в соловецкой типографии — и с успехом задымили историческую истину.

Для изъятия нетрудового имущества монастырь подожгли 25 мая 1923 года — повреждены были постройки, исчезло много ценностей из ризницы, а главное — сгорели книги учёта, и нельзя было определить, как много и что именно пропало. Обвинили в поджоге монахов и выбросили их на материк, а на Соловецких островах сосредоточили Северные Лагеря Особого Назначения! 80-летние и даже 100-летние монахи умоляли оставить их умереть на «святой земле», но их вышибли всех, кроме самых необходимых. А их убрали с Соловков около 1930 — и с тех пор прекратились уловы: никто больше не мог найти селёдки в море, как будто она совсем исчезла.

Свято место пусто не бывает. Утих колокольный звон, погасли лампады и свечные столпы, не звучали больше литургии и всенощные, не бормотался круглосуточный псалтырь, порушились иконостасы — чекисты приехали в июне 1923 года созидать образцово–строгий лагерь.

Нравы

Ротмистр Курилко прибывшим: «Нога прокурора ещё не ступала на соловецкую землю — и не ступит! Вы присланы сюда не для исправления! Горбатого не исправишь! Порядок такой: скажу «встать» — встанешь, скажу «лечь» — ляжешь! Письма писать домой так: жив, здоров, всем доволен!»

Соловецкая банная шутка: новичок разделся, первый банщик макает швабру в бочку зелёного мыла и мажет новичка; второй пинком сталкивает его куда–то вниз; там его третий окатывает из ведра, и тут же четвёртый выталкивает в одевалку, куда его «барахло» уже сбросили сверху как попало. В этой шутке предвиден весь ГУЛАГ, и темп его, и цена человека.

Каждый донашивает своё, поэтому многие заключённые мечтали получить одежду стандартного типа. Женщинам не выдают ничего — схватили в летнем платьи, так и ходи заполярную зиму.

Зимой арестант раздевается близ Кремля, сдаёт обмундирование и бежит голый двести метров до кучки людей, где его одевают. Передают его управлению железнодорожной ветки, — но если передать его в одежде, приёмщики могут не вернуть её или обмануть.

А вот другая зимняя сцена — те же нравы. Лазарет санчасти признали антисанитарным, приказали срочно шпарить и мыть его кипятком. Но куда же больных? Все кремлёвские помещения переполнены, плотность населения Соловецкого архипелага больше, чем в Бельгии. Больных выносят на одеялах на снег и кладут на три часа. Вымыли — затаскивают.

Содержат в карцере так: от стены до стены укреплены жерди и арестантам велят на них сидеть весь день. Ногами до земли не достаёшь, нелегко сохранить равновесие. Если же свалится — надзиратели бьют его или привязывают к бревну и сталкивают с лестницы в 365 крутых ступеней.

А летом — голого под комаров, к дереву привязывают. А зимой голого обливают водой на морозе. Ещё целые роты в снег кладут. Ещё в приозёрную топь загоняют человека по горло и держат так. Ещё привязывают к оглоблям ноги виновного, охранник гонит лошадь, пока стоны и крики не кончатся. Вот открытая система уничтожения, лагерь смерти!

На Соловках выращивают экзотические деревья. Зачем же они на Соловках, где и овощное хозяйство монахов загубили? А затем экзотические деревья при Полярном Круге, что и Соловки, как вся Советская Республика, преображают мир и строят новую жизнь. На семена для дендрологического питомника деньги есть, а на питание рабочим лесоповала нет.

В 20–е годы Соловков не таили, даже уши прожужжали ими. Соловками открыто гордились (имели смелость гордиться!). Заключённые пишут юмористические стишки о Тройке ГПУ — и проходит! Фантастический мир! Многое в истории повторяется, но бывают неповторимые сочетания. Таков НЭП. Таковы и ранние Соловки.

Кто ж разгадает, что здесь пророчество?.. А обнаглевший Шипчинский вывешивает лозунг над входными воротами: «Соловки — рабочим и крестьянам!» И тоже ведь пророчество! — но это разгадали и сняли.

Ещё в 28–м году зайцы доверчиво выходят к обочинам и с любопытством следят, как ведут арестантов. Как же случилось, что зайцев не перестреляли? Зверюшки и птицы потому не боятся здесь, что есть приказ ГПУ: «Патроны беречь! Ни одного выстрела иначе как по заключённому!»

Среди бела дня на кремлёвском дворе под руки волокут человека в одном белье — страшно увидеть его стекающее как жидкость лицо! Волокут под колокольню и в затылок стреляют — там можно 7-8 человек набить, а потом присылают вытянуть трупы и наряжают женщин (верующих и матерей и жён белогвардейцев) — помыть ступени.

Расстреливали и прямо на Онуфриевском кладбище. Зимой по снегу вели людей босиком в одном белье (чтоб не пропала обувь и обмундирование) с руками, связанными проволокою за спиной — соловецкий приём, повторённый на катынских трупах.

Аристократы

20-40 чекистов держат в повиновении многие тысячи. Сперва ждали меньше, но Москва всё слала. За первые полгода, к декабрю 1923, собралось больше 2000 заключённых. А в 1928 в одной только 13–й роте было 3760 человек, а ещё больше 17–я рота. К 1928 было тысяч около шестидесяти.

И как удержать их, чтоб они не восстали? Только ужасом! Москва не ограничивает чекистов никакими фальшивыми правилами, и ни один прокурор действительно никогда не ступит на соловецкую землю.

А под ужасом кто? Исконные аристократы. По воспитанию и традициям — слишком горды, чтобы показать подавленность или страх, чтобы жаловаться на судьбу даже друзьям. Всё делают с улыбкой, даже идут на расстрел. Будто эта полярная тюрьма — небольшое недоразумение на пикнике. Шутить. Высмеивать тюремщиков. Эти шуточки и независимость аристократического духа больше всего раздражают соловецких тюремщиков.

Кроме духовенства, никому не разрешалось ходить в последнюю церковь. Осоргин тайком пошёл на пасхальную заутреню, отвёз епископу Петру Воронежскому Святые Дары. По доносу его приговорили к расстрелу. В этот самый день приехала его молодая жена! И Осоргин просит тюремщиков: не омрачать жене свидания. Он обещает, что не даст ей задержаться долее трёх дней, и как только она уедет — пусть его расстреляют. Вот самообладание, которое за анафемой аристократии забыли мы, скулящие от каждой мелкой беды и каждой мелкой боли: три дня непрерывно с женой — и не дать ей догадаться! Ни в одной фразе не намекнуть! Он убедил её взять тёплые вещи, якобы он на следующую зиму получит в санчасти. Её пароход отошёл от пристани, и через десять минут он уже раздевался к расстрелу.

Но кто–то же подарил им эти три дня. Соловецкий режим ещё не стянулся панцырем системы. Соловки странно смешивали в себе крайнюю жестокость с добродушным непониманием: к чему это всё идёт? Какие соловецкие черты становятся зародышами великого Архипелага, а каким суждено засохнуть? В середине 20–х годов ещё плохо понимали: всё ли уже запрещено? или только теперь начнут разрешать? Ещё верила Русь в восторженные фразы! — и только немногие сумрачные головы уже поняли, как это всё перешибут.

Повреждены пожаром купола — а кладка вечная… Землю возделали на краю света, — и вот разорили. Доверчивые животные. Беспощадные люди. И альбатросы никому в Европе не расскажут тайны первого острова Архипелага.

Одна из главных фантазий: управляют лагерной жизнью отчасти — белогвардейцы! Заняв Административную часть Соловков, белогвардейцы стали бороться с чекистами!

У Информационно–Следственной Части — карцеры, доносы, личные дела заключённых, от них зависели досрочные освобождения и расстрелы, у них — цензура писем и посылок. У Адмчасти — назначения на работу, перемещения по острову и этапы. Адмчасть выявляла стукачей и отправляла их на этап. Стукачи прятались в помещении ИСЧ, их настигали и там, взламывали комнаты, выволакивали и отправляли их на лесозаготовки.

ИСЧ заводила дела на старателей Адмчасти, увеличивала им срок, отправляла на Секирку. Но обнаруженный сексот в те годы считался преступником, — и не могла ИСЧ защищать провалившихся стукачей. Попался — сам виноват.

В 1927 белогвардейцы ворвались в ИСЧ, взломали сейф и огласили списки стукачей — отныне потерянных сотрудников! Затем с каждым годом Адмчасть слабела: бывших офицеров становилось всё меньше. И постепенно её одолели.

С 30–х годов Соловки стали рядовым «исправительно–трудовым лагерем». Всходила чёрная звезда идеолога Нафталия Френкеля, и стала высшим законом Архипелага его формула: «От заключённого нам надо взять всё в первые три месяца — а потом он нам не нужен!»

Условия

Мастера по разорению цветущей земли за год-два привели образцовое монастырское хозяйство в полный и необратимый упадок! Грабили, вывозили и доконали всё на месте. И, имея тысячи рук, ничего не добыли из земли.

Заключённым — гнилая треска; худая баланда с крупой без картошки, ни щей, ни борщей. И вот цынга, даже «канцелярские роты» в нарывах, а уж общие…

Растут нары — до четырёхэтажных. Три с половиной тысячи возвращаются с работы. За кипятком — очереди по часу. Зимой не выбраться в баню больным и старым, кто сидит в белье и в мешках, вши их одолевают. Мёртвых прячут под нары, чтобы получить на них лишнюю пайку, — хотя это невыгодно живым: с трупа вши переползают на оставшихся. В Кремле есть плохая санчасть с плохой больницей, а в глуби Соловков — никакой медицины.

Исключение только — Голгофско–Распятский скит на Анзере, где лечат… убийством. В Голгофской церкви лежат и умирают от бескормицы, от жестокостей — и ослабевшие священники, и сифилитики, и престарелые инвалиды, и молодые урки. По просьбе умирающих и чтоб облегчить свою задачу, голгофский врач даёт безнадёжным стрихнин. Зимой трупы подолгу задерживаются в церкви. А снаружи их сталкивают вниз с Голгофской горы.

Необычное название горы и скита не встречается больше нигде. По преданию 18 июня 1712 иеромонаху Иову явилась Богоматерь «в небесной славе» и сказала: «Сия гора отселе будет называться Голгофою, и на ней устроится церковь и Распятский скит. И убедится она страданиями неисчислимыми». Так назвали и построили, но более 200 лет предсказание казалось холостым. После Соловецкого лагеря этого уже не скажешь.

В 1928 вспыхнула в Кеми эпидемия тифа, и 60% вымерло там, но перекинулся тиф и на Большой Соловецкий остров, где валялись сотни тифозных одновременно, и сотни ушли на кладбище. А в 1929, когда пригнали тысячи среднеазиатов, — они привезли с собой такую эпидемию, что чёрные бляшки образовывались на теле и неизбежно человек умирал. Назвали болезнь «азиатским тифом». Лечить её не умели, а искореняли так: если в камере один заболевал, то всех запирали и не выпускали — пока не вымирали все.

Соловецкий Кремль — самое льготное место. Подлинные Соловки — даже не по скитам, а на лесоразработках, на дальних промыслах. Но именно о тех местах сейчас труднее всего узнать, потому что те люди не сохранились. Осенью тогда не давали просушиваться; зимой не одевали и не обували; а кончался рабочий день тогда, когда выполнен урок, а если не выполнен, то и не возвращали под крышу.

Первый год пятилетки тряхнул и Соловки. Повторно назначенный Ногтев докладывал в Кеми: «не считая собственных лесоразработок УСЛОНа, растущих исключительными темпами», УСЛОН только по «внешним» заказам заготовлял: в 1926 — на 63 тыс. рублей, в 1929 — на 2 млн 355 тыс. (в 37 раз!), в 1930 ещё втрое. Дорожное строительство по Карело–Мурманскому краю в 1926 выполнено на 105 тыс. рублей, в 1930 — на 6 млн — в 57 раз больше!

От Кеми на запад по болотам заключённые прокладывали грунтовый Кемь–Ухтинский тракт, «считавшийся почти неосуществимым». Летом тонули, зимой коченели. Этого тракта соловчане боялись панически, и долго рокотала угроза: «Что? На Ухту захотел?» Второй подобный тракт повели Парандовский (от Медвежьегорска).

Чекист Гашидзе приказывал закладывать в скалу взрывчатку, на скалу посылал каэров и в бинокль смотрел, как они взрываются. В декабре 1928 на Красной Горке (Карелия) заключённых оставили ночевать в лесу — и 150 человек замёрзли насмерть. На Кемь–Ухтинском тракте в феврале 1929 сто заключённых загнали на костёр — и они сгорели! Об этом мне рассказал только один человек, но те, кто морозят и взрывают людей, — почему не могут их сжечь?

Зэки на Кольском полуострове «провели 27 километров грунтовой дороги, устилая болота…» Затем УСЛОН построил там и железную дорогу — «11 километров за один зимний месяц… (почему до лета не отложили?) Задание казалось невыполнимым. 300 000 кубов земляных работ — (за Полярным Кругом! зимой! — та земля хуже всякого гранита!) — выполнены исключительно ручной силой — киркой, ломом и лопатой. Работали круглые сутки в три смены, прорезая полярную ночь светом керосиновых фонарей, прорубали просеки в ельниках, выкорчёвывали пни в метели, заносящие дорогу снегом выше человеческого роста…»

Архипелаг, родившийся и созревший на Соловках, распространялся по стране. Резолюция для трудящихся Кеми: «Вести борьбу с якшанием вольных с заключёнными, укрывательством беглецов… и со злостными слухами, распространяемыми про УСЛОН».

Эти «злостные слухи» о том, что в лагере люди сидят ни за что, и как их там добивают. Вольные дружат с зэками и укрывают беглецов. Если этого не пресечь — не будет никакого Архипелага и революция пропала. Распускаются против «злостных» слухов — честные прогрессивные слухи: что в лагерях — убийцы и насильники, что каждый беглец — опасный бандит! Запирайтесь, спасайте детей! Ловите, доносите, помогите работе ОГПУ!

С расползанием Архипелага побеги множились. Знаменитый побег в Англию произошёл из Кеми. Смельчак объяснился с англичанами в Кеми. Конвоиры задержали пароход почти на неделю, а беглеца не нашли. Его спускали якорной цепью под воду с дыхательной трубкой в зубах.

И стали в Англии выходить книги. Юр.Дм. Бессонов — «Мои 26 тюрем и моё бегство с Соловков». Эта книга изумила Европу. Конечно, автора упрекнули в преувеличениях. Она противоречила уже известному: как описывала рай на Соловках немецкая коммунистическая газета «Роте Фане» (надеемся, что её корреспондент и сам побывал на Архипелаге) и альбомам о Соловках, которые распространяли советские полпредства в Европе. Надежда Суровцева, наша коммунистка в Австрии, с возмущением опровергала ходящую в Европе клевету. Сестра её будущего мужа уже отсидела на Соловках, а сама она через два года попадёт в Ярославский изолятор.

Визит Горького

На остров просили поехать недавно вернувшегося писателя Максима Горького. Уж он–то опровергнет гнусную зарубежную фальшивку!

Заколотились арестантские сердца. В гнездо бесправия, произвола и молчания прорывается сокол и буревестник! вот он им пропишет! вот он им покажет! вот защитит! Ожидали Горького почти как всеобщую амнистию.

Начальство, как могло, прятало уродство и лощило показуху. Из санчасти списали многих больных и навели чистоту, натыкали «бульвар» из ёлок без корней. Чекисты УСЛОНа повезли Горького на Секирку. В карцерах не оказалось переполнения и жёрдочек! На скамьях сидели воры и… читали газеты! Никто не жаловался, но… они держали газеты вверх ногами. Горький подошёл к одному и обернул газету. Заметил! Догадался! Защитит!

Поехали в детколонию. Как культурно! — каждый на отдельном матрасе. Все довольны. И вдруг 14–летний мальчишка сказал: «Слушай, Горький! Всё, что ты видишь, — это неправда. А хочешь правду знать?» Да, кивнул писатель. Всем велели выйти, — и мальчик полтора часа всё рассказывал старику. Горький вышел из барака, заливаясь слезами. А ребята хлынули в барак: «О комариках сказал?» — «Сказал!» — «О жёрдочках сказал?» — «Сказал!» — «А как с лестницы спихивают?.. А про мешки?.. А ночёвки в снегу?..» Всё сказал правдолюбец мальчишка! Но даже имени его мы не знаем.

Горький отплыл. Едва отошёл его пароход — мальчика расстреляли. Как мог он не забрать мальчика с собою?! Так утверждается в новом поколении вера в справедливость.

И напечатали в большой вольной прессе, нашей и западной, от имени Горького, что зря Соловками пугают, что заключённые живут замечательно.

И, в гроб сходя, благословил
Архипелаг…

Жалкое поведение Горького после возвращения из Италии и до смерти я приписывал его заблуждениям и неуму. Но опубликованная переписка 20–х годов объясняет его корыстью. В Сорренто Горький с удивлением не обнаружил вокруг себя мировой славы и денег. За деньгами и оживлением славы он вернулся в Союз и принял все условия. Он воспел бы и 37–й год.

В ночь на 29 октября 1929 года на кладбище водили партиями всю ночь. Расстреливали три морфиниста, начальник Охраны Дегтярёв и начальник Культурно–Воспитательной Части Успенский.

Успенский родился сыном священника — и так застала его революция. Что ожидало его? Анкеты, ограничения, ссылки, преследования. И ведь никак не изменишь отца. Успенский убил своего отца и объявил властям, что сделал это из классовой ненависти! Ему дали лёгкий срок — и сразу пошёл он в лагере по культурно–воспитательной линии, быстро освободился и стал вольным начальником КВЧ Соловков.

Стреляли они пьяные, неточно — и утром большая присыпанная яма ещё шевелилась. Весь октябрь и ноябрь привозили на расстрел партии с материка. В какой–то из приёмов расстреляли и Курилко.

Это кладбище потом сровняли заключённые. Эта площадка — в 300 метрах на юг от Святых ворот, 80 х 80 метров. Летом 1975 там рыли котлован для жилых домов — и экскаватор выгребал одни кости. Туристы разбирали черепа. Уже и фундамент подняли — а вокруг него лежали рёбра, ключицы, челюсти, лопатки, тазовые кости, берцовые, фаланги пальцев и позвонки.

Летом 1930 привезли на Соловки несколько десятков «истинно–православных»: в стране существовали многие православные общины, усвоившие тихоновское воззвание 1918 года — анафему советской власти, и не сошедшие с этого отрицания. Они отрекались ото всего, что идёт от антихриста: не получали советских документов, ни в чём не расписывались этой власти и не брали в руки её денег. Во главе пригнанной группы состоял седобородый старик 80 лет, слепой и с посохом. Каждому было ясно, что этим фанатикам не войти в социализм. И их послали на Малый Заяцкий остров — самый малый в Соловецком архипелаге — песчаный, безлесный, пустынный, с летней избушкой прежних монахов–рыбаков. Предложили им двухмесячный паёк — но при условии, чтобы за него расписался в ведомости каждый. Разумеется, они отреклись все. И их отправили без пищи. Ровно через два месяца приплыли на Малый Заяцкий и нашли только расклёванные трупы. Все на месте, никто не бежал. И кто теперь будет искать виновных?

С конца 20–х годов менялся облик Соловецкого лагеря. Из немой западни для обречённых каэров он превращался в общебытовой «исправительно–трудовой» лагерь. Быстро увеличивалось в стране число «особо–опасных трудящихся» — и гнали на Соловки бытовиков и шпану. Полились туда воровки и проститутки. Проституткам лепили три года. Они уже по пути уводили за собой красноармейцев. Так же легко они сдруживались и с надзирателями — не бесплатно. Ещё лучше они устраивались на Соловках, где такой был голод по женщинам. Им отводились лучшие комнаты общежития, каждый день приносил им обновки и подарки, каэрки подрабатывали на них, вышивая им нижние сорочки, — и, богатые как никогда прежде, с чемоданами, полными шёлка, они по окончании срока ехали в Союз.

Воры затеяли карточные игры. А воровки сочли выгодным рожать на Соловках детей: яслей там не было, и через ребёнка можно было на весь свой короткий срок освободиться от работы. Каэрки избегали этого пути.

12 марта 1929 на Соловки поступила первая партия несовершеннолетних, дальше их слали и слали (все моложе 16 лет). Сперва их располагали близ Кремля. Они прятали казённое обмундирование и кричали, что не в чем на работу идти. Затем их рассылали по лесам, оттуда они разбегались, путали фамилии и сроки, их вылавливали, опознавали.

С поступлением социально–здорового контингента приободрилась Культурно–Воспитательная Часть. Зазывали ликвидировать неграмотность (но воры и так хорошо отличали черви от треф), повесили лозунг: «Заключённый — активный участник социалистического строительства!», и даже термин придумали — перековка.

Из материнской соловецкой опухоли слали Пятьдесят Восьмую в далёкие гиблые места открывать новые лагеря. Рассказывают, что одна (или не одна) перегруженная баржа с заключёнными потонула (случайно ли?).

Морской путь с Соловков в Сибирь пролегал мимо Новой Земли. Раз в год летом караваны судов во главе с ледоколом везут новых зэков и провиант на год. На Новой Земле многие годы были самые страшные лагеря — сюда попадали «без права переписки». Отсюда не вернулся ни единый зэк. Что эти несчастные там добывали–строили, как жили и умирали — этого ещё и сегодня мы не знаем.

А.И. Солженицын