Непонятая история Финеаса Гейджа и новый взгляд на травмы мозга

По мотивам статьи «Injury and inhibition: The misunderstood story of Phineas Gage shows that we need a new way of understanding the experiences of brain injury survivors» Бена Платтса-Миллса для журнала Aeon.

С 2003 по 2021 год я работал в Лондоне в центре для людей с травмами мозга — жертв аварий и болезней, которые кардинально меняли их жизнь. Когда я присоединился к работе, организация придерживалась здравого принципа, согласно которому пациенты были экспертами в собственных состояниях, а наша задача заключалась в поиске необходимых им ответов и защиту прав. Наш подход был полезен, но некоторые из наиболее распространённых проблем невозможно были ни описать, ни интерпретировать обычными средствами. Наша работа дополнялась клиническими и социальными специалистами, которые использовали язык и идеи нейропсихологии — он стал общим для нас.

Из встреченных мной нейропсихологических концепций «расторможенность» было самой важной. Она относится к импульсивности людей, чьи травмы разрушили их исполнительные функции — те процессы в лобной доле, которые, как считается, удерживают людей на правильном пути. Расторможенные клиенты бросали вызов общественным ожиданиям: агрессивно ругались, сексуально домогались, становились чрезвычайно агрессивными, рыдали или смеялись над вещами, которые другим не кажутся забавными. Эти клиенты были постоянным источником удивления и добавляли работы: внезапно исчезали, а потом появлялись утром с синяками под глазами или без зубов. Помимо этого, они расстраивали окружающих тирадами и непредсказуемым настроением.

Мы использовали термин «расторможенность» как смягчающее обстоятельство: предлагали творчески подумать, как помочь клиентам избежать новых неприятностей. Но иногда использование этого термина было похоже на осуждение. Не раз я управлял процессом исключения чрезвычайно проблемных клиентов — кого-то, кто был «слишком расторможен», чтобы безопасно находиться в сообществе. И теперь я вижу, насколько широким и предвзятым стало моё использование этого термина. Как в речи, так и наедине с собой я привык мыслить в терминах и идеях из научных статей, медицины и разговоров с клиницистами.

Однажды кто-то поспорил со мной по поводу применения этого термина. Я был на совещании с моим коллегой Каллумом, также выжившим после аварии, в которой он получил травму мозга. Он описал, как утром клиентка Иветта заметила его серьги и спросила о его сексуальной ориентации таким образом, который он ощутил как дискриминирующий. Он рассказал ей, как себя чувствует, и теперь просил коллег дать обратную связь по поводу его поведения в этой ситуации. Тогда я и использовал слово на букву «Р».

Я не знаю, действительно ли я думал, что Иветта была расторможена; эта идея уже стала настолько естественной частью моей речи. И когда Каллум это заметил, насколько моя зависимость от применения этого термина основана на культурных и моральных предубеждениях, которые могли обезличить Иветту и исключить другие интерпретации её поведения, он будто открыл дверь, которая раньше казалось недоступной. Позже я думал об этом и задавался вопросом, чем я занимался последние 20 лет. Объясняя проблемное поведение клиентов расторможенностью, делал ли я свою жизнь проще, сводя мотивы наших клиентов к чему-то, что не требовало исследования? Делал ли я, фактически, их людьми «без мотивов», действующими только благодаря импульсам? Откуда вообще взялось понятие расторможенности?

Хрестоматийный пример поведенческой дисфункции

Когда я исследовал историю этого термина, то начал подозревать, что мог попасться на псевдонаучную идею. Я выяснил, что хотя неврологи иногда наблюдали связь между травмами мозга и определёнными трудностями тестах на контролях внимания и движений, существует мало свидетельств, что этот вид «исполнительной» расторможенности связан с изменением поведения — «социальной расторможенностью», которую я приписывал клиентам. Теории об этом виде расторможенности обычно основываются на отдельных клинических случаях.

Я начал исследовать жизни двух считающихся образцово-показательными примеров расторможенности после травмы головного мозга. Первый был бригадиром строительства железной дороги, Финеас Гейдж. Второй — фотограф Эдвард Майбридж. Оба были современниками и некоторое время жили в Сан-Франциско. Оба были травмированы вследствие несчастных случаев. Но на этом сходства заканчиваются.

Хотя травма мозга Майбриджа хорошо задокументирована и, как утверждают некоторые, преобразила его радикальным и катастрофическим образом, он почти не фигурирует в научной литературе о мозге, а его наследие остаётся преимущественно гениальным в художественном и техническом плане. Гейдж, напротив, стал знаменитым благодаря предполагаемому безумному поведению. Литература представляет его как своего рода олицетворение поведенческой дисфункции, где все остальные аспекты его жизни затмеваются его статусом нулевого пациента с расторможенностью. Но почему их наследия так различаются? Я считаю, что ответ почти полностью раскрывает нам всё, что нужно знать о понятии «расторможенности», его происхождении и сегодняшнем применении.

В день несчастного случая в сентябре 1848 года Финеас Гейдж работал недалеко от города Кавендиш в Вермонте. Он использовал железный «трамбовочный стержень» для упаковки взрывчатых зарядов в отверстиях. Заряд взорвался преждевременно, запустив железный стержень сквозь голову Гейджа. Он выжил, его перевезли в гостиницу всего в крови, но в сознании. Врач Джон Харлоу очистил и перевязал его раны. Гейдж выздоровел за 73 дня и затем вернулся в родной город в соседнем штате Нью-Гэмпшир. Харлоу объяснял это «уникальное в истории хирургии выздоровление» Гейджа «физической силой, волей и выносливостью» и «восстанавливающей силой природы». Также Харлоу также отметил значительное изменение в личности Гейджа: ранее «любимец» среди своих и «расчётливый, умный бизнесмен», Гейдж стал «вспыльчивым, неуважительным, иногда позволяя себе самые грубые выражения». Гейдж теперь стал похож на «ребёнка в своём интеллектуальном потенциале <…> с животными желаниями сильного человека». Так сильно он изменился, утверждал Харлоу, что друзья и знакомые говорили, что он «больше не Гейдж». Харлоу сделал вывод, что эти изменения стали следствием повреждений, нанесённых стержнем.

Научная значимость истории Гейджа начала набирать обороты в 1878 году, когда шотландский невролог Дэвид Ферриер использовал её во влиятельной серии лекций. Ферриер ответственен за популяризацию идеи, которая доминировала в нейронауках в течение XX века — идеи локализации функций и картирования мозга для выделения отдельных функциональных зон. Он также продвигал идею, что лобные доли тормозят физическую активность, чтобы оставить место размышлениям. Термины вроде «исполнительная функция» и «расторможенность» появились позже, когда теория была развита в XX веке, но центральная идея оставалась той же, что подразумевал Харлоу и прямо заявил Ферриер: лобные доли отвечают за подавление животных страстей, которые могут помешать сдержанному и этичному поведению. Эта формулировка соответствовала влиятельной модели человеческой психики Зигмунда Фрейда, в которой импульсивное Ид подчиняется более разборчивому Эго и подавляется морально ориентированным Супер-Эго. Расторможенность стала определяющей для идей локализации функций, а Гейдж стал её главным примером.

Если искать в интернете по запросу «травма лобной доли», то версия истории Гейджа будет попадаться на каждой странице. Спустя более века трансформация Гейджа остаётся наиболее цитируемым клиническим случаем:
– «Он стал зависим от азартных игр и спал с проститутками», как говорил невролог Дэвид Иглмен в Королевского общества искусств в 2010.
– «Его обещаниям нельзя было доверять» писала невролог Анна Дамасио с коллегами в 1994.
— Гейдж «начал новую жизнь в качестве скитальца и не смог вернуться к полностью независимому существованию».

Антонио Дамасио использовал историю Гейджа как основу своей знаменитой книги «Ошибка Декарта». Дамасио пишет, что Гейдж не мог позволить себе постоянную работу из-за «плохой дисциплины» и его последующую карьеру в качестве «циркового аттракциона» в музее Барнума в Нью-Йорке, «тщеславно демонстрирующего напоказ свои раны… продавая несчастье за золото». Этот мрачный портрет Гейджа описывает его последние дни и смерть, предположительно от сердечного приступа, в 1860 году:

В моем воображении возникает картина Сан-Франциско 1860-х годов как оживлённого города, полного энергичных предпринимателей, занятых в добывающей промышленности, сельском хозяйстве и судоходстве… Но мы бы не нашли там Гейджа, если бы отправились в прошлое. Мы, вероятно, нашли бы его пьющим и устраивающим драки в подозрительных мистах, а не беседующим с коммерческими магнатами… Он бы присоединился к толпе отчаявшихся людей, которые, как сказал бы Натанаэл Уэст десятилетия спустя, и в нескольких сотнях миль к югу, „приехали умирать в Калифорнию“.

После «Ошибки Декарта» Гейджа описывали как «чрезвычайно жестокого» человека, которому «нравится причинять вред людям», а также использовали термины «оскорбительный» и «хамский». По словам одного из комментаторов в 2000 году, из «мягкого, ответственного бригадира» он превратился в «отягощенного обстоятельствами антисоциального девианта».

В 2018 году история Гейджа стала первой из шести «наиболее важных кейсов» в нейропсихиатрии. Если вы сегодня поищете в Википедии «повреждение лобной доли», «нарушения в лобной доле» или «исполнительные функции», то найдете одну и ту же версию истории Гейджа везде. Если вы ищете локализацию функций, то вас приветствует изображение черепа Гейджа, проткнутого трамбовочным стержнем, будто оливка на коктейльной шпажке.

История Гейджа — выдумка

Есть три первоисточника, написанные людьми, лично знакомыми с Гейджом. Джон Харлоу написал свой первый отчёт в 1848 году, ограничившись описанием восстановления, и второй отчёт в 1868 году, который повторял первый и дополнял его интерпретациями.

Другой врач, Генри Бигелоу, написал статью по мотивам встречи с Гейджем через год после аварии. И только Харлоу упоминает об изменении личности Гейджа. Его общее количество слов по этой теме составляет чуть более 300. Он ни разу не задает Гейджу вопросов и не приводит его цитат – к моменту написания второго отчёта Гейдж уже умер. Не сохранилось ни одного текста от тех, кто знал Гейджа до травмы, – только пересказы, записанные двумя врачами.

Источники знаний о Гейдже очень скудны. Согласно психологу и историку Малькольму Макмиллану, большинство тех, кто писал о Гейдже после публикации первоисточников, похоже, не перепроверяли их, продвигая одни аспекты истории и игнорируя другие, произвольно приукрашивая историю. Выводы Макмиллана подтвердились в отдельном исследовании 2022 года, посвящённом более поздним работам о Гейдже, в котором выяснилось, что в половине из 25 проанализированных статей Гейдж описывался негативно без опоры на первоисточники.

Макмиллан предложил очень простую проверку: если описание Гейджа не основано на первоисточниках, то это «не факт о Финеасе Гейдже». Количество утверждений о Гейдже, не прошедших этот тест, быстро нарастает. Слова Дэвида Иглмена и Антонио Дамасио о пьющем, драчливом, играющем в азартные игры и покупающем услуги проституток Гейдже — это не факты. Не является фактом и рассказ Дамасио о том, что Гейдж «тщеславно» работал в качестве «циркового аттракциона». Доступные источники предполагают, что он однажды появился в музее (не в цирке) и в одиночестве путешествовал по Новой Англии после своей травмы, но ни один из этих источников не предлагает деталей, как он себя вёл.

Заявление Ханны Дамасио о том, что Гейдж «начал новую жизнь скитальца», кажется экстраполированным из единственного использования слова «скитания» Харлоу в контексте трудностей, которые Гейдж начал испытывать к старости. Нигде Джон Харлоу или Генри Бигелоу не предполагали, что «скитания» были типичны для Гейджа после травмы. Анализ литературы не приводит каких-либо свидетельств, что Иглмен или Дамасио спустя время изменили свое мнение по биографии Гейджа.

Среди различных ложных утверждений о Гейдже, возможно, сильнее всех противоречит утверждение Дамасио, что «его обещаниям нельзя было доверять» и что он «не смог вернуться к полностью независимому существованию». На самом деле, источники не упоминают о зависимости Гейджа от кого-либо с момента его восстановления после травмы и до последнего года его жизни. Они также четко указывают, что после прекращения публичных выступлений, он полтора года работал в конюшне, а потом переехал в Вальпараисо в Чили, где, согласно Харлоу, работал почти восемь лет, «заботясь о лошадях и часто водя тяжело нагруженный дилижанс, запряженный шестеркой лошадей».

Как отмечал Малкольм Макмиллан, доступные факты о Гейдже противоречат заявлениям о его трансформации и снижении способностей. Макмиллан подробно описал требовательный характер работы Гейджа в Чили: надёжность, необходимая для подъёма в ранние часы, загрузки багажа пассажиров и, возможно, получения от них оплаты; высокий уровень ловкости и постоянного внимания, необходимого для управления шестёркой лошадей; предусмотрительность и самообладание, необходимое для управлении тяжелым дилижансом по многолюдным и иногда опасным дорогам между Вальпараисо и Сантьяго. Он также указывает, что Гейдж, прежде незнакомый с Чили, должен был выучить местный язык и «справляться с политическими потрясениями, которые часто проникали в повседневную жизнь».

Случай Майбриджа

При обсуждении социальной расторможенности большинство исследователей так или иначе ссылаются на Гейджа. С учётом того, насколько слабы свидетельства в пользу его расторможенности, такой уровень упоминаний его истории кажется поразительным. Напротив, мы точно знаем, что наш второй исторический персонаж, Эдвард Майбридж, совершил ужасное в первые годы после несчастного случая. Что-то одновременно жесткое и преступное, за что его не осудили.

Выросший в семье из среднего класса в Англии, Майбридж прибыл в Сан-Франциско в 1855 году, чтобы открыть книжный бизнес. Он всё ещё находился там в 1860 году, когда умер Гейдж. Но к июлю того же года, когда ему исполнилось 30 лет, он решил продать бизнес и отправиться в долгое путешествие обратно в Европу. «Поужинав в придорожном доме, я отправился в путь на дилижансе, запряжённом шестью дикими мустангами», — рассказывал он позже. Он не помнил, что произошло дальше, но рассказал, что услышал от попутчика:

Через полчаса езды тормоз сломался и мустанги сбежали. Я попытался выбраться из багажника дилижанса, разрезав брезент ножом. Тогда дилижанс налетел на пень, и меня выбросило. Два пассажира погибли, все получили ранения.

Девять дней спустя, Майбридж обнаружил себя «лежащим на кровати в Форт-Смите, в 180 милях от места аварии». Помимо периода без сознания и амнезии, он сообщил о двоении в глазах, потере обоняния и вкуса, а также о «спутанности мыслей». Эти острые симптомы, по его словам, длились три месяца, но лечение продолжалось год. После несчастного случая он провел несколько лет в Англии и Европе.

После того, как он вернулся в Калифорнию в 1867 году, друзья Майбриджа отметили значительную перемену, заявив, что после травмы он «ни в коей мере не остался прежним». Раньше «добродушный, приятный и расторопный предприниматель», эти друзья говорили, что теперь он «очень эксцентричный», «его манеры и выражение лица были странными» и он «не так хорош в бизнесе». В качестве доказательства один друг привёл факт, что он изменил написание своего имени, а другой друг — что цвет его волос изменился с чёрного на седой. Кроме того, этот Майбридж привез из Европы товаров на сумму около 4 000 долларов, но отказался их ему продать. Другой друг описал непостоянство Майбриджа после травмы, рассказав о том, что теперь он часто заключал сделки или контракты, от которых отказывался в течение 24 часов, и отказывался брать плату за фотографию, «если не видел в ней красоты». Тот же друг упомянул «странную ситуацию», когда фотограф настоял на том, чтобы его сфотографировали, когда он сидел над пропастью в долине Йосемити.

Небольшое число экспертов-неврологов сделали заявления о диагнозе Майбридже задним числом. Нейрохирург Сунил Манджилла и его коллеги считают нарушения чувствительности Майбриджа свидетельством в пользу травмы лобной доли. Среди признаков изменённой личности называют его привычку менять имя и «неорганизованный и бессвязный» характер его пейзажных фотографий, которые они описывают как «загадку» для зрителя. Они также полагают, что травма Майбриджа могла «раскрыть его художественный и изобретательский гений», побуждая его делать множество обнажённых снимков вопреки культуре, в которой «споры о наготе значительны». Калифорнийский психолог Артур Шимамура использует те же изображения как свидетельство в пользу «обсессивно-компульсивной» склонности, добавляя, что «социальная расторможенность» Майбриджа проявляется в демонстрации собственного обнажённого тела.

Действительно, перемены в карьере Мейбриджа кажутся радикальными. Из скромного торговца книгами он превратился в одного из самых влиятельных фотографов в истории, которому приписывают новые техники, позволившие сократить выдержку с нескольких минут до менее чем секунды, а также первые в истории снимки животных в движении.

Однако, более значимым, чем любое из этих наблюдений, является удивительный акт насилия, совершенный Майбриджем в октябре 1874 года. Ранее в том же году он узнал, что у его жены Флоры завязались романтические отношения с местным театральным критиком и, по описанию одного биографа, «аферистом» по имени Гарри Ларкинс. Вскоре после этого Майбридж заподозрил, что его маленький сын на самом деле был ребёнком Ларкинса. Майбридж отправился в городок Калистога, расположенный в 75 милях к северу от его дома в Сан-Франциско, и постучал в дверь Ларкинса. Когда Ларкинс появился, Майбридж выстрелил ему в грудь из пистолета. Ларкинс скончался на месте. Майбридж не сопротивлялся аресту, добровольно признался в убийстве и содержался под стражей вплоть до суда в феврале следующего года.

Именно эту сагу предательства и убийственной ревности имеют в виду Сенил Манджилла с коллегами, говоря о «эмоциональной нестабильности, агрессивности и ревности… после аварии». А свидетельства, представленные друзьями Майбриджа об изменениях, вызванных травмой мозга, все взяты из газетных репортажей, освещавших суд над ним. Когда Шимамура говорит о «вспышках гнева» Майбриджа, он имеет в виду описание, данное в San Francisco Chronicle, посвящённую моменту объявления оправдательного приговора Майбриджу:

У него были стеклянные глаза, сжатые челюсти и мертвенно-бледное лицо. Вены на руках и лбу вздулись, как верёвки. Он судорожно стонал и плакал, но не произнес ни слова о боли или радости.

Этот контекст имеет огромное значение для понимания описаний характера Майбриджа. Если верить его друзьям, именно нестабильность, вызванная травмой головного мозга, побудила Майбриджа убить Ларкинса. «Это убийство сильно удивило бы меня до несчастного случая с ним, но не после», — сказал один из свидетелей защиты, сообщает Sacramento Daily Union. Ученые, исследующие мозг, принимают это за чистую монету, называя убийство вещественным доказательством в пользу расторможенности Майбриджа.

Тогда почему мы не находим Майбриджа рядом с Гейджем в учебниках нейропсихологии или в статьях Википедии о функциях лобной доли? Самый простой ответ заключается в том, что ни свидетельства об изменении его личности, ни ретроспективные оценки клиницистов не достоверны. Некоторые из них ничего не значат даже на бумаге — например, упоминание его друзьями о том, что у Мейбриджа изменился цвет волос, и его своеобразный подход к бизнесу. Но, что ещё более важно, показания давали в поддержку заявления о невменяемости, поданного защитой Майбриджа, чтобы спасти его от смертной казни. Насколько мы можем быть уверены в том, что его друзья сказали бы то же самое, если бы у них в голове не крутились вопросы, связанные с возможным приговором?

Даже если мы примем эти показания за истину, примечательно, что присяжные категорически отвергли заявление о невменяемости. В нарушение закона и указаний судьи, когда они оправдали Мейбриджа, это было сделано на том основании, что смерть Ларкинса была не убийством, совершенным сумасшедшим, а оправданным убийством человека в здравом уме. Возможно, они прочитали интервью с Мейбриджем, опубликованное в San Francisco Chronicle, когда он был в тюрьме в ожидании суда. Цитируются его слова:

Я возражал против заявления о невменяемости, потому что считал, что сумасшедший человек не должен понимать, что делает, а я знал. Я был вне себя от ярости и негодования и решил отомстить за свой позор.

Как замечает Ребекка Солни в биографии Майбриджа “River of Shadows” («Река теней»), и как, несомненно, знали присяжные, его преступление было «не импульсивным актом, а тщательно продуманным планом».

Расторможенность не объясняет мотивы

Очевидно, Майбридж был вспыльчивым и потенциально опасным, но из-за обилия исторических сведений о нём трудно рассказать простую историю. Его часто помнят как гения или новатора. Солни описывает его как «человека, разделившего секунду — столь же большой подвиг, что и разделение атома». Затем она явно характеризует его с точки зрения противоречий:

Отчужденность, характерная для личной жизни Мейбриджа, видна на его фотографиях; независимость взгляда на фотографиях также характеризовала его индивидуализм. Но мастерская чёткость фотографий Мейбриджа резко контрастирует с эмоционально перенапряженным человеком на суде.

Независимость и властная ясность существуют в тандеме с отчужденностью, индивидуалистическим характером и эмоциональной подавленностью. Майбридж обладает этими конкурирующими аспектами личности без компромиссов. Ни одна из характеристик не считается доминирующей. Даже в том, что касается убийства, мы не можем объяснить мотивы Майбриджа, ссылаясь на расторможенность. Исторические данные говорят нам, что он убил Ларкинса, потому что хотел этого, потому что был зол и унижен, потому что считал себя правым, и по целому ряду сложных эмоциональных причин, про которые мы никогда не узнаем.

В то время как сложность записей препятствует упрощенной интерпретации Майбриджа, по словам Макмиллана, «именно малое количество достоверных фактов позволяет мифам о Финеасе Гейдже процветать». И это не всё: социальное значение этих двух людей также сыграло роль в формировании их наследия.

Творчество Майбриджа как художника и его статус как личности, по-видимому, действовали как профилактика, сначала от критики при жизни, а затем от упрощающей интерпретации его истории после смерти. Историк искусства Сара Гордон писала, как были восприняты работы Майбриджа с обнаженной натурой, когда они были впервые опубликованы. Работа, включенная в его вторую серию исследований движения, выполненную в Пенсильванском университете, контролировалась специально созданным органом, получившим название «Комиссия Майбриджа». Комиссия, возглавляемая ректором университета Уильямом Пеппером и включающая в себя ряд авторитетных фигур, была сформирована специально для смягчения последствий репутации Майбриджа и обеспечения сохранности фотографий после публикации. По словам Гордон, комиссия намеренно присвоила им наукообразное название – “Animal Locomotio” – публикации и установила «непомерно высокую цену», чтобы «только состоятельные люди из высшего общества и представители учреждений имели непосредственный доступ к фотографиям». Затем они зарегистрировали как подписчиков многих влиятельных друзей и представителей учреждений: бывшего президента США Резерфорда Б. Хейса, изобретателя Томаса Эдисона, писателя и критика Джона Раскина, промышленника Корнелиуса Вандербильта, Гарвардский, Йельский университеты и Университет Джона Хопкинса, Библиотеку Конгресса и Смитсоновский институт скупили все копии. Позже комиссия направила копию документа турецкому султану, правителю Османской империи. Как говорит Гордон: «Пеппер и его коллеги… полагались как на свой социальный статус, так и на слепое доверие публики к профессионалам, чтобы оградить изображения обнаженного тела от моральной критики».

Социальный статус и безоговорочное доверие к профессионалам, которые так хорошо сработали в пользу Майбриджа, привели к обратному результату для Гейджа. В течение жизни у него, возможно, были друзья. Люди охотно брали его на работу. В конце концов, семья заботилась о нём. И в первоисточниках нет и намёка, что он был изолирован или отвергнут кем-либо. Но без влиятельных и богатых друзей, которые защитили бы его репутацию, история Харлоу о Гейдже развивалась независимо после его смерти. В отсутствие несогласных, комментаторы, преследующие собственные профессиональные интересы, отнеслись к этому как к честной игре.

Приемлемое поведение и социальный контекст

Сравнение этих двух исторических личностей иллюстрирует основную проблему, которая затрудняет понимание социальной расторможенности: её значение зависит от различных интерпретаций того, что представляет собой соответствующее поведение. Члены суда присяжных над Майбриджем, набранные специально для представления этических приоритеты широкого сообщества, считали, что Майбридж был вправе убить любовника своей жены. На самом деле, Майбридж был не только оправдан по обвинению в убийстве, но и прославлен, о чём писала газета Sacramento Daily Union:

Перед залом суда собралась большая толпа, и когда Майбридж спускался по ступеням свободным человеком, они громко и долго приветствовали его. Он был окружен толпой, каждый из которой, казалось, стремился поздравить его первым.

Эти события удивляют и озадачивают – объяснение их может потребовать отдельного эссе. Но они демонстрируют, насколько непредсказуема мораль, и показывают кое-что важное о том, как она работает: то, что составляет надлежащее поведение, не является чем-то, что поддерживается самим человеком. Скорее, это достигается коллективно путём постоянных переговоров. Мозг отдельного человека не может взять на себя единоличную ответственность за методы, на которые мы полагаемся, чтобы уравновесить наши необузданные импульсы. Вот почему у нас есть правовые системы. А когда люди оказываются в изоляции, они подвергаются бо́льшему риску.

Среди тех, кто пересматривал историю Гейджа, сложилось единое мнение, что его характер, вероятно, изменился, но любая расторможенность, которая наблюдалась, была временной. Но важно подвергнуть сомнению даже это утверждение и задаться вопросом, что ещё могло провоцировать эти изменения. Некоторые предполагают, что роль могла сыграть психологическая травма. Встретившись с Гейджем через час после ранения, Харлоу обнаружил, что его пациент «в полном сознании», но «истощен потерей крови», которое превратило его и кровать, на которой он лежал, «в кровавое месиво». Другой свидетель описал, как в какой-то момент Гейдж встал, и его вырвало «большим количеством крови вместе с остатками пищи», и как «в результате рвотных позывов выпал кусок мозга размером с где-то половину чайной чашки, выпал на пол вместе с кровью, которая вытекала в то же время». Это было действительно травмирующим во всех смыслах.

Возможно, Гейдж просто пережил острый стресс и это, а не травма мозга, повлияло (если и повлияло) на его социальное поведение. Мысль, что человек может не только пережить травму, подобную той, что пережил Гейдж, но и оказаться на волосок от смерти, потерять зрение на один глаз, а затем потерять работу и какое-то время не чувствовать себя хотя бы немного обиженным и сбитым с толку, кажется нереалистичным. Как показывает исследование Оксфордского университета, люди, пережившие меняющие жизнь травмы, сообщают о глубоком влиянии травмы на их отношение к жизни, вне зависимости от наличия или отсутствия неврологических последствий.

Во время телефонного разговора, пока я писал это эссе, мой бывший коллега Каллум, который первым заставил меня задуматься о расторможенности, описал собственный опыт поведенческих изменений после черепно-мозговой травмы:

Я не помню первые 10 дней после травмы, но друзья позже рассказали мне о некоторых забавных и диких вещах, которые я говорил тогда. Например, когда один из них пришёл навестить меня, и я предложил, в присутствии моей семьи, вместе выкурить косяк. Позже, примерно через 1–3 месяца после травмы, я помню, как много раз выезжал из больницы, несмотря на постоянные указания ничего не делать самостоятельно.

Учитывая, что он этого не помнит, первый из этих примеров, вероятно, попадает в то, что клиницисты называют посттравматической амнезией (PTA) – острым периодом, когда пациенты с черепно-мозговой травмой не формируют новые воспоминания и могут быть дезориентированы. Поскольку это было после окончания PTA Каллума, второй пример можно было бы назвать расторможенностью: некорректное поведение, которое осложняет жизнь сотрудникам учреждения и из-за которого пострадавшие могут быть упрямыми и хитрыми. Каллум дал понять, что оба примера не соответствуют его характеру, но имеют смысл: «В первую очередь, несмотря на то, что моя семья была немного удивлена тем, что я говорил, это также убедило их в том, что я всё тот же. Я предлагал делать то, что демонстрировало, что я помню своих друзей, даже если моей семье не нравились конкретные идеи».

Эта устойчивость селф была тем, что Каллум также подчеркивал в своей кажущейся расторможенности. Неподчинение приказам врачей, выразившееся в том, что он сам выехал из больницы, возможно, было нетипичным для его характера до травмы, но такое поведение все равно было свойственно ему, а не какой-то таинственной новой личности, «раскрытой» травмой. «Я не стал другим человеком», — сказал он. «Я — это я, после того как с моим мозгом произошло что-то травмирующее. Это всё ещё я делал те вещи. Это я был расторможен». И он также настаивал на том, что такое поведение ценно. «Я делал это, потому что мне было от этого хорошо. Это был способ доказать самому себе, что я способен на многое. Может быть, на каком-то биологическом уровне мне нужно было быть таким смелым и уверенным, потому что я проходил через нечто настолько большое».

Это первый раз, когда я столкнулся с объяснением расторможенности, которое рассматривает его как преднамеренное; как в каком-то смысле необходимое поведение, а не как симптом, который нужно подавлять. Тем не менее, это согласуется с некоторыми теоретическими концепциями, например, с концепцией влиятельного немецкого невролога Курта Гольдштейна, который считал, что поведение пострадавшего человека всегда направлено на самоактуализацию.

Мы никогда не узнаем, как Гейдж мог интерпретировать своё поведение после несчастного случая на железной дороге. Но для того, чтобы повлиять на понимание травм лобных долей, по-прежнему важно, чтобы его рассказ был правдивым. Как отмечает философ и психолог Стефан Шлейм, мифы о Гейдже «могут заклеймить пациентов и их семьи и даже привести к самоисполняющемуся пророчеству, если людей исключат из группы и откажут в лечении как безнадежным пациентам».

Науки о мозге призваны сыграть важную роль в разработке описаний, которые помогают людям понять и чётко сформулировать то, что с ними произошло, которые освещают путь к самопознанию и состраданию к себе, которые помогают найти пути преодоления трудностей. Но чтобы это было полезно, описания должны отражать человеческий опыт, а не стремиться к простым или драматичным образам, когда они поддерживают предпочтительную теорию.

Поскольку он не был знаменитостью, у нас крайне мало записей самого Гейджа. А поскольку он не был художником в каком-либо признанном смысле, у нас нет архива вещей, которые он создал. Но у нас есть две его фотографии. Выявленные в 2009 и 2010 годах, они представляют собой самое близкое к свидетельству от первого лица, что у нас есть.

Гейдж, возможно, и не управлял камерой, но мы можем предположить, что он подготовился и принял решение о том, как он хотел бы быть представлен. И созданные фотографии резко контрастируют с тем, как Гейджа так долго представляли в научной литературе. Он выглядит подтянутым, чисто выбритым и опрятно одетым, с невозмутимым выражением лица и твердо держащим трамбовочный стержень. Его левое веко закрыто – он потерял зрение на этот глаз, – но нужно очень внимательно присмотреться, чтобы обнаружить какие-либо другие признаки травмы. На мой взгляд, на одной фотографии он выглядит немного старше, чем на другой, но одет очень похоже. Тогда, возможно, это не человек с большими деньгами, но тот, кто полон решимости произвести хорошее впечатление, тот, кто заботится, можно сказать, как о себе, так и об опыте, который он создает для других. Сравните эти сдержанные портреты с провокационными фото голого Майбриджа.

Истории, рассказанные о Гейдже, и теории о функционирования лобных долей, основанные на его жизнеописании, убедительно подтверждают наши представления о морали и свободе воли. Но они не являются по-настоящему научными. Вместо этого они основаны на духовных верованиях и суевериях. Они возрождают идеи Томаса Гоббса о роли цивилизации в подавлении наиболее варварских аспектов человеческой натуры. Они опираются на образы псевдонаук, таких как френология, в которых личность и мораль «читались» по форме черепа. Они подкрепляют иерархические метафоры человеческой души, принадлежавшие древним грекам, таким как Платон, который считал разум «бессмертным» и «божественным» и помещал его в голову, ближе к небесам, как знак его превосходства над эмоциями, находящимися в туловище.

В опубликованном в 2020 году обзоре концепции социальной расторможенности невролог-психиатр Эдвард Хьюи предположил, что эта идея получила широкое распространение потому, что она «совместима с устоявшимися культурными представлениями о важности подавления врожденных влечений и желаний». Она оставалась популярной из-за того, что он называет «интуитивной привлекательностью», и из-за своей простоты. И именно эта простота теперь должна побудить нас отказаться от этой концепции: «Теория расторможенности была чрезмерно расширена. Оно используется для объяснения многого того, что плохо определено и туманно. Нам требуется более широкий и индивидуальный подход к исследованию множества различных обстоятельств, которые в настоящее время объединены этой концепцией».

Оклеветанный более чем на столетие, Гейдж заслуживает лучшего наследия. Как выразились одна группа комментаторов в 2018 году:

Финеас Гейдж, рекламируемый как архетипический случай синдрома поражения лобных долей мозга, на самом деле может быть так же важен для демонстрации возможности функционального восстановления после тяжелого травматического повреждения мозга во взрослом возрасте.

Этот вывод предлагает два направления на будущее. Стремление к простым объяснениям является симптомом стремления психологии работать как естественная наука — примером принятия желаемого за действительное. Если бы мы перестали думать о мозге как о кубике Рубика, тогда, возможно, у нас было бы больше возможностей говорить о том, что действительно является знаковым в Гейдже: он выжил и тело, и как личность. Возможно, мы могли бы запомнить его не как готического монстра, описанного в литературе, а как человека, который сохранил достоинство в катастрофических обстоятельствах, который обрел уверенность в себе и значимые связи без помощи специалистов по реабилитации и вопреки невероятным обстоятельствам.

И если мы хотим совершенствовать наши теории о черепно-мозговых травм, стоило бы развивать их в сотрудничестве с живыми людьми, пережившими черепно-мозговые травмы, а не основывать их на жизни тех, кто давно скончался. Такая работа может занять больше времени, и результаты, возможно, не будут лишены противоречий. Но таковы уж люди. Они не всегда логичны.

Переводил Артем Ефремов, редактировал Иван Чистяков, иллюстрации Вероники Романовой. Подписывайтесь на не.психологию, чтобы не пропустить новые материалы!