Привязанность с поведенческой точки зрения

Перевод отрывка из монографии «A behavior analytic view of child development» Генри Шлингера мл. 1995 года про поведенческую детскую психологию.

Начиная с рождения поведение ребёнка всё больше и больше подвергается влиянию поведения других людей и среды. Существуют даже доказательства того, что поведение плода подвержено влиянию стимулов, исходящих от других людей, в частности от матери. Начиная с рождения, младенцы и окружающие их люди, прежде всего родители, вовлекаются во всё более сложные социальные взаимодействия, в которых поведение родителей влияет на поведение младенцев и наоборот, из-за чего их поведение меняется. Характеристики поведения одного человека, которые влияют на поведение другого человека, называются социальными стимулами; а поведение, которое одновременно производит эти стимулы и подвергается их влиянию, называется социальным поведением.

Как и другие стимулы, социальные стимулы могут иметь различные функции в зависимости от истории индивида. Например, социальное поведение других людей может создавать вызывающие стимулы (как безусловные, так и условные стимулы — БС или УС), мотивационные стимулы (т. е. устанавливающие операции, УО), дискриминативные стимулы (Sᴰ), а также подкрепляющие или наказывающие стимулы. Как и в случае с другими формами поведения (т. е. памятью, моторным, перцептивным, когнитивным и языковым поведением), поведение, называемое социальным, демонстрирует прогрессирующую сложность с точки зрения взаимодействий с социальной средой. «Социальная среда» — это термин, используемый для описания всех социальных стимулов, которые влияют на поведение индивида в данный момент времени.

Области психологии, которые интересуются социальным развитием, включают эмоциональное развитие, привязанность младенцев, социальное познание, селф, достижения и формирование независимости от родителей, агрессия, альтруизм, просоциальное поведение, а также моральное развитие. Кроме того, некоторое перцептивное поведение является социальным (т. е. находится под контролем социальных стимулов), как, разумеется, и весь язык. Область, называемая социальным развитием, была разделена психологами на множество формальных категорий. Как и следовало ожидать, часто отдельные категории рассматриваются так, как если бы каждая из них была функционально отличной от других. Поскольку обсуждение в этой серии статей было ограничено периодом развития, называемым младенчеством, а некоторые из этих категорий имеют большее значение для детей старшего возраста, в данной главе будут рассмотрены не все из них. Что касается тех категорий, которые всё же рассматриваются, формальные разделения социального поведения признаются лишь для того, чтобы прийти к выводу: хотя у них есть описательная ценность, эти категории не объясняют поведение.

Основное внимание мы уделим социально-эмоциональному развитию в младенчестве. Социально-эмоциональное развитие обычно обозначает развитие поведения привязанности как у младенцев, так и у тех, кто осуществляет уход за ними (опекунов), хотя акцент обычно делается на поведении младенцев. В эту область входят эмоциональная связь, ориентация на социальные сигналы, тревога перед незнакомцами и тревога разлуки. Постараемся показать, что анализа поведения достаточно для объяснения процесса развития социально-эмоционального поведения.

Определение привязанности

В большинстве трактовок социального поведения младенцев, «привязанность» относится к тесным эмоциональным связям между младенцами и их основными опекунами, обычно — матерью. Подобно тому, как большинство исследователей в области когнитивного развития следовали за Жаном Пиаже, большинство современных исследователей в области социально-эмоционального развития следуют за Джоном Боулби.

Боулби использовал термин «привязанность» для обозначения «сильных и прочных эмоциональных уз» между близкими компаньонами. Таким образом, согласно Боулби, люди (или другие животные), которые привязаны друг к другу, будут часто взаимодействовать и демонстрировать поведение, приводящее к их нахождению в непосредственной близости друг к другу, а также выражать недовольство при разлуке. В таком употреблении термин «привязанность» обозначает довольно широкую область психологии, которая сегодня включает такие явления, как импринтинг у животных, последствия ранней социальной депривации или пренебрежения, формирование связи между матерью и младенцем вскоре после рождения, социальное ориентирование, тревогу разлуки и тревогу перед незнакомцами, зависимость и независимость, эмоциональные проявления вроде улыбки и плача и так далее.

В данной статье обсуждаются некоторые из поведенческих отношений, которые были объединены под понятием «привязанность». Термин «привязанность», разумеется, является метафорой, поскольку организмы не «привязаны» друг к другу физически. Таким образом, этот термин часто относится лишь к определённым формальным поведенческим отношениям — тем, что изначально возникают между поведением младенцев и опекунов.

Интерпретация теории привязанности Боулби

Мы без труда согласимся со следующим описанием привязанности, которое дала одна из главных интерпретаторов идей Боулби — Инге Бретертон:

Человеческие младенцы с рождения способны к различным сигнальным формам поведения, которые вызывают у взрослых заботу и другие социальные реакции, а также дают обратную связь о том, насколько успешны действия по уходу за ребёнком. В течение первых недель и месяцев жизни эти социальные формы поведения становятся более сложными и согласованными. Одновременно младенцы начинают направлять их преимущественно на конкретных заботящихся о них взрослых.

Например, плач новорожденных обычно вызывает у взрослых как безусловные и условные респондентные реакции, так и оперантные. Если плач вызывается голодом и опекун кормит младенца, плач прекращается. С течением недель и месяцев плач трансформируется из почти полностью рефлекторного в усвоенный — респондентного или оперантного типа — и становится более сложным. В случае оперантного поведения, если одни взрослые подкрепляют плач чаще или интенсивнее, чем другие (т. е. дифференцированное подкрепление), то вероятность возникновения плача будет выше, когда именно эти конкретные взрослые находятся рядом.

Как и с памятью, моторным, перцептивным, когнитивным и языковым поведением, взаимодействие со средой отвечает за трансформацию социально-эмоционального поведения от относительно простых и нескоординированных отношений к более сложным и скоординированным. Цитата Бретертон описывает развитие социально-эмоционального поведения младенцев схожим образом. На протяжении всего цикла статей мы старались показать, что интерпретация развития в терминах упорядоченных, функциональных единиц анализа «поведение–среда» является достаточным объяснением, и что интерпретации на неповеденческих уровнях анализа нарушают многие критерии науки. Привязанность не является исключением.

Эволюционно-этологическая перспектива Боулби

Теория привязанности Боулби объясняет формы поведения, направленные на поддержание близости к защищающей фигуре. К ним относятся приближение к опекуну, плач или его отсутствие при разлуке, а также интенсивность исследовательского поведения в его присутствии. На основе этих наблюдений Боулби и другие теоретики предложили эволюционно-этологический подход к привязанности.

Согласно этому подходу, в течение первых двух лет жизни младенца формы поведения привязанности объединяются в поведенческо-мотивационную систему, называемую системой привязанности. Она организуется вокруг конкретного человека или людей. Эта поведенческо-мотивационная система «относится к регуляторной системе, гипотетически существующей внутри человека», чьей «заданной целью является регуляция поведения, поддерживающего близость и контакт с дифференцированной защищающей фигурой, называемой фигурой (или фигурами) привязанности».

Считается, что система привязанности регулирует все аспекты этого поведения: от его первичной активации (при доступности опекуна или при ощущении опасности) до непосредственного проявления. Она также позволяет отслеживать местонахождение этого взрослого и устанавливает пределы того, насколько далеко ребёнок рискует отойти от своей надежной базы.

Эта система называется «эволюционной», поскольку она «имеет довольно очевидную ценность для выживания». Однако очевидная ценность некоторых поведенческих паттернов ещё не означает, что они обязательно имеют филогенетическое происхождение. На самом деле не все признаки вида существуют благодаря их адаптивной функции или пользе для выживания. Многие характеристики — например, различия в количестве чешуек у родственных видов змей — могут не иметь никакой функции, сформировавшись исключительно за счет генетического дрейфа.

Если определенные признаки (такие как поведение, направленное на сближение с опекуном) кажутся полезными для выживания, это также не исключает их онтогенетического происхождения. Хороший пример — поведение следования за родителем у выводковых птиц (уток и гусей). Его часто ошибочно интерпретируют как преимущественно врождённое, хотя в нем, скорее всего, силен компонент научения. Даже когда поведение демонстрирует очевидную ценность для выживания, психологи обязаны экспериментально исключить фактор научения, прежде чем постулировать специфические эволюционные механизмы.

Концепция внутренних рабочих моделей Боулби

Подход Боулби к привязанности основан на его концепции внутренних рабочих моделей селф («Я») и фигур привязанности. Инга Бретертон отмечает: эта концепция стала попыткой переосмыслить вопросы, которые исторически интересовали психоаналитиков. Проще говоря, Боулби, как и Зигмунд Фрейд до него, взял наблюдаемые отношения между поведением и средой, сконструировал их внутреннюю модель, а затем использовал гипотетические процессы этой модели для объяснения исходных наблюдений.

Фрейд предложил внутреннюю структуру личности, в которой Ид, Эго и Суперэго объединяются, обеспечивая адаптацию человека к реальности и социальной морали. Он утверждал, что Ид присутствует с рождения, тогда как Эго и Суперэго развиваются в ходе взаимодействия с реальным миром и социальной средой. Подобно Фрейду, Боулби постулировал существование внутренних рабочих моделей «Я» и основных опекунов. Эта внутренняя система предположительно формируется в результате взаимодействия человека со средой — в данном случае со значимыми взрослыми.

Бретертон показывает, какие типы рабочих моделей могут развиться при определенном опыте взаимодействия со средой, и как модель селф («Я») формируется под влиянием опекуна:

Ребёнок, который сталкивается с отвержением со стороны фигур привязанности — и, следовательно, ментально репрезентирует их как отвергающих, — может сформировать комплементарную внутреннюю рабочую модель себя как недостойного. И наоборот: ребёнок, чей родитель эмоционально доступен и поддерживает его, с большой вероятностью выстроит рабочую модель селф как для компетентного и достойного любви.

Как только существование этих внутренних процессов принимается на веру, Боулби, вслед за Фрейдом, наделяет их свойствами, необходимыми для объяснения различных феноменов привязанности. Безусловно, ребёнок, сталкивающийся с постоянным отвержением со стороны родителя, серьезно страдает от такого обращения. Вопрос в другом: необходимо ли (и полезно ли вообще) постулировать внутренние модели, чтобы объяснить поведенческие последствия жестокого или пренебрежительного обращения?

В этом плане концепция Боулби мало отличается от других когнитивно-ориентированных теорий развития младенцев, упомянутых в этой серии статей. Хотя теория Боулби и облечена в этолого-эволюционную терминологию, она остается когнитивной, поскольку привлекает ненаблюдаемые и недоступные наблюдению процессы для объяснения поведения.

К теории внутренних рабочих моделей мы ещё вернемся. Сначала рассмотрим конкретные феномены привязанности, которые психологи развития приводят в поддержку концепции Боулби.

Поведение привязанности

Джон Боулби разделял привязанность на две категории в зависимости от результата: направлено ли оно на привлечение ухаживающего взрослого к ребёнку (сигнальное поведение) или на приближение самого ребёнка к взрослому (поведение приближения). По понятным причинам сигнальное поведение (плач, улыбка, лепет) опережает в развитии поведение приближения (непосредственное сближение и хватание). Поэтому сначала мы разберем сигнальные реакции. Начнем с описания феномена, а затем сравним когнитивный и поведенческие подходы к его объяснению.

Сигнальное поведение

Сторонники эволюционно-этологического подхода считают, что проявления поведенческо-мотивационной системы привязанности заметны уже в первые дни жизни младенца. Разумеется, само поведение приближения (например, цепляться) невозможно, пока ребёнок не умеет самостоятельно передвигаться. Однако хватательный рефлекс, а также рефлексы Бабинского и Моро указывают на то, что некоторые безусловные реакции изначально связаны с попытками ухватиться за что-нибудь.

Врождённый плач и появляющаяся после рождения улыбка служат для теоретиков привязанности главным основанием для постулирования унаследованной системы привязанности. Подобно Жану Пиаже, который видел истоки когнитивного развития в первичных рефлексах младенца, Боулби обнаруживал в тех же самых автоматизмах первые признаки привязанности. Как и Пиаже, Боулби полагал, что под влиянием социального окружения эти реакции становятся более сложными и направленными. При этом он не конкретизировал переменные, которые управляют развитием этой направленности. Поскольку в онтогенезе плач обычно предшествует улыбке, мы начнем анализ сигнального поведения именно с него.

В прошлых текстах мы обсуждали плач преимущественно как предшественника вербального поведения. Здесь же мы рассмотрим его в более широком контексте — как форму социального поведения. Некоторые психологи развития называют плач важнейшим средством коммуникации у новорожденных. В то же время его часто относят к эмоциональному поведению, сигнализирующему о дистрессе. То, что исследователи классифицируют одну и ту же реакцию тремя разными способами (как вербальное, социальное и эмоциональное поведение), обнажает методологическую проблему: попытка разделить поведение только по его внешней форме (топографии) часто заводит в тупик.

Во-первых, при таком подходе исследователи могут ошибочно предположить, что каждая категория подчиняется разным психологическим законам. Во-вторых, навешивание на плач ярлыков «коммуникативного», «эмоционального» или «социального» феномена мешает определять контролирующие переменные этого поведения. Разумеется, классификация по внешней форме (топографии) имеет свои основания, но с точки зрения поведенческих аналитиков продуктивнее разделять поведение по его функции.

Плач младенцев изучен очень подробно. У новорожденных выделяют как минимум три функционально различных типа плача. Первый — базовый плач. Он нарастает постепенно и имеет четкий ритм: плач, пауза, вдох, пауза. Его часто называют «голодным плачем», но этот термин не совсем точен, так как младенец может плакать так же и по другим причинам. Второй тип называют плачем злости, а третий — плачем боли.

Плач — необычный пример человеческого взаимодействия: изначально он возникает как рефлекс и не зависит от социальных факторов. Тем не менее в эволюционном контексте это социальное поведение. Исследования показывают, что плач выполняет адаптивную функцию: на физиологическом уровне он помогает перестроить кардиореспираторную систему, увеличивает ёмкость легких и помогает поддерживать гомеостаз. Есть основания рассматривать рефлекторный плач новорождённых как филогенетическую форму социального поведения. Нетрудно представить, как эта реакция закрепилась в эволюции благодаря своему влиянию на других членов группы.

Поскольку плач — это неприятный слуховой раздражитель, нам не нужно искать у матери врожденные программы реагирования, чтобы объяснить её поведение. Звук плача действует как мотивационная переменная (или устанавливающая операция). Её прекращение становится мощным подкреплением для действий, ведущих к тишине. Каждый, кто видел, как родитель пытается успокоить плачущего младенца, знает: в этот момент взрослые готовы перебрать любые методы. Часто это приводит к непреднамеренному подкреплению плача, последствия которого проявятся лишь спустя время. Ниже мы обсудим, как плач превращается из рефлекса в оперантную (выученную) реакцию и как он одновременно перестраивает поведение опекунов и родителей.

Реакция матери и плач младенца

В широко цитируемом исследовании Сильвия Белл и Мэри Эйнсворт проанализировали корреляции между реакцией матери и плачем ребёнка. На протяжении первого года жизни они ежеквартально наблюдали за 26 парами «мать–младенец». Авторы пришли к выводу: если в первые три месяца мать реагирует на плач быстро и последовательно, то в следующих кварталах частота и продолжительность плача снижаются. Белл и Эйнсворт заявили, что эти результаты опровергают популярное среди бихевиористов убеждение, будто сопряженная реакция матери подкрепляет плач и формирует капризного, требовательного ребёнка.

По замечанию Джейкоба Гевирца, ряд исследователей развития некритично приняли эти выводы, решив, что оперантных принципов недостаточно для объяснения ключевых этапов поведенческого развития человека. Выводы Белл и Эйнсворт проникли даже в популярную прессу в виде советов для родителей. Поскольку это исследование до сих пор цитируется во многих учебниках без упоминания его методологических и теоретических изъянов, мы кратко разберем его и предложим поведенческий взгляд на проблему, подкрепленный экспериментальными, а не просто корреляционными данными.

Поскольку выводы Белл и Эйнсворт сомнительны с точки зрения методологии, мы обратимся к критическому анализу Гевирца, который проверил, подтверждаются ли их тезисы исходными данными. Гевирц выдвигает два общих аргумента. Первый заключается в том, что те же самые данные позволяют сделать альтернативные выводы о связи между плачем и отзывчивостью матери.

В связи с этим Гевирц перечислил несколько проблем, связанных с корреляциями, рассчитанными Белл и Эйнсворт. Первая заключалась в том, что Белл и Эйнсворт сопоставляли (устанавливали внутреннюю корреляцию) материнское реагирование и материнское игнорирование, ни одно из которых не могло произойти до тех пор, пока младенец физически не заплачет. Это означало, что между поведением младенца и матери существовал уникальный тип зависимости, и что оценка поведения матерей (т. е. реагирования на плач или его игнорирования) зависела от возникновения поведения младенцев (т. е. плача).

Предположим, если ребенок плакал 10 минут за час наблюдения, то мать не могла не реагировать на плач больше 10 минут, но каждая минута плача добавляла оценке игнорирования ненулевое количество времени, которое невозможно предотвратить никаким поведенческим образом. Таким образом, между оценками плача и поведения матери уже на теоретическом уровне существует сильная положительная корреляция, вызванная не природой феномена, а структурой измерений.

Второй проблемой было отсутствие статистического контроля важных предшествующих и сопутствующих переменных, таких как материнское игнорирование плача как в более ранних, так и в более поздних кварталах исследования. Чем больше ребенок плакал в первом квартале, тем выше, автоматически, в этом квартале получалась оценка материнского игнорирования. Оценки плача в первом и во втором квартале тоже могут коррелировать. Если при оценке корреляции между игнорированием в первом квартале и плачем во втором квартале опустить, что эти оценки были тесно связаны в первом квартале и связаны между кварталами, то размер корреляции может оказаться очень сильно преувеличен, ведь ребенок, который много плакал в первом квартале, может много плакать и во вторым, чем завышать оценку игнорирования матери и производить впечатление, что игнорирование приводит к большему количеству детского плача.

Ещё одна проблема заключалась в выводе Белл и Эйнсворт о том, что быстрое материнское реагирование на плач младенца снижает частоту плача в будущем, даже несмотря на то, что они не представили текущих корреляций между материнским реагированием и плачем младенца. Вместо этого исследователи основывали свой вывод на корреляциях между материнским игнорированием и плачем младенца, что некорректно. Если мать за первый квартал получила оценку в 10 минут игнорирования, а за второй — 5 минут, то это не значит, что она стала реагировать быстрее, потому что, как мы помним, оценка ограничена временем плача. Если ребенок во втором квартале плакал меньше, то оценка игнорирования снижается автоматически, без возможности сказать, как поменялось реагирование. Белл и Эйнсворт рассматривали реакции матерей на плач как величину, обратную материнскому игнорированию плача, что не так.

Более того, если предыдущих проблем недостаточно, то Гевирц отмечает, что «Белл и Эйнсворт определяли как плач младенца частоту/продолжительность только тех эпизодов, на которые мать реагировала», то есть не только оценка игнорирования зависит от плача, но и оценка плача зависит от игнорирования.

Гевирц пришел к выводу, что данные Белл и Эйнсворт в принципе не позволяют ответить на вопрос, снижает ли реагирование матери частоту детского плача. Второй его тезис заключается в том, что на основе этих данных невозможно провести функциональный анализ переменных. Корреляции между общими поведенческими и средовыми событиями упускают критически важные детали — такие как точное определение класса реакций и специфические контингенции (условия подкрепления) между действиями матери и плачем.

Гевирц показывает, что в зависимости от конкретных условий подкрепления частота и продолжительность плача могут развиваться по совершенно разным сценариям. Поведенческая интерпретация плача гораздо глубже упрощенной схемы, согласно которой любое внимание к плачу просто увеличивает его частоту в будущем. На самом деле сами результаты Белл и Эйнсворт могли быть прямым следствием оперантного обусловливания. Согласно Гевирцу:

Одна отзывчивая мать может эффективно формировать громкий, продолжительный плач своего младенца, игнорируя как короткие, так и слабые (низкоинтенсивные) вскрикивания и оперативно реагируя только на сильный, долгий плач. Вторая отзывчивая мать может формировать у младенца короткий плач низкой интенсивности: она игнорирует как предвестники плача, так и долгие громкие крики, при этом быстро и решительно реагируя только на короткий, слабый плач. И, наконец, для контраста: третья отзывчивая мать может поддерживать поведение, несовместимое с плачем младенца; она может оперативно реагировать только на короткие, слабые предвестники плача и/или на реакции, вообще не связанные с плачем. В результате она воспитывает ребёнка, который плачет редко (а затем в основном в тех случаях, когда плач вызывается вызывающими боль событиями).

Любой из этих трех интерактивных паттернов закономерно приводит к положительной корреляции между плачем младенца и материнским игнорированием.

Экспериментальные доказательства оперантной природы плача

Вопреки мнению некоторых теоретиков привязанности, утверждающих, что плач младенца мало зависит от оперантных процессов, строгое экспериментальное исследование доказывает противоположное. Плач напрямую подчиняется законам подкрепления, гашения и стимульного контроля. Оперантно обусловливаются и другие социально-эмоциональные проявления младенцев: улыбка, зрительный контакт, вокализация.

Если при рождении плач носит исключительно рефлекторный характер, то должен существовать ясный механизм его трансформации в выученное поведение. Поведенческий анализ обладает всеми необходимыми законами и принципами, чтобы дать логичное объяснение. Нерефлекторный плач — прямой результат онтогенетических принципов и принципов отбора поведения, подкрепления и стимульного контроля.

В рамках этой главы плач рассматривался как сигнальное поведение, чтобы показать, как он классифицируется на ранних этапах социально-эмоционального развития. В других контекстах плач служит критерием привязанности — например, плач при уходе опекуна или приближении незнакомца. К детальному анализу плача мы ещё вернемся при рассмотрении феномена привязанности в последующих текстах.

Улыбка

Большинство психологов развития согласны, что самые ранние улыбки младенца не имеют социального характера. В основном они вызываются несоциальными раздражителями — изменениями яркости света или зрительными паттернами — и часто наблюдаются во время сна. Считается, что истинно социальная улыбка появляется примерно в трёхнедельном возрасте. Сначала ее вызывает звук женского голоса, а позже — вид человеческого лица, особенно глаз. Джон Боулби и его последователи подчеркивают, что улыбка младенца запускается социальными событиями и сама по себе побуждает других людей к поведению привязанности. Поэтому Боулби относил социальную улыбку к категории «сигнального поведения».

Джон Дворецки писал, что улыбка младенца «приносит родителям внутреннее удовлетворение». Из этого тезиса обычно выводят существование поведенческой мотивационной системы привязанности и у взрослых: врождённая система привязанности была бы бесполезна, развивайся она только у детей. Однако то, что улыбка младенца запускает определённые реакции у большинства взрослых, ещё не доказывает автоматически наличие врожденной системы. Аргумент в пользу её существования станет весомым, когда мы сможем экспериментально исключить другие правдоподобные объяснения.

Хотя точные истоки социальной улыбки неясны, с момента появления она становится мощным подкреплением для поведения взрослых. Когда младенец улыбается, окружающие обычно улыбаются в ответ, говорят с ним и совершают другие действия. При этом движения глаз и рта взрослых часто становятся утрированными, что напрямую связано с реакцией ребёнка. Эти мимические движения важны, поскольку они образуют комплексный стимул, удерживающий взгляд младенца, — то, что психологи называют распознаванием лиц.

Реакция окружения на улыбку младенца увеличивает ее частоту и одновременно приводит к дискриминации (различению) этого поведения. Иными словами, вид основных опекунов начинает вызывать гораздо больше улыбок, чем вид других, менее знакомых людей. Для исследователей привязанности такая дифференцированная улыбка служит одним из самых ранних признаков формирования привязанности.

Многие психологи развития связывают дифференциацию реакций и дискриминацию улыбки с созреванием когнитивных процессов (например, памяти младенца) или с развитием определённых неврологических структур. Однако поведенческий подход, опирающийся на базовые принципы оперантной дифференциации реакций и стимульной дискриминации, предлагает куда более простое и логичное объяснение. Поскольку улыбка вызывается социальными стимулами, мгновенно перестраивает социальную среду и укрепляется за счет её ответных реакций, усложнение этого поведения правильнее объяснять через прямое взаимодействие поведения и среды — то есть механизмы оперантного и респондентного обусловливания.

Оперантное обусловливание улыбки у младенцев было надёжно подтверждено в многочисленных экспериментах, например, Ивонна Брэкбилла и Барбары Этцель с Джейкобом Гевирцем. Ранее мы уже рассматривали экспериментальные доказательства оперантной природы детских вокализаций и младенческого плача. Эти данные делают поведенческую интерпретацию улыбки и других эмоциональных реакций обоснованной. В то же время в когнитивных теориях отсутствуют строгие данные, которые бы демонстрировали прямые функциональные связи между гипотетическими независимыми когнитивными переменными и зависимыми переменными у привязанности.

Поведенческую интерпретацию младенческой улыбки подтверждают и некоторые корреляционные данные. Например, Сильвия Кучук, Марта Вибберт и Марк Борнштейн исследовали индивидуальные различия трёхмесячных младенцев и их предпочтений улыбающихся лиц. Детям показывали фотографии женщин с разной степенью выраженности улыбки (от едва заметной до максимальной интенсивности). В лаборатории предпочтения фиксировались по продолжительности взгляда (зрительной фиксации) на стимуле.

Затем эти результаты сопоставили с наблюдениями за реальным взаимодействием матерей и младенцев дома. Выяснилось, что дети, дольше задерживавшие взгляд на лицах с широкой улыбкой, имели матерей, которые дома активно привлекали внимание ребёнка к себе именно в те моменты, когда сами улыбались. Таким образом, между лабораторными показателями и домашним поведением обнаружилась прямая положительная корреляция. Авторы исследования заключили: восприятие улыбки младенцем напрямую зависит от опыта дома.

Эти результаты легко объяснить в рамках поведенческого анализа:

• Мать привлекает зрительное внимание младенца, улыбаясь и разговаривая с ним.
• Когда ребёнок смотрит на неё, мимика матери меняется (двигаются губы и глаза), и она продолжает говорить, это служит подкреплением для взгляда.
• Все эти стимулы обусловлены поведением самого младенца: поскольку стимулы визуальные, материнская улыбка может сработать как подкрепление только в том случае, если ребёнок уже смотрит на мать.

Нет ничего удивительного в том, что столь плотный опыт взаимодействия с основным ухаживающим взрослым формирует у младенца стойкое предпочтение к улыбающимся (преимущественно женским) лицам, и в первую очередь — к лицу собственной матери.

Формирование системы отношений между поведением и средой, которую обычно называют «привязанностью», можно экономно объяснить с позиции принципов поведенческого анализа. К этой системе относятся плач и улыбка младенцев. Как показывают исследования, сигнальные реакции воздействуют на ближайшее окружение ребенка и контролируются этими последствиями — например, матери могут систематически формировать, насколько сильно и громко кричат дети, реагируя на те или иные формы вокализации.

Переводил Артем Ефремов, редактировал Иван Чистяков, иллюстрации Вероники Романовой. Подписывайтесь на не.психологию, чтобы не пропустить новые материалы!