Адольф перестраивает Вену
Вырезка из главы 16 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.
Адольфа не интересовал император как человек; он интересовал его лишь в государстве, которое представлял. В ходе неспокойного 1908 года произошли два политических события, которые взволновали людей. Император праздновал бриллиантовый юбилей. Франц-Иосиф взошёл на трон в 1848 году, и с 1866 года Австрия не участвовала ни в одной войне. Также произошла аннексия Боснии. Это расширение внешней власти государства лишь обнажило его внутреннюю слабость, и вскоре появились признаки войны. События 1914 года могли легко произойти шестью годами ранее.
Везде мы замечали глубокую пропасть между общественными классами. Низшие сословия недоедали и жили в нищенских условиях без света и Солнца, включая нас. Наши сырые стены, мебель с клопами и запах керосина – типичная обстановка сотен тысяч людей города. В центре города стояли великолепные особняки знати и роскошные отели, в которых богатые люди Вены сорили деньгами. Бедность, нужда и голод были с одной стороны, а беспечное наслаждение жизнью, сладострастие и роскошь – с другой.
В Адольфе росло стремление к бунту. Социальная несправедливость разбудила в нём ненависть к незаработанному богатству, которое мы видели вокруг себя. Только яростно протестуя, он терпел собственную «собачью жизнь». Больше чем от голода он страдал от недостатка чистоты, так как был чувствителен к своему телу. Адольф был сдержанным потому, что не любил физического контакта с людьми. Любой ценой он содержал бельё и одежду в чистоте. Никто, встретив тщательно одетого молодого человека на улице, не подумал бы, что каждый день он ходит голодный и живёт в кишащей клопами комнате. Недостаток чистоты нежели недостаток пищи провоцировал в нём внутренний протест против существующих порядков. Старый имперский город с атмосферой фальшивого очарования демонстрировал признаки внутреннего упадка. В почве умирающей Вены развивались политические взгляды Адольфа.
Несмотря на интерес к бедности народных масс, Адольф не контактировал с жителями столицы. Он не любил коренных венцев. Он терпеть не мог их мягкий и мелодичный акцент. Он ненавидел подобострастие и молчаливое равнодушие венцев, их привычку кое-как доводить дело до конца, их легкомысленное расточительство. Его собственный характер был полной противоположностью. Как саркастически он отзывался о пристрастии венцев к вину и как он презирал их за это!
Необычное противоречие, которое поражало меня: все его мысли и устремления направлялись на решение проблемы помощи массам — простым, порядочным, но неимущим людям, к которым он относил и себя, но в реальности он избегал контактов с людьми. Как бы он ни сочувствовал «маленькому» человеку, он всегда держался от него на большом расстоянии.
Заносчивость правящих классов была также враждебна ему, он ещё меньше понимал апатию и смирение интеллигенции. Знание неизбежности конца государства Габсбургов породило у них некий фатализм, с которым они принимали всё с венским отношением в стиле «ничего не поделаешь».
Этот смиренный тон также преобладал среди венских поэтов. Они никогда не импонировали нам, потому что их настроение было нам чуждо. Мы приехали из сельской местности и были ближе к природе. Мы принадлежали к поколению, которое отличалось от этих уставших и смирившихся людей. Безнадёжные социальные условия и их неизбежность вызывали в старом поколении апатию и равнодушие, но молодое поколение переходило в радикальную оппозицию. Адольф тоже критиковал и контратаковал. Он не знал, что означает смирение. Он считал, что тот, кто смирился, потерял право жить. Но он отделял себя от современников и шёл своим путём, не вступая в политические партии. Хотя он всегда чувствовал ответственность за всё происходящее, он одиноко полагался на себя, чтобы достичь своей цели.
Адольф посещал рабочий район Майдлинг. Он лично изучал условия жизни и быта рабочих семей. Его не интересовали отдельные личности, он хотел знать особенности класса в целом.
Адольф избегал тесных контактов с людьми, но он полюбил Вену как город; он мог счастливо жить без людей, но не без города. Немногие знакомые считали его одиноким волком и эксцентричным человеком, а его грамотную речь, безупречные манеры и изящную осанку, которые противоречили его бедности, считали притворством или заносчивостью. Молодой Гитлер не завёл друзей в Вене.
С воодушевлением он относился к венским постройкам. Когда он впервые увидел потрясающие здания Рингштрассе, он долго переваривал это ошеломляющее впечатление. Он описывал любое здание, указывал на детали или объяснял происхождение. Он проводил перед ними часы и забывал обо всём.
Дома он рисовал планы этажей и горизонтальные проекции и излагал интересные подробности. Он брал книги о происхождении зданий: Венской придворной оперы, парламента, Бург-театра, церкви Святого Карла, придворного музея, здания мэрии. Он приносил домой всё больше книг, в том числе общий справочник по архитектуре. Он показывал архитектурные стили и указывал, что детали зданий на Рингштрассе демонстрировали превосходное мастерство местных мастеров.
Когда он изучал здание, только внешний вид не удовлетворял его. Он хорошо знал о боковых дверях, лестницах, о запасных выходах и малоизвестных проходах. Он подходил к зданию со всех сторон; ничто он так не презирал, как великолепные показные фасады, которые скрывали недостаток планировки. Красивые фасады всегда были подозрительны. Он считал штукатурку плохим материалом, который ни один архитектор не должен использовать. Он ни разу не обманулся и часто показывал, что та или иная конструкция нацелена чисто на зрительный эффект, просто блеф.
За исключением старой крепости он был недоволен каждым домом в Линце. В итоге он перестроил весь город. Вена – другое дело, потому что трудно воспринимать огромный город как единое целое, и потому что вместе с растущим политическим сознанием он стал понимать необходимость безопасного для здоровья, подходящего жилья для людей. В Линце его не заботил вопрос о реакции людей на его строительные проекты. В Вене он строил для людей. Его объяснения, рисунки и планы учитывали нужды и потребности обитателей. В Линце было архитектурное строительство, в Вене – общественное. Это произошло также благодаря внешнему фактору: в Линце Адольф жил в комфортной квартире, теперь он просыпался в мрачной комнате без Солнца. Он чувствовал, глядя на голые стены и унылый вид из окна, что строительство — не вопрос внешнего вида и престижа, а проблема здоровья общества и перемещения населения из жалких лачуг.
Прошлой зимой Адольф часто приходил в отапливаемые общественные помещения, чтобы сэкономить на топливе. В отапливаемом помещении можно было сидеть бесплатно, и там было множество газет. Там Адольф получил первые гнетущие впечатления о позорных жилищных условиях жителей столицы.
Во время охоты за жильём я предчувствовал нищету, душевные страдания и грязь, которые нас ожидали. Когда я проходил через тёмные, дурно пахнущие дворы, входил в убогие и грязные передние через двери, за которыми в маленьких, тёмных комнатах кучно жили взрослые и дети, я на всю жизнь получил незабываемое впечатление. А в одном доме, который соответствовал нашим эстетическим и гигиеническим запросам, мы встретили апогей порока, который в лице обольстительной фрау в распахивающемся халате показался нам более отвратительным, чем нищета бедных людей. Ночными часами Адольф убедительно объяснял причины убогих жилищных условий.
Он начал с дома, в котором жили мы. На площади тесно стояли три дома. Каждый мешал другому и лишал его света, воздуха и свободного пространства.
«А почему? Потому что человек, который купил землю, хотел извлечь наибольшую выгоду, и поэтому строил компактные и высокие дома, потому что чем больше этих ящиков он взгромоздит один на другой, тем больше заработает. Жилец извлекает из квартиры максимальную пользу, поэтому он сдаёт комнаты, и субарендаторы теснятся вместе. Каждый получает выгоду за счёт другого, а в результате все, кроме домовладельца, не имеют достаточного пространства для жизни. Квартиры в подвале – тоже позор, потому что в них нет ни солнечного света, ни воздуха. Если это невыносимо для взрослых, то для детей это смертельно».
Лекция Адольфа закончилась гневными нападками на спекулянтов недвижимостью и домовладельцев-эксплуататоров. Его слова до сих пор звенят у меня в ушах: эти «профессиональные домовладельцы» зарабатывают на ужасных жилищных условиях массы людей, но сами не живут в этих домах – не дай бог! – а живут в пригороде в роскошных виллах, где наслаждаются изобилием того, чего лишают других.
В другой раз Адольф рассуждал с точки зрения жильца. Каковы минимальные требования к приличному жилью? Нужен свет – дома должны стоять обособленно. Нужны скверы, игровые площадки для детей. Нужен воздух – должно быть видно небо, зелень, скромный кусочек природы. «Взгляни на наш дом. Солнце светит только на крышу. Воздух – об этом лучше не говорить. Вода – на лестничной площадке единственный кран, к которому ходят восемь семей с вёдрами и кувшинами. На этаже один общественный туалет в антисанитарном состоянии, и к нему необходимо чуть ли не очередь занимать. Ну и сверх всего этого – клопы!»
Адольф говорил: «Я исследую жилищную проблему в Вене и поэтому много хожу по городу». Он часто обдумывал свои планы и эскизы ночи напролёт. Внезапно в конце марта он сказал: «Меня не будет три дня».
Он вернулся на четвёртый день смертельно уставший. Один бог знает, где он был, где спал и как сильно голодал. Он бродил вокруг Вены, чтобы узнать о землях для решения перенаселённости города. Он опять работал целую ночь, а потом показал свой проект. Он сделал поэтажные планы квартир для рабочих с минимумом требований: кухня, гостиная, спальни для родителей и детей, вода в кухне, туалет и – в то время неслыханное новшество – ванна. Затем Адольф показал планы разных домов, аккуратно выполненные тушью. Эти планы и эскизы неделями висели на наших стенах и Адольф постоянно возвращался к этой теме. В нашем существовании без воздуха и Солнца я остро ощутил контраст между нашим окружением и привлекательными домами Адольфа, светлыми и просторными. Когда мой взгляд отрывался от симпатичных эскизов, он падал на осыпающуюся стену, на которой виднелись следы еженощной охоты на клопов. Этот яркий контраст неизгладимо отпечатал в памяти грандиозные планы моего друга.
«Многоквартирные дома, сдаваемые в аренду, будут снесены. Частная спекуляция землёй будет запрещена». В своих планах он напрягал все силы и ненавидел полумеры и компромиссы – жизнь сама их внесёт. Он решал проблему радикально, с основания.
Самой малой жилой единицей был дом на четыре семьи, двухэтажный, с двумя квартирами на первом этаже и двумя на втором. Этот базовый дом являлся преобладающим типом домов. Где требовали условия, соединяли вместе от четырёх до восьми таких домов, чтобы они образовывали дома для восьми – шестнадцати семей. Эти дома тоже оставались двухэтажными, «близко к земле», они были окружены скверами, детскими площадками и деревьями.
Его занимала такая проблема: нужны ли в новой Вене таверны? Адольф так же яро противился алкоголю, как и никотину. Если человек не курит и не пьёт, зачем ему идти в таверну? Для новой Вены он нашёл радикальное и смелое решение: новый популярный напиток. В Линце фирма Франека производила заменитель кофе — отличный охлаждённый напиток всего за один геллер за стакан, который понравился Адольфу. Он сказал, что, если бы в каждом доме был этот дешёвый и полезный напиток или похожие безалкогольные напитки, можно было бы обойтись без таверн. Когда я возражал, что венцы вряд ли откажутся от вина, он отвечал: «Тебя не спросят!» Это было всё равно что сказать: «И у венцев не спросят».
Адольф особенно критиковал страны – и Австрия была одной из них, – которые установили монополию на табак. Таким способом государство разрушало здоровье собственных граждан. Поэтому табачные фабрики должны быть закрыты, а импорт табака, сигар и сигарет запрещён.
Постоянным выражением было «идеальное немецкое государство», которое вместе с концепцией «рейха» доминировало в мыслительном процессе Адольфа. «Идеальное государство» было национальным и социальным; социальным прежде всего в отношении нищеты многочисленного рабочего класса. Всё более вдумчиво Адольф работал над идеей государства, которое будет соответствовать общественным требованиям нашего времени.
Я знал, что мой друг не останется равнодушным к нищете населения столицы, так он ни на что не закрывает глаза, особенно на важные явления. Но я не думал, что впечатления из пригородов Вены так сильно всколыхнут его личность, так как я считал своего друга художником и понял бы, если бы он негодовал при виде погибающих в нищете людей, но всё же остался в стороне, чтобы не втягиваться в бездну безжалостной городской судьбы. Я сталкивался с его впечатлительностью, его эстетизмом, его страхом физического контакта с незнакомыми людьми, и думал, что он будет держаться от людских масс подальше. Это было справедливо в отношении личных контактов, но всем сердцем он был в рядах бедноты. Он не сочувствовал им в обычном смысле, как сочувствуешь неимущим. Этого было бы недостаточно. Он не только страдал вместе с ними, он жил для них и посвятил все свои мысли спасению этих людей от страданий и бедности. Только благодаря благородной и масштабной работе, которая предназначалась «для всех» и взывала «ко всем», он находил внутреннее равновесие. Недели тяжёлых мыслей и жестокой подавленности остались позади; он снова был полон надежд и смелости.
Адольф хотел преобразить Линц в красивый, привлекательный город, но Вену он хотел превратить в современный жилой город, в котором было важно, чтобы люди на улице, отстранённые от собственной земли и собственного народа, обрели твёрдую почву под ногами. Старый имперский город менялся на чертёжной доске девятнадцатилетнего юнца и превращался в просторный, залитый солнечным светом, богатый город из домов на четыре, восемь и шестнадцать семей.