Уильям Баум: Разговор о чувствах не связан с приватными событиями

Беррес Фредерик Скиннер (1904-1990) писал: «Бихевиоризм - это не наука о поведении, но философия этой науки» (About Behaviorism, 1974, стр. 3). Бихевиоризм можно определить по его главному положению, с которым согласны все бихевиористы: наука о поведении возможна. Манифест Джона Уотсона (1878-1956) говорил, что наука о поведении должна быть естественной наукой; в Science and Human Behavior (1953) Скиннер утверждал, что анализ поведения является той самой естественной наукой о поведении.

Одно из следствий взглядов Скиннера — поведенческие события являются естественными событиями и, подобно погоде или движению планет, объясняться они должны другими естественными событиями, для работы с ними необязательно обращаться к скрытым причинам или субъектности. Еще одно следствие — наука не упускает ничего важного, объяснение природных событий в терминах других природных событий исчерпывающее.

Сторонники радикального бихевиоризма часто говорят, что его главной отличительной чертой является обращение к приватным событиям — он не похож на другие разновидности бихевиоризма, поскольку рассматривает приватные и публичные события и, следовательно, не игнорирует внутреннюю жизнь. Например, Скиннер писал:

Наука о поведении должна учитывать приватные стимулы как физические события, обеспечивая этим новый способ учета ментальной жизни. Таким образом, возникает вопрос: что находится «под кожей» и как мы об этом узнаём? Ответ, я считаю, лежит в сути радикального бихевиоризма. (1974, стр. 211-212)

Защитники радикального бихевиоризма указывают, что приватные события отличаются от ментальных. По мнению радикальных бихевиористов, ментальные события происходят в каком-то внутреннем воображаемом пространстве, обычно называемом разумом или сознанием.

Это воображаемое пространство и его содержание не встречается нигде в природе, поэтому радикальные бихевиористы рассматривают ментальные события как вымышленные и отрицают возможность отсылки к ним как к причинам активности организмов. Приватные события, напротив, по всем характеристикам неотличимы от публичных, за исключением того, что они происходят «под кожей». Например, цитата Скиннера:

Адекватная наука о поведении должна учитывать события, происходящие «под кожей» — и не как физиологические посредники поведения, а как часть самого поведения. Она может заниматься этими событиями, не предполагая, что они какие-то особенные. Кожа как граница не так важна. Приватные и публичные события одинаковы по физическим характеристикам. (Contingencies of Reinforcement: Theoretical Analysis, стр. 228)

Отказ радикальных бихевиористов от внутреннего ментального пространства — это отказ от дуализма, вокруг которого выстроена современная психология. В представлении здравого смысла сознание «находится» во внутреннем пространстве, в то время как тело имеет дело с внешним миром. Соответственно, кажется очевидным, что мысли, чувства и образы навсегда останутся приватными, а наблюдению от третьего лица доступны только внешние действия.

Например, в мультфильме муж говорит жене: «Никто никогда меня не понимал, Джойс, — ни мои учителя, ни мои родители, ни мой босс, ни мои так называемые друзья — только ты, детка, ты единственная, кто когда-либо меня слушал». Над женой — облачко с надписью «Господи, он когда-нибудь замолчит?». Между ней и облачком находится цепочка кругов, по которым мы сразу понимаем, что слова в облачке – ментальные и недоступные для других людей.

Радикальный бихевиоризм отказывается от спрятанного внутри Джойс ментального пространства, но не утверждает, что ее мысли не существуют — он предполагает, что эти слова по своей природе и подверженности естественно-научному объяснению не отличаются от произнесенных вслух. Этот отказ делает радикальный бихевиоризм радикальным.

В этой статье я [Уильям Баум, поведенческий аналитик из Калифорнийского университета в Дейвисе] докажу, что мысли Джойс в буквальном смысле не отличаются по своей природе от речи Джойс — их можно увидеть, не залезая под кожу, поэтому приватные события несущественны для радикального бихевиоризма. Об их центральной роли говорят, чтобы сделать бихевиоризм приемлемым для обывателей.

Я не говорю, что внутренней жизни не существует. Под кожей происходит множество событий: активность нейронов, рецепторов, события во внутреннем ухе, субвокальная речь и так далее. Все это потенциально измеримо и, следовательно, потенциально публично, но понимание поведения организма возможно без отсылок к подобным событиям и разговор о них представляет собой ненужное отвлечение для науки о поведении организма. Приватные события не имеют отношения к пониманию функции поведения, то есть к поиску влияющих на активность событий окружающей среды.

Дуализм

Возможность апеллировать в объяснении к нематериальным событиям мешает науке потому, что связь между нематериальным и материальным всегда будет оставаться загадкой и задерживать прогресс. Когда Декарт пишет, что душа управляет животными духами через шишковидную железу, то возникает вопрос, как душа может влиять на шишковидную железу. Историк Бенджамин Фаррингтон (1891-1974), пишущий о происхождении греческой науки, противопоставлял миф вавилонского творения, в котором бог Мардук создал воды и земли, и натуралистичную картину мироздания Фалеса Милетского. Фаррингтон:

В картине Фалеса Земля это диск, плавающий на воде; вода над головой и вокруг нас (иначе откуда идет дождь?); Солнце, Луна и звезды это раскаленный пар, плывущие весь день по водному небесному своду моря, на котором держится сама Земля, а затем возвращаются в назначенные места на востоке. Это очаровательное начало, смысл которого - собрать наблюдаемые факты в цельную картину, не оставив места для Мардука. (Greek Science, с. 37)

Фаррингтон считал, что научное мышление неразрывно связано с отказом от дуализма. Наука ищет объяснения естественных событий в других связанных с ними естественных событиях, а не в неестественных причинах. Тогда это было особенностью физики, теперь же это может быть особенностью и науки о поведении.

Однако устранение дуализма в науке о поведении представляет собой серьезную проблему. Английский и другие западные языки настолько тесно связаны с разделением разума и тела, что трудно говорить о поведении без использования звучащих дуалистически терминов. Скиннер жаловался на это и предупреждал своих читателей не обманываться фразами «Я подразумеваю» и словами вроде «выбрать» и «осознать». Лингвист Бенджамин Уорф (1897-1941) красноречиво писал о разделении внутреннего и внешнего миров, характерном для способа западной культуры говорить о событиях:

Когда мы думаем о розовом кусте, то не верим, будто наша мысль летит к настоящему розовому кусту и взаимодействует с ним, как включенный прожектор. С чем тогда, по нашему мнению, взаимодействует сознание когда мы думаем о кусте розы? Возможно, оно имеет дело с "ментальным образом", который не розовый куст, а его ментальный суррогат. Но почему думать, что наша мысль взаимодействует с суррогатом, а не с реальным розовым кустом, это ЕСТЕСТВЕННО? Потому что мы смутно осведомлены, что носим с собой целое воображаемое пространство. Для нас ментальные суррогаты — это старая знакомая ноша. (Language, Thought and Reality, с. 149-150)

Уорф отмечал, что от «ментальных суррогатов» трудно убежать потому, что они встроены в английский язык и другие аспекты западной культуры. Научные взгляды, которые противоречат стандартной структуре высказываний — теория относительности, например – сталкиваются с трудностями в принятии потому, что вынуждают говорить на новом языке. Эта проблема актуальна и для науки о поведении. Введение термина «приватный» вместо «ментальный» можно рассматривать как попытку говорить на новом языке, который, тем не менее, все еще связан с обычным английским языком.

Два смысла слова «приватный»

Слово «приватный» появляется в двух смыслах: приватный в принципе и приватный по случайности. С точки зрения здравого смысла и житейской психологии, о которых говорилось ранее, приватное событие может быть известно только его обладателю. Может показаться очевидным, например, что мышление может быть доступно только тем, кто думает. Согласно этим взглядам, приватные события являются «приватными в принципе»: они никогда не будут доступны другому и, следовательно, качественно отличаются от публичных событий.

Джей Мур предложил трактовать приватность как приватность по случайности — приватные события в точности такие же, как публичные, за исключением количества наблюдателей; у приватных событий — один наблюдатель, у публичных — больше одного. Я думаю, что интерпретация Мура не убирает дихотомию.

Как, например, отличить потенциально публичное событие, которое происходит, когда наблюдатель один, когда его «делатель» в одиночестве, от приватных событий? Если бы количество наблюдателей было бы единственным критерием, то тогда мое пение, когда я остаюсь один, стало бы приватым событием, но при этом стало бы вновь публичным, если бы моя жена услышала его.

Мур превращает вопрос приватности в чисто практический. Приватность пения, когда я один, на самом деле такая же, как приватность мысли или чувства. Никакие приватные события не являются «приватными в принципе»; мысли и чувства «публичны в принципе», что мы и увидим, если изобретем аппарат для их наблюдения. Эта идея предполагает веру, что при достаточном техническом прогрессе даже самая тонкая мысль или чувство одного человека может стать доступным для другого.

Например, технология сканирования мозга продвинется до такой степени, что будет возможно следующее: голова человека может быть помещена в прибор (скажем, шлем), который будет прикреплен к монитору, и если человек подумает «Кто я?», на экране появятся слова «Кто я?». Эта позиция действительно не делает различий между приватными и публичными событиями, но сталкивается по крайней мере с тремя проблемами. Во-первых, она опирается на веру, а вера не может быть опровергнута. В настоящее время нет «антиприватной машины», и, возможно, никогда не будет.

Скиннер указывает на вторую проблему с «антиприватной машиной». С практической точки зрения, даже если приватные события могут быть обнаружены в лаборатории, в повседневной жизни приватные события остаются приватные. Даже если бы существовала «антиприватная машина», она была бы только в лаборатории, а не в повседневной жизни, что в большинстве случаев и имеет первостепенное значение. Он писал:

Высказывание «Мой зуб болит» отчасти зависит от состояния, на которое может реагировать только один человек, поскольку никто другой не может установить требуемую связь с рассматриваемым зубом. В этом нет ничего загадочного или метафизического; простым фактом является то, что каждый обладает небольшим, но важным миром приватных стимулов. Насколько нам известно, реакция на них очень похожа на реакцию на внешние события. Тем не менее, неприкосновенность приватной жизни порождает трудность — мы не можем, как в случае публичных событий, объяснить поведение, указав на контролирующий его стимул. Часто предполагают, что проблема решится с улучшением физиологических методов. ... Но проблема приватности не может быть полностью решена путем инструментального вмешательства. Независимо от того, насколько точно эти внутренние события могут быть выявлены в лаборатории, факт остается фактом: в нормальном эпизоде вербального поведения они приватные. (стр. 275-276)

Скиннер (1945, 1974) прилагал все усилия, чтобы отграничить свой взгляд от того, что он назвал методологическим бихевиоризмом, который постулирует, что ментальные события недоступны для прямого научного исследования, но могут быть косвенно изучены по наблюдаемому поведению. Он критиковал методологический бихевиоризм за сохранение дуализма с отказом от одной его половины. Он утверждал, что «то, что ощущается или интроспективно наблюдается, — это не какой-то нефизический мир сознания, ума или ментальной жизни, а собственное тело наблюдателя» (1974, стр. 18-19).

Однако интроспекция, как известно, не всегда дает определенные результаты; поэтому Уотсон отклонил интроспекцию как метод. Скиннер, предположительно, согласился бы, но в предыдущей цитате он, похоже, оценивает интроспекцию как метод, обладающий некоторой точностью. Люди часто путаются в определении приватных событий («Это боль или зуд?», «Я смущен или рассержен?») и лгут на вопросы из разряда «Что Вы думаете?». Интроспекция никогда не могла превратить приватные события в публичные. Ненадежность интроспекции приводит нас к третьей проблеме «случайной приватности»: даже если бы была изобретена «антиприватная машина», то она зависела бы от показаний опрошенных.

Если бы на мониторе были показаны всевозможные частные события («Кто я?», «Боль в ногах», «Вижу курицу» или «Слушаю Девятую симфонию Бетховена»), то ничто не помешало бы испытуемому отрицать, что это событие происходит. Представьте, что машина была бы привезена в суд, и монитор бы показал: «Я застрелил шерифа», а испытуемый бы сказал: «Я никогда не думал о таком; ваша машина лжет». Что может сделать наблюдатель? Настаивать, что испытуемый лжет?

«Антиприватная машина» по-прежнему требует от испытуемого подтверждения результата, предположительно на основе интроспекции, контролирующую которую события тогда остаются неизвестными. Таким образом, даже «антиприватная машина», если бы она была изобретена, не смогла бы решить проблему приватности. Эти обещания оказывается пустыми обещаниями и мы не можем с уверенностью утверждать, что приватность является «случайной» или что «приватные и публичные события имеют одинаковые физические характеристики» (1969, стр. 228).

Приватные события могут быть предположены на основании наблюдаемого поведения, но предполагаемые события невозможно использовать в объяснении поведения. Если анализ поведения является естественной наукой, то требуется, чтобы наблюдаемые действия (естественные события) были связаны с наблюдаемыми событиями в окружающей среде (прошлые и настоящие естественные события). Причина поведения лежит в контексте. Даже если мы много узнаем о физиологии поведения, мы узнаем только о его механизмах, а не о причинах.

Если мы выяснили, что определенный гормон заставляет канареек строить гнезда, то нам все равно нужно знать, что именно при нормальных обстоятельствах стимулирует секрецию гормона (например, удлинение светового дня весной), и, кроме того, нам все еще нужно знать историю появления этого механизма. Точно так же, даже если бы мы могли прогнозировать поведение на основании данных о работе мозга, то нам все равно пришлось было бы изучать события окружающей среды, прошлые и настоящие, приведшие к событиям в головном мозге и изучаемому поведению.

Анализ поведения пользуется историческими объяснениями. Житейская психология, когнитивная психология и психофизиология фокусируются на сиюминутных причинах поведения (например, мыслях, обработке информации и нейротрансмиттерах). Анализ поведения, как и эволюционная биология, находит объяснения в прошлом, в истории отбора. Эволюционные биологи изучают, как естественный отбор, воздействуя на популяции птиц в течение миллионов лет, создал возможность контролировать строительство гнезд канарейками через манипуляцию длительностью светового дня, которая влияет на биохимию канареек.

Если Том опаздывает в аэропорт, машина не заводится, он думает «Мэри поможет мне!», и просит Мэри подвезти его, то поведенческие аналитики должны объяснить ситуацию, рассмотрев всю историю просьб Тома о помощи, а также более конкретную историю его отношений с Мэри. В лучшем случае, разговор Тома наедине с собой - это дополнительное поведение, которое нужно объяснить, но обычно, как заметил Скиннер, этот разговор остается незамеченным. В частности, сложно показать, что мысли Тома заставляют его звонить Мэри. Поведение может быть вызвано событиями окружающей среды, такими как еда, травмы и обмен услугами между людьми. В естественных науках оно не может быть вызвано ненаблюдаемыми событиями.

По поводу ненаблюдаемых причин возникла некоторая путаница среди бихевиористов. Например, Цурифф (1979) выявил 10 внутренних «причин» наблюдаемого поведения, подразумеваемых в работах Скиннера. Он отметил, что, по сравнению с ментальными причинами, они не предполагают никаких двусмысленностей об «их онтологическом статусе, так что метафизика не мешает предсказанию, контролю и интерпретации поведения» (стр. 8).

Несколько раньше в той же статье, однако, он предположил, что скрытые стимулы «предположительно действуют так же, как и публичные стимулы, за исключением того, что они расположены на другой стороне кожи» (стр. 8). Эта фраза, по-видимому, предполагает, что приватные события гипотетичны по своей природе. Это впечатление усиливается следующим высказыванием: «Свойства скрытых стимулов и реакций выведены из аналогичных наблюдаемых стимулов и реакций» (стр. 8). Наконец, Цурифф с одобрением отмечает, что радикальный бихевиоризм начинается «с внешнего мира стимулов и реакций, затем [перемещая] их под кожу, когда необходимо» (стр. 8), по-видимому, предполагая, что приватные события появляются всякий раз, когда заканчиваются публичные объяснения.

Нам остается двусмысленное описание, в котором предполагаются приватные события, которые считаются внутренними и противопоставляются внешними (что звучит как дуализм), но объявляется, что их онтологический статус однозначен.

Противоречие возникает потому, что предполагаемые приватные события порождают не менее обманчивые объяснения и имеют не менее загадочный онтологический статус, чем предполагаемые ментальные события. В повседневной жизни у нас нет возможности превращать приватные события в публичные и, как я уже указывал раньше, не факт, что эта возможность когда-либо появится в лаборатории. Если анализ поведения является наукой, то мы не можем просто выдумывать что-то, чтобы объяснить поведение, а потом настаивать, что наши выдумки «точно такие же», как наблюдаемые события. Только в житейской психологии приватные мысли являются причиной поведения.

Даже в контексте лабораторных экспериментов некоторые бихевиористы выступали за приватные события. Давид Любински и Трэвис Томпсон в 1984 году утверждали, что обучили голубей сообщать о них. Голодный голубь получал 3 мг / кг кокаина или 8 мг / кг пентобарбитала перед началом экспериментальной сессии. Если голубю вводили кокаин и он клевал кнопку «стимулятор», то ему давали еды; если в инъекции был пентобарбитал, то еда поступала за нажатие кнопки «депрессант». Со временем голуби добирались до 90% точности в определении содержимого шприца.

Любински и Томпсон трактовали результаты как демонстрацию возможности контроля поведения приватными событиями, вызываемыми разными препаратами, но на них можно посмотреть как на запутанную самими экспериментаторами условную дискриминацию. В процедуре условной дискриминации в качестве образца сначала предлагается красная или зеленая клавиша, а затем (иногда после задержки) - клавиши, обозначенные A и Б. Если образец был зеленым, то пища появляется при нажатии «А»; если образец был красным, то еда следует за «Б». В обоих экспериментах правильность может быть объяснена публичными событиями: цветом и препаратами.

В контексте условной дискриминации, особенно, условной дискриминации с задержкой между образцом и выбором кнопки, может возникнуть соблазн говорить о приватном событии, управляющем клевком. Дискриминация, однако, идет между красной и зеленой кнопкой. Не возникает необходимости помещать копии кнопок внутрь голубей. То, что стимул остается публичным, позволяет избежать путаницы в отношении исследуемого поведения (т.е. поведения настоящего голубя, а не воображаемого внутреннего голубя, вглядывающегося в воображаемое внутреннее пространство).

Точно так же в эксперименте Любински-Томпсона вместо предполагаемых приватных стимулов, эквивалентных кнопкам, можно указать на публичные препараты. Подобно тому, как можно опустить воображаемые внутренние репрезентации кнопок, можно опустить воображаемые внутренние чувства, вызываемые препаратами, и избежать путаницы относительно того, кто чувствует чувства и где находятся чувства. Преобладание правильных ответов представляет собой дискриминацию между кокаином и пентобарбиталом. Это все.

В любом эксперименте и при любой дискриминации правильные ответы и ошибки зависят экспериментатора. Дискриминация состоит из изменения поведения вместе с изменением среды, и наблюдатель (экспериментатор) должен оценивать именно изменения окружающей среды. Препарат может приводить к изменениям в организме голубя, но пока эти изменения не фиксируются (остаются приватными) — они бесполезны для объяснения поведения голубей. Для всех практических целей достаточно публичных событий — препаратов и нажатий кнопок.

Философы, считающие бихевиоризм неполным в контексте таких разговоров, предлагают поведенческим аналитикам решать загадки с приватными событиями. Представьте, что Том каждый день ездит на автобусе №4. Мы видим, что он едет на автобусе, но никаких причин для этого поведения не видно. Тогда мы говорим, что он едет на автобусе потому, что хочет вернуться домой и считает, что этот автобус отвезет его туда. После этого поведенческие объяснения становятся неполными, ведь нельзя объяснить поведение без ссылки на ментальные причины. Бихевиористы отвечают, что такие объяснения циркулярны потому, что единственный способ узнать, что Том хочет или верит - это посмотреть на его поведение (например, наблюдать, как он сидит в автобусе). Причины не очевидны потому, что они лежат в прошлом, то есть в истории взаимодействия Тома с домом и автобусами.

Включение приватных событий в поведенческие объяснения делает позицию бихевиористов размытой. Философ может ответить, что приватные события неотличимы от желаний и убеждений. Том мог сидеть в автобусе и говорить себе, что ему нужно выйти на 79-ой улице. В чем различие?

Дилемма приватных событий

Радикальные бихевиористы, считающие приватные события полезными дополнениями к контекстуальному объяснению поведения, создают дилемму. Должны ли учитываться приватные события? С одной стороны, если исключить приватные события — возникнут проблемы в общении с людьми, ведь почти каждый говорит, что его приватные мысли и чувства определяют публичное поведение. Отрицание этого, кажется, откроет бихевиористов обвинению философов в неполноте, поскольку он пренебрегает важной частью поведения — тому самому обвинению, которого Скиннер стремился избежать. С другой стороны, признать важность приватных событий — это ввести гипотетические события, которые, по-видимому, скрывают настоящие причины поведения и препятствуют естественной науке о поведении. В любом случае менталисты побеждают.

Если объяснения ищутся в публичных событиях, и вся приватность считается «случайной», и нет другой последовательной позиции для бихевиористов, то позиция превращается в метафизический бихевиоризм Уотсона (1930), который называл мысли субвокальной речью. Скиннер вместо «субвокальная» говорил «скрытая», но приватные события все равно остаются скрытыми при объяснении поведения организма.

Бихевиористы должны быть осторожны, когда говорят, что радикальный бихевиоризм имеет дело с мыслями и чувствами потому, что обыватели, вероятно, думают, что речь идет о мыслях и чувствах как о событиях в ментальном пространстве. Радикальный бихевиоризм не допускает такого пространства. Это отрицание делает высказывания бихевиористов нетрадиционными, нешаблонными.

Нетрадиционность ставит ту же дилемму: или радикальный бихевиоризм представляется как имеющий дело с обычными понятиями, что делает его приемлемым, но вводит людей в заблуждение (общение с поведенческим аналитиком быстро покажет расхождения со здравым смыслом), или он придерживается действительно радикальной идеи (полное отрицание дуализма) и рискует показаться неправдоподобным. Каков выход? Как сохранить науку о поведении и, тем не менее, предотвратить обвинения в неполноте и неправдоподобности? Я считаю, что проблему может решить молярный взгляд на поведение.

Молярный бихевиоризм

Организмы населяют моря, землю и воздух потому, что несут генетический материал и потому, что этот генетический материал чаще воспроизводится в организмах, чем вне них. В противном случае генетический материал остался бы в первичном бульоне. Почему естественный отбор «делает ставку» на организмы? В чем преимущество? Ответ лежит в активности. Быть организмом, быть живым - это быть активным. Организмы взаимодействуют со своей средой, и «взаимообмен» с окружающей средой, меняющий шансы репродукции - это активность и это поведение. Организмы производят потомство, кормят себя и своих потомков, строят убежища, избегают хищников и изменяют мир вокруг них бесчисленными способами. Все это занимает время.

Поведение, по самой своей природе, растянуто во времени. Так же, как любой человек в популяции может потерпеть неудачу (может умереть, не оставив потомство), так и любое отдельное действие может потерпеть неудачу. Преимущество и успех заметны во времени, в среднем и в долгосрочной перспективе. Подобно тому, как естественный отбор воздействует на популяции и не может быть понят при взгляде на отдельные организмы, так и поведенческий отбор действует на расширенные закономерности поведения и не может быть понят, если смотреть на отдельные эпизоды.

В какой-то конкретный момент, например, мы может видеть, что голубь стоит параллельно земле и его клюв открыт, но когда мы понаблюдаем дольше, мы увидим, что он на самом деле собирает еду. Поведение является «взаимообменом» с окружающей средой и растянуто во времени. Поведение и его последствия являются конкретными и измеримыми. Другими словами, все поведение и последствия, которые имеют значение, являются публичными.

В молярном взгляде на поведение действия более или менее растянуты во времени, что означает, что они обладают определенным масштабом; невозможно определить, что за активность перед нами, если наблюдать меньше времени, чем занимает эта активность. Канарейка во время строительства гнезда собирает материал, кладет его в гнездо и утрамбовывает лапками. Строительство гнезда — более продолжительная деятельность, определяемая в крупном временном масштабе, а ее части (менее растянутые виды деятельности) определяются на локальных временных промежутках.

Объяснение «Том едет на автобусе №4 потому, что хочет вернуться домой и считает, что этот автобус отвезет его туда» заставляет бихевиористов говорить о циркулярности, ведь единственное свидетельство того, что Том «хочет» или «считает» — поведение Тома, состоящее в поездке на автобусе, выходе на правильной остановке и возвращении домой. Но этот ответ игнорирует сам аргумент философов и дает им возможность обвинить бихевиоризм в неполноте. Задача начинается с ложного предположения: Том может одномоментно ехать на автобусе. «Мгновенное поведение» - оксюморон. По самой своей природе поведение растянуто во времени. Если Том сидит в автобусе, то мы не можем сказать, едет ли он домой, в магазин или куда-то еще. «Моментальный снимок» является максимально неопределенным; только рассмотрев больший временной интервал, мы понимаем, что делает Том.

Искушение ввести приватные события возникает, когда активность рассматривается на слишком малом временном отрезке. Если мы смотрим на стоп-кадр, то видим, например, Тома с лопатой в саду, но мы не знаем, что это за активность. Рассматривая более длительные временные рамки, мы видим, что Том копает яму. Если расширить интервал — станет ясно, что Том копает канаву. Растяните временную рамку сильнее и увидите, что он закладывает трубопровод. Еще сильнее — и станет понятно, что он устанавливает водопад. И так далее. В каждом отрезке времени мы видим публичную деятельность, не возникает проблем и необходимости искать переменные внутри Тома.

Но пусть Том остановится на некоторое время и обопрется на свою лопату, глядя на землю; возникает соблазн предположить, что он приватно думает о текущей работе. Однако мы не знаем, что он делает в этот момент; он может отдыхать или думать о еде. В коротком промежутке мы можем увидеть, что он возобновит копание через некоторое время, и хотя он сделал короткий перерыв, он все еще работает над своей задумкой. Гипотетическая внутренняя речь, по всей видимости, не имеет большого значения потому, что Том в течение наблюдаемого отрезка времени занимается рытьем канавы, прокладкой трубопровода или установкой водопада. В крупном временном масштабе активность непрерывна и любые частные события, которые могут произойти, можно игнорировать.

Предположим, что после перерыва Том начинает копать в другом направлении, и мы спрашиваем, почему. Том говорит, что он наткнулся на электрическую линию. Мы можем сказать, что Том столкнулся с проблемой, которую он решил, изменив направление. Какое бы ни было субвокальное или явное вербальное поведение, это было частью расширенной деятельности, то есть решения проблемы. Любые скрытые действия или стимулы не были ни причинными, ни существенными. Вербальное поведение и изменение направления были связаны с электрической линией, публичным событием. Работа с электрической линией была частью рытья канавы и прокладки трубопровода.

Молярный взгляд также позволяет избежать введения в объяснение «ощущений». Искушение говорить о зрении, слухе и боли возникает, когда мы наблюдаем за поведением слишком короткое время. Видит ли зебра, как ее преследует лев? На данный момент мы не можем сказать. Мы должны наблюдать за ней какое-то время, пока не заметим, что зебра пытается уйти от преследующего ее льва. Полицейский спрашивает у автомобилиста: «Разве вы не видели знак остановки?» Если автолюбитель говорит «нет», офицер может предположить, что нарушитель приватно «видел» его и лжет, но для такого разговора нет оснований потому, что офицер наблюдал только проезд мимо знака.

Эта точка зрения может распространяться на все предполагаемые события — приватные или ментальные. В повседневной жизни, так и в лаборатории большую часть времени мы имеем доступ только к публичным стимулам и публичному поведению, поэтому Говард Рахлин предложил отождествлять ментальные события, в том числе мышление, ощущение и восприятие, и публичные действия, которые контролируют разговор о предполагаемых приватных событиях.

Рахлин трактовал ментальные события (верить, хотеть, намереваться, знать, слышать, видеть, испытывать боль) как растянутые во времени паттерны публичного поведения. Например, «Джейн плохо относится к смертной казни» может означать, что она выступает против смертной казни всякий раз, когда о ней заходит речь, дает деньги организациям, выступающим за ее отмену, и участвует в демонстрациях против казней. Если что-то из этих действий будет выполнено, то знакомые Джейн будут говорить, что она полагает, будто бы смертная казнь — крайне неправильно. Сама Джейн будет отстаивать свои убеждения на тех же основаниях. В объяснение поведения при этом не входят приватные или ментальные события.

Если следовать этой логике, мы можем сказать, что вера Джейн в неправильность казни — это ее поведение, связанное с казнью. Любой, кто наблюдает за расширенным поведением Джейн, а также сама Джейн, может узнать взгляды Джейн. Наблюдатель может знать даже лучше, чем Джейн, потому что за действиями другого человека наблюдать легче, чем за своими.

Ощущения — это приватные события?

Приватные ощущения или стимулы можно трактовать так же, как верования и желания. Предположим, что два человека сидят в комнате, где играет музыка, и никто не движется, но один из них глух. Как понять, кто глухой, если не обращаться к их скрытому восприятию музыки? Эта задача - просто еще одна версия Тома в автобусе.

Если кто-то ограничивается наблюдением за ними в один момент, нельзя сказать, кто из них слышит, а кто глухой. Впоследствии, однако, один из них расскажет о прослушивании музыки, а второй не сможет этого сделать. В более длительных временных рамках легко увидеть различие между глухим и слышащим; загадка решается учетом публичного поведения на более крупных масштабах. Ответ, что слышащий отличается от глухого возможностью приватно наслаждаться музыкой будет неправильным — это обращение к скрытым событиям и уступка менталистам.

Более сложный пример — боль. Скиннер трактовал боль как приватное событие. Чтобы понять, почему приватное «ощущение» боли можно исключить, нужно порассуждать. Некоторые действия могут стимулировать нервные окончания, вовлеченные в механизм формирования боли, но причина болевого ощущения всегда наблюдаемая — будь то ожог, порез или удар. Механизм действия этих нервных окончаний похож на действие цветочувствительных рецепторов сетчатки. Если Джейн останавливает свою машину, когда загорелся красный, то поведение контролирует сигнал светофора, а не внутреннее восприятие красного света. Точно так же, если у Джейн защемлен нерв в позвоночнике, то защемление нерва- это событие, вызывающее боль. Когда она говорит «Мне больно» — она жалуется не на внутреннее ощущение, а на защемленный нерв! Смещение позвонков можно рассматривать как стимул, но он не является приватным.

Обыватели и философы часто утверждают, что можно испытывать боль, но не показывать этого. В этом контексте они настаивают, что боль должна трактоваться как приватное событие. Рахлин считает, что это логически невозможно. Испытывать боль — это показывать, что испытываешь боль. Если футболист падает на землю, хватаясь за ногу, и стонет, мы, вероятно, скажем, что ему больно. Если в этот момент останавливается игра, и при этом его команда набрала больше очков, у нас возникает соблазн сказать, что он притворяется. Мы примем решение позже, исходя из того, может ли он продолжать играть, или из его хромоты. И наоборот, если кто-то не показывает болевое поведение, то мы считаем, что этот человек не испытывает боли.

Еще один подход к пониманию утверждений из серии «Мне было больно, но я не показал этого» — поразмышлять, какие события создали условия для такого заявления. Возможно, человек испытывал и скрывал ее, находясь один в запертой комнате (чисто приватное поведение). Однако обычно люди заявляют, что другие присутствовали, но не видели болевого поведения. Эта претензия основана на возможности того, что одновременно со стимулом, обычно приводящим к публичному выражению боли, есть условия (например, присутствие на свадьбе), которые не позволяют проявиться обычному болевому поведению. Если Тому удается скрыть свое болевое поведение, то окружающие делают вывод, что ему не больно. Напротив, если он проявляет болевое поведение, и никто не видит причин, чтобы говорить, что он лжет, то люди заключат, что он испытывает боль, и будут выражать сочувствие: успокаивать, предлагать обезболивающие, вызовут скорую помощь. На человека, показывающего или не показывающего болевое поведение, влияет поведение наблюдателей.

Футболист, продолживший играть после того, как его ударил игрок противоположной команды, может после игры жаловаться и стонать, а рентгеновский снимок покажет, что у него сломано ребро. Непосредственными причинами его болевого поведения являются сломанное ребро и присутствие сочувствующих ему наблюдателей. Если его спросят, больно ли было ему, он может сказать, что ему было больно, но в тот момент он игнорировал боль. Но как он мог это знать? Даже если сломанное ребро воздействует на нервные окончания, которые, в свою очередь, могут повлиять на его мозг, его нервная система реагирует только на сломанное ребро. Если он что-то и игнорировал, то он игнорировал сломанное ребро, а не приватное ощущение боли. Наблюдатели в тот момент не видели, что ему больно, даже если рентгеновский снимок в сочетании с его болевым поведением приводят их к выводу, что он испытывает боль сейчас.

Позиция, что разговор о боли контролируется не своим мнением, а мнением окружающих, выглядит противоречиво. Обыватель все еще может настаивать, что он испытывал боль, не показывая этого. Можно уточнить: вы проявляли болевое поведение так незаметно, что никто этого не увидел. Вы, должно быть, притворялись, что вам не больно, и люди вокруг вас не видели причин вести себя так, будто бы вам больно. Они поступили бы так же, если бы вы проявили болевое поведение, но им показалось, что вы лжете. В конечном итоге, обыватель и окружающие будут описывать растянутый во времени паттерн публичной активности.

Реальное решение проблемы приватности — это отказ от нее. Приватные события не нужны для понимания поведения. Они могут существовать или не существовать, но они не имеют значения для понимания поведения организма. Объяснение можно найти и без них. Поведение — «взаимообмен» с окружающей средой; оно состоит из более или менее растянутых во времени форм поведения. Нам не нужно упоминать о каких-либо приватных событиях, чтобы понять функцию поведения.

Механизмы под кожей — в нервной системе, в железах и мышцах — важны для более детального описания поведения (на очень маленьких временных масштабах поведение организма сводится к поведению частей организма), но чтобы понять, как среда приводит к конкретному поведению, нужно смотреть на происходящее шире — на историю индивида и вида. Говард Рахлин дает модель для понимания, почему люди говорят о приватных и ментальных событиях, и способы избежать обвинения, что бихевиоризм игнорирует «внутреннюю жизнь» в виде мыслей и чувств. Относящиеся к внутреннему миру термины — это поведение, вызванное растянутым во времени паттерном активности.

Для эволюции, как и для психотерапии, имеет значение только публичное поведение. Неважно, что животное может приватно думать или чувствовать - это не повлияет на объяснение репродуктивного успеха. К репродуктивному успеху приводит только «взаимообмен» с окружающей средой — перемещение, получение ресурсов, избегание хищников – то есть события, которые являются наблюдаемыми и измеримыми (то есть публичными), а любые гипотетические или приватные события можно трактовать как компоненты публичной активности или метафорические описания.

Если терапевт пытается изменить частные мысли и чувства клиента, не меняя публичного поведения, он потерпит неудачу, потому что цель терапии, даже психоанализа, - это помочь клиенту делать что-то иначе. Если Джейн утверждает, что чувствует себя лучше, но продолжает быть зависимой от веществ, остается в угнетающих отношениях, боится босса или пытается совершить суицид, то нет оснований ей верить.

Для любой практической цели имеет значение только публичное поведение. Инженеру по технике безопасности неважно, будут ли люди говорить про себя, что неплохо было бы надеть ремень, — важно только фактическое пристегивание. Если мы прогнозируем, контролируем и объясняем публичное поведение, то наше понимание не будет неполным из-за отсутствия в объяснениях событий под кожей, поскольку они не имеют значения; только публичное поведение имеет значение для эволюции и для всех практических целей.

Ошибка приватных событий

Уорф (1956) указывает на необходимость «говорить на другом языке», чтобы избежать дуализма. Это хорошо иллюстрируется понятием «вербального поведения», которое, по сути, является разговором о языковых понятиях (язык, значение) в совершенно других терминах (говорить о языке на другом «языке», мог бы сказать Уорф). Скиннер определил вербальное поведение как оперантное поведение говорящего, требующее для появления последствий присутствия другого индивида (слушателя) и приобретенное в результате пребывания в вербальном сообществе.

Определение охватывает не только речь, но и жесты (например, знаки). Однако Скиннер стремился не создавать новую категорию, а, наоборот, уподобить вербальное поведение другим видам оперантного поведения, убрав кажущуюся разницу. Путаница относительно приватных событий связана с недопониманием последствий замены менталистских представлений о языке вербальным поведением.

Если собака хромает и скулит, мы можем без колебаний сказать, что ей больно. Наше высказывание вызвано ее болевым поведением. Если младенец плачет, гримасничает и трогает свое ухо, мы можем сказать, что у него боль в ухе, и наше высказывание вновь вызвано его болевым поведением. Если взрослая Джейн гримасничает, стонет и держится за щеку, мы можем сказать, что у нее болит зуб, а наше высказывание опять вызвано ее болевым поведением. Если она еще и скажет «У меня болит зуб», то высказывание будет просто еще одной формой активности в классе болевого поведения и натолкнет нас на дополнительные усилия в помощи страдающей.

Менталисты, придерживающиеся разделения внутреннего и внешнего миров, настаивают, что заявления от первого лица, такие как «Мне больно», принципиально отличаются от заявлений от третьего лица, таких как «Ей больно». Они полагают, будто бы заявления от первого лица вызваны приватными событиями, тогда как заявления третьих лиц основаны на публичных событиях. Обычно они также утверждают, что у наблюдателей нет оснований сомневаться в самоотчете Джейн потому, что Джейн говорит о себе и только она одна имеет доступ к приватным событиям, лежащим в основе ее утверждений. Даже если мы забудем, что Джейн может лгать или притворяться, мы знаем, что люди меняют свои показания. Например, спортсмен может сообщить об отсутствии боли от травмы в разгар игры, но позже пожаловаться на боль.

С точки зрения радикального бихевиоризма, высказывания от первого лица и высказывания от третьего лица являются примерами вербального поведения, и они контролируются похожими, если не идентичными, условиями окружающей среды. Мы видим занозу на лапе собаки и опухшее ухо ребенка, стоматолог Джейн видит кариес, объясняющий ее болевое поведение, в том числе словесные жалобы на боль.

Травмы, защемленные нервы и другие неприятности потенциально становятся публичными и, если о них рассказать другим, они сделают реакции на болевое поведение более сочувственными. Когда Джейн жалуется на зубную боль, она не всматривается в какую-то «внутреннюю боль»; она реагирует на пораженный зуб. Скиннер, как известно, писал по этому поводу: «Моя зубная боль такая же физическая, как моя пишущая машинка» (стр. 285), и не совсем ясно, что он подразумевал.

Он рассматривал зубную боль как приватный стимул и тогда утверждение запутывает еще сильнее. Является ли поражение зуба приватным стимулом? Это публичное событие. Но Скиннер говорит «зубная боль», а не «зуб». Этот приватный стимул не может быть какой-то «внутренней болью» — в этом случае он не будет физическим. С точки зрения молярного взгляда на поведение, зубная боль — это болевое поведение («рука у челюсти, мимика, стоны и т. д.», стр. 277), которое Скиннер называл «побочными реакциями», плюс вербальные жалобы и утверждения человека — это поведение такое же физическое, как и пишущая машинка.

Путаница возникает, когда Джейн «наблюдает» какое-то внутреннее частное событие или «докладывает» о нем, когда говорит, что ей больно. Менталисты скажут, что «наблюдение» — это одна деятельность, просто направленная на разные объекты. С их точки зрения, наблюдение за коровами отличается от наблюдения за цветком потому, что внутреннее внимание направлено на два разных объекта во внешнем мире. Слабость этого взгляда заметна, когда мы задаем вопросы «Кто занимается внутренним наблюдением?» и «Наблюдатель принадлежит внешнему миру, как его объекты?».

В радикальном бихевиоризме, отвергающем ментализм и дуализм в пользу монизма, наблюдателем является весь организм, а поведение наблюдения — это публичное вербальное и невербальное поведение. Наблюдение за коровой и наблюдение за цветком — это не одна и та же деятельность, направленная на два разных объекта, а две разных деятельности. Одна состоит из ориентации на корову и вербальных высказываний, что она похожа на голштинскую породу и тощая. Другая выглядит как поворот головы в сторону цветка и состоит из вдыхания его аромата, высказываний «Он прекрасен» и разговора о покупке. Когда мы видим такое поведение, то говорим, что человек наблюдает за коровой или цветком.

Присутствие только коровы или цветка не может быть достаточным для того, чтобы говорить о поведении «наблюдения» или «отчета»; нужны другие условия — например, присутствие других людей, которые могут реагировать на высказывания. Активность обусловлена этими обстоятельствами, а не внутренней копией коровы и цветка. Более того, если говорить о том, что мы «воображаем» корову или цветок (воображение — видение вещи при ее отсутствии), не предполагается приватной копии коровы или цветка. Человек ведет себя так, как будто эта вещь находится в поле зрения (с открытыми глазами и при хорошем освещении).

В случае с болью и другими частными событиями это работает точно так же. Когда кто-то говорит о гобое, играющем в музыкальном произведении, он практикует вербальное поведение, включающее в себя такие слова, как «гобой», «жалобный», «удивительный» и т.д. Это все связано с публичной музыкой. В ситуацию не включен «внутренний гобой». Точно так же, говоря о боли, человек практикует вербальное поведение, включающее в себя такие слова, как «больно», «режущая», «мучительная» и т.д. Никакая «внутренняя боль» не входит в картину ситуации, и болевое поведение может быть вызвано публичным событием — травмой.

Заключение

Менталисты, говоря о вербальном поведении, полагают, что говорящий произносит «речь», то есть действует как активный субъект, который говорит за себя. Естественная наука не оставляет места для скрытых, ненаблюдаемых причин — ни для духов, ни для «внутреннего Я». Радикальный бихевиоризм рассматривает все поведенческие события как естественные события, наряду с землетрясениями, дождем, закатами, делением клеток, рождением, смертью. Налоги и вербальное поведение — тоже поведение. Высказывания — это активности. Речь, как песня птиц, сводится к звукам, которые влияют на поведение людей, которые их слышат.

Когда кто-то говорит о мыслях или чувствах, нам нет нужды думать, что высказывание спровоцировано приватными событиями. Мы должны искать причину в настоящих и прошлых событиях. События прошлого ненаблюдаемы в настоящем, но они были публичными и наблюдаемыми. Все предположения о них можно проверить, в отличие от предположений о приватных событиях.

Наука объясняет высказывания «Я слышу музыку», «Я вижу корову» или «У меня болит нога» другими природными событиями — музыкой, коровой, травмой или слушателями. То же самое относится и к «Я хочу домой» или «Я думал о проблеме». Рассмотрение высказываний в широком временном масштабе позволяет не учитывать приватные события для их объяснения. В науке, основанной на модели отбора последствиями, вербальное поведение не требует новых объяснительных принципов. Один и тот же набор принципов применим и к вербальному, и к невербальному поведению организмов.

Перевод Ольги Соболевой, редактировал Иван Чистяков

Оригинал: The Behavior Analyst

Поставьте лайк и подпишитесь на уведомления, чтобы не пропустить наши материалы. Помочь не.психологии деньгами можно по ссылке :)