Заложница времени. Часть 2. Глава 88. Своя и чужая

Корзину Мигси собрал с размахом: слоёные башни сэндвичей, три вида пирожных, чайник под греющими чарами и отдельно завёрнутая банка с вишнёвым вареньем. Виолетта откинула клетчатую салфетку, оценила запасы, которых хватило бы на недельный поход через вересковые пустоши, и спорить не стала. Препираться с домовиком о размерах корзины — занятие для людей с избытком свободного времени и недостатком инстинкта самосохранения.

— Он что, решил, что мы там зимовать собрались? — прокомментировала Лаванда, держа второй плед, и, выглянув за дверь, замерла. — Ви.

— М?

— Там дождь.

Не дождь. Ливень. Небо над озером провисло и рвалось по швам, вода стояла стеной, и редкие смельчаки во дворе втягивали головы в плечи так, что делались похожи на вымокших грифов.

— Вот тебе и пикник, — Лаванда уронила плед. — А я так ждала. Парвати ещё сказала, чтобы мы потом рассказали, как там у ивы. Теперь придётся киснуть в гостиной и слушать, как Симус в десятый раз поджигает не то, что собирался.

Виолетта посмотрела на ливень, потом на подругу, и уголок её губ дрогнул.

— Лав, мы маги или кто?

— Маги, — буркнула та. — Только у меня непромокайка через раз держится. На плечах ещё ничего, а к подолу вечно расползается. Мама говорит, у неё то же самое было.

Виолетта повела ладонью вдоль себя, сверху вниз. Воздух у плеч на миг подёрнулся, как запотевшее стекло, тонкая плёнка легла поверх плаща и брони. Этот полог она гоняла до автоматизма каждый вечер перед сном, вместе с десятком других мелочей, которые в нужный момент обязаны срабатывать сами.

— Теперь ты, — сказала она. — Без палочки не прошу, не зверь. Но формулу проговори беззвучно, а руку веди медленно. От плеча и до самого низа, не бросай на середине. Ты торопишься, оттого и рвётся.

— Я не тороплюсь.

Лаванда страдальчески вздохнула, вытащила палочку и, беззвучно шевельнув губами, повела медленно, старательно, высунув от усердия кончик языка. Получилось у неё лишь со второго раза, и плёнка легла кривовато, с прорехой у локтя, но держалась.

— Ну вот, — Виолетта кивнула. — Живём. Локоть подтянешь по дороге.

— А если опять порвётся?

— Значит, подтянешь ещё раз. Она у тебя рвётся не потому, что ты бездарь, а потому что ты ей не доверяешь. Магия это чувствует.

— Магия не чувствует.

— Расскажешь это моей палочке, когда она в очередной раз подтащит твою заколку поближе к себе.

Зонт Виолетта растянула палочкой уже на ходу — прозрачный купол поверх них обеих, висящий в воздухе. Они сошли по ступеням во двор, в грохочущую серую кашу, и мир сузился до круга земли под ногами и барабанной дроби сверху.

Ива встретила их шумом. Старая, разлапистая, она полоскала плети в потоках, и под ней было ничуть не суше, чем снаружи. Виолетта прикинула, повела палочкой: купол растянулся выгнутым сводом и зафиксировался на стволе дерева. Дождь упёрся в него, как в невидимое стекло, потёк ручьями по крутым бокам, а внутри остался сухой неподвижный воздух. Ещё и добавила тепла. Лаванда в это время подсушила землю, и плед лёг на неё, как на прогретый солнцем луг.

— Вот, — Виолетта опустилась и подтянула корзину. — Пикник. Как заказывали.

— Так даже лучше, — Лаванда огляделась: сухой островок посреди ревущей воды, тёплый свет от запущенного заклинания светлячков, пар над чайником. — Да и никто не помешает.

«Да уж, в ливень сюда вряд ли кто-то сунется», — согласилась она про себя, разливая чай.

Какое-то время они просто ели. Виолетта взялась за сэндвичи всерьёз. До обеда ещё пара часов, самое оно для перекуса. Лаванда взяла пирожное, повертела, положила обратно. Взяла другое. Осмотрела со всех сторон, будто выбирала палочку у Олливандера, и тоже вернула на место.

Виолетта следила за этим перебором поверх чашки.

— Говори уже, — сказала она, не поднимая глаз от сэндвича.

Лаванда отложила пирожное в пятый раз.

— Парвати с Падмой, — выдала она. — Ви, они же как чужие стали! Со мной-то всё как раньше: болтаем, смеёмся, Парвати вчера полчаса пересказывала мне сон про... неважно. А стоит тебе войти — её как подменяют! Мы же впятером с первого курса вместе, а теперь они вдруг...

Виолетта спрятала грустную улыбку за чашкой.

Впятером. Вместе. Для Лаванды это всё ещё было правдой. Для неё самой — давно нет. Она ушла слишком далеко вперёд, в те петли, где подруг рядом не было. А если и были, то «рядом» чаще всего оборачивалось чьей-то смертью, которую она не сумела отвести. Теперь они были ей кем-то вроде младших сестёр: их хочется уберечь, но не получится с ними посидеть просто так и помолчать о своём. С ними она могла быть только старшей.

Она поймала себя на том, что под эти мысли пропустила половину сказанного, а Лаванда всё ещё горячо и обиженно говорила.

— ...Виолетта! Она тебя четыре года Ви звала!

Виолетта вздохнула и дала ей выговориться. Всё это она поняла ещё у шатров по одному взгляду через плечо.

— Я думала, дед им запретил с тобой общаться, — продолжала Лаванда, воинственно взмахнув ложкой. — Приготовилась уже возмущаться. А Парвати говорит — наоборот! Дед велел относиться к тебе со всем уважением. Ты же ученица лорда Одинсона. Понимаешь? Не запретил — велел уважать! Тогда почему всё стало так... — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — накрахмалено?

— Потому и так стало.

— Что?

— Уважение по приказу, Лав. Это оно и есть, — Виолетта отставила чашку и устало посмотрела на потоки дождя. — Смотри. Раньше я была Ви с соседней кровати, со мной можно было хихикать на истории и обсуждать, у кого из парней плечи шире. А теперь их дед — сам глава дома Патил — при них поклонился моему опекуну ниже, чем кланяются лордам. И велел им меня уважать. Всё. Ви с соседней кровати исчезла, — пожала она плечами. — Теперь, прежде чем сказать мне слово, они прикидывают, достаточно ли оно почтительное. А вдруг ляпнешь как раньше, а дед узнает. Проще держать спину и говорить «доброе утро, Виолетта».

— Это же глупо. Ты та же самая! Вернее, чуть изменившаяся. Я уже говорила... неважно. Ты — это ты!

— Для тебя. А они выросли там, где статус — это всерьёз. Их не злоба от меня отталкивает. И не обида. Страх ошибиться.

— Ну так я их верну! — Лаванда упрямо вздёрнула подбородок. — Усажу всех у камина, как раньше, и пусть только попробуют разговаривать высокопарно. Растормошу. Ты мне только подыграй.

— Не надо, — мягко сказала Виолетта.

— Что значит — не надо? — вскинулась подруга.

— То и значит. Усадишь — и они просидят весь вечер как на приёме. Будут следить за каждым словом. А потом начнут избегать таких посиделок. Это же мучение. Ты не круг соберёшь, Лав. Ты соберёшь караул.

Лаванда насупилась, не нашла, что возразить, и оттого надулась сильнее.

— И что, просто смотреть?

— Просто не дави, — Виолетта пожала плечами. — Пусть привыкнут, что я не кусаюсь и поклонов не жду. От почтения быстро устаёшь. Долго не удержишь. Месяц-другой, и им надоест держать спину. Тогда и посмотрим, что осталось.

— А если ничего?

— Значит, ничего, — спокойно сказала она, и подруга посмотрела на неё так, словно услышала что-то очень холодное. — Я не могу приказать им перестать меня уважать, Лав. Смешно выйдет.

Под левым рукавом слегка потеплело. Виолетта повела кистью и не подала виду, что сработала сигналка Протеевых чар от блокнота. Кларк не стала бы писать по мелочам, но сейчас не то время, чтобы смотреть на письмо.

Лаванда мрачно сжимала бисквит в пальцах.

— А Келла что? — спросила Виолетта, уводя разговор в сторону. — Который день сама не своя.

— Письмо из дома, — подруга понизила голос, хотя слышать их было некому, кроме дождя. — После отборочных пришло. Я спрашивала — молчит. Убрала в чемодан и сделала такое лицо, что я не полезла. Я, Ви. Не полезла. Понимаешь, какое было лицо?

Она кивнула и спрашивать дальше не стала. Само время письма говорило о многом.

— Захочет — расскажет.

— Ты вечно так, — Лаванда сердито откусила пирожное. — «Само уляжется», «захочет — расскажет». А пока ты ждёшь, всё разваливается! Мы были подругами. Все мы.

— Тебе никто не мешает дружить со всеми дальше. Не жертвуй ими ради меня. Я не просила.

— Но ты тоже моя подруга!

Что-то тёплое шевельнулось у Виолетты под рёбрами.

— И я этим горжусь, — сказала она, и это была чистая правда. — Потому и говорю: не рви. Что должно остаться — останется.

Лаванда уставилась в чашку с видом человека, которого утешили, но не убедили. Она и не настаивала. Слова редко меняют что-то сразу. Зато потом, в нужный момент, всплывают сами.

— И всё-таки надо что-то делать, — вздохнула подруга. — Одни с тобой смеются, другие шепчутся за спиной... — она помедлила. — И Гермиона ещё. Застала её вчера в спальне. Сидит, плачет, глаза трёт, бормочет, что устала. А кровать конспектами завалена, и вид такой... недобрый. Я твоё имя помянула — она так глянула, что я осеклась. Она теперь и на тебя косится, и на Одинсона твоего. Нехорошо косится, Ви. Я её такой не видела.

Виолетта промолчала. Гермиона. Не самая сложная загадка.

— Учту.

— «Учту», — передразнила Лаванда. — Ладно. Тогда ещё одно, — она набрала воздуху, и стало ясно: вот оно, главное, ради чего и затевался пикник под ливнем. — Про тебя и Локи говорят такое, что уши вянут. Вы с ним один сплошной грязный слух. А я не знаю, что отвечать. Потому что сама не понимаю, что у вас.

Виолетта отставила чашку.

— Ничего из того, что в слухах. Совсем. Локи — друг. И учитель, в рукопашке и в магии. Всё.

— Но он красивый, — выпалила Лаванда с прямотой человека, для которого это исчерпывающий довод. — И смотрит на тебя... внимательно.

— Он на всех смотрит внимательно. Это не любовь. Это привычка: войти и первым делом посчитать, кто в комнате опаснее и с кем можно сыграть в остроумие. Я просто чаще других попадаюсь под руку, потому что могу ему ответить.

— А эти ваши переглядки? Подколки? Этот ваш, извини, конечно, но флирт. Как с тем пирожным. Вы же как...

— Всё это разминка для мозгов, — фыркнула она. — Это забавно и увлекает, не спорю. Но чувства тут ни при чём. Скорее уж это вербальные шахматы.

Лаванда смотрела скептически, всем лицом сообщая, что разминкой для мозгов её не купить. Виолетта улыбнулась, уже зная, какой довод её убедит. На языке вертелось про политическую цену мезальянса и брачные стратегии древних домов — она вовремя прикусила это и перевела на человеческий.

— Лав, подумай сама. Он принц. Настоящий, с королевством. А я кто? Сирота без рода. Даже в сказках такие истории плохо кончаются. Спорим, дома ему давно присмотрели невесту? С родословной длиннее, чем список литературы у Гермионы.

— Думаешь? — ахнула Лаванда, мгновенно переключаясь на новую пищу для ума.

— Уверена. Так у вас, родовитых, и делается, не так ли? А лезть между принцем и его родословной я не стану даже из любопытства.

«Мне бы из петель выбраться. Какие тут отношения».

— Да и вообще, — Виолетта посмотрела на завесу ливня и пожала плечами. — Доучусь и уйду в науку. Или отправлюсь путешествовать. Лет двадцать о семье и слышать не хочу.

— А если лорд Одинсон решит за тебя? — не отставала Лаванда. — Он опекун. Возьмёт и устроит твою судьбу, как сочтёт нужным. Ты права, по-нашему так и делается, Ви. Сплошь и рядом.

— Тогда он будет послан. Далеко. Со всеми своими подобающими партиями.

— Его нельзя послать, он глава твоего дома! Он может приказать.

— Может попытаться, — Виолетта улыбнулась так, что подруга поёжилась. — Смотри, Лав, в чём разница. Ты выросла в роду. Для тебя слово старших — стена: с ней не спорят, вдоль неё живут. А мне приказывать было некому. Сирота, приёмная семья. Я из простых людей, а не элиты, где в порядке вещей сговоры. Так что стены во мне не построили. Некому было.

«Вольная птица в недобром мире — такую легко сбить влёт. Но только мне решать, на какую ветку садиться и куда лететь».

— Это же страшно, — сказала Лаванда. — Совсем без стен.

— Страшно, — согласилась Виолетта легко. — Зато все решения мои. И цена за них тоже моя. А вам всем повезло куда больше, чем вы думаете. Стены — это ведь ещё и то, что держит крышу, прячет от дождя.

Подруга смотрела на неё, приоткрыв рот, и было видно: для неё эта свобода звучала не подарком, а сиротством, которое нарядили в красивые слова.

А Виолетта поймала непрошеную мысль: лапки-то ей всё же оплели. Нить за нитью, и держит их тот, кто зовёт это небом. Тот единственный, перед кем можно не быть старшей.

«Ну вот, развело на образность под дождём», — усмехнулась она про себя и посмотрела на нахохлившуюся подругу, на дымящийся чайник, на сухой тёплый круг посреди потопа.

Терять это она тоже не хотела. Ни девочек, ни тонкие нити, которые ещё держались. Выгорание, из-за которого внутри плескалось серое «всё равно», — не повод сжигать мосты за спиной. А раз так, пора было переходить к делу.

— Лав, — сказала она, подливая обеим чаю. — У меня к тебе просьба. Большая. И не из лёгких.

Лаванда мгновенно встрепенулась:

— Конечно! Что нужно?

— Мне нужны слухи.

Подруга моргнула.

— В каком смысле — нужны? Их про тебя и так...

— Не эти. Встречные, — Виолетта подалась вперёд. — Что сейчас обо мне шепчут? Выскочка влезла, куда не звали, продалась богатому лорду, плюнула на школу. Так?

— Ну... — Лаванда замялась, и это было красноречивее любого ответа.

— Так. А мне нужно, чтобы рядом завёлся другой разговор. Что я не против Хогвартса. Что я за то, чтобы здесь учили настоящей магии — той, на которую способен каждый, кто тут сидит. Не зубрёжке параграфов и не вере в палочку.

— И как я это докажу? — подруга нахмурилась. — Ви, слухи — не совы, их не выдрессируешь. Пустишь одно, а к утру перевернут вверх ногами. Я их каждый день слушаю, я знаю. Одной правильной сплетней стену не свалить.

— Свалить и не нужно. Нужно посеять, — Виолетта помолчала, взвешивая. — Я тебе сейчас кое-что расскажу. Но дальше тебя это не должно уйти. Не потому, что не поверят. А потому, что это из тех вещей, которые бьют по тому, кто их произносит.

Лаванда перестала жевать.

— В смысле?

— Маги трусливы, Лав.

— Мы не...

— Трусливы. Вся Британия до сих пор говорит «Тот-Кого-Нельзя-Называть». А у него была фамилия, обычная. И самодельная кличка. Но целая страна продолжает вздрагивать от выдуманного имени.

Подруга вздрогнула. Что и требовалось доказать.

— Только речь не о нём, — Виолетта качнула головой. — О вещах покрупнее. Знаешь, почему мой опекун бьётся в МКМ как о стену? Не потому, что его не воспринимают всерьёз. А потому, что согласиться с ним — значит признать, что впереди беда. А это страшно. Проще решить, что беды нет, а северный принц выдумывает.

— Ты меня пугаешь, — прошептала Лаванда.

— Я ещё не начала, — она посмотрела на неё. — Если готова слушать дальше — расскажу. Нет — забудем, придумаю что-нибудь другое.

Лаванда молчала долго. Дождь барабанил по куполу, банка с вишнёвым вареньем тускло поблёскивала между ними.

А Виолетта тем временем раскладывала в голове, что сказать, а что оставить при себе. Пугалка Локи была хороша тем, что не была ложью — лучшего прикрытия не придумаешь. О настоящем она не скажет. Ни про петли, ни про то, что главная угроза этому миру ходит по школе под видом её ровесника. С Конвергенцией, если верить Локи, совладает Древняя, и в этом она предпочитала ему верить.

Беда была не в Конвергенции.

Беда была в самом Локи.

Вырвись он из петель — и следующим падёт барьер, что веками держал их мир закрытым. Он снесёт его, чтобы вернуться домой, тут она не сомневалась ни на каплю. А что живёт за барьером, она знала из Эдд, из их собственных легенд и из вечерних историй самого Локи. И это совершенно не успокаивало.

Но такой масштаб Лаванде не потянуть. Хватит и приоткрытой двери.

— Хорошо, — выдохнула наконец подруга. — Говори.

И Виолетта рассказала. Упрощённо, без имён и дат, о том самом сближении миров, которым Локи тряс кабинеты МКМ.

— Миры... сходятся? — Лаванда сжала чашку обеими руками. — То есть сиды из-под холмов... опять придут?

— У них появится возможность прийти. Помнишь битву, про которую рассказывали Уизли? Это не легенда, Лав, это хроника. А следующее схождение — в начале будущего века. Через десятилетие, два или три. При нашей жизни.

— Сиды — это же просто страшные истории... — Лаванда нервно усмехнулась.

— Локи тогда про них не шутил, — Виолетта подняла на неё глаза, и усмешка у подруги погасла. — И про альвов, с которыми дрался, тоже. Он умеет рассказывать красивые истории о битвах. Но цену за них он скрывает. Щадит вас.

— По... потери?

— Такие сражения без потерь не обходятся, — она взяла ледяную ладонь подруги. — Теперь подумай честно. Миры сблизятся, из разломов может выйти что угодно. А что у нас? Пара взмахов палочкой, заученные параграфы и министерство, которое боится одного-единственного имени. Мы не готовы. Совсем.

Лаванда сидела очень тихо и больно вцепилась в её руку побелевшими пальцами.

— Вот тебе и весь шум, — сказала Виолетта мягче. — Реформа моего опекуна — не прихоть и не игра в большого человека. Это попытка успеть. Подготовить хоть кого-то, пока есть время. А моё выступление — не вызов школам. Я не плюю в Хогвартс. Я показываю, кем вы должны стать. Ведь подо мной тот же фундамент, что под вами: эта школа, эти основы. Просто сверху достроено то, с чем можно встать перед бедой.

— Встать стеной, — шепнула подруга.

— Если понадобится, — кивнула она. — Вот это и должно ползти по гостиным. Не «грязнокровка зазналась», а «она умеет то, чего не умеем мы. Так, может, надо научиться? Мы не можем позволить ей утереть нам нос».

Лаванда невидяще смотрела на пелену дождя, а потом пробормотала:

— Теперь понятно, с чего среди старых семей эта возня.

— Возня?

— Запросы, родословные. Кто с кем в родстве, через чьих детей можно завязать союз, — Лаванда хмурилась, думая о своём. — К маме зачастили с такими разговорами. Она мне даже написала: разнюхай в школе, с чего вдруг. А это вот с чего. Так всегда перед бедой, Ви. Чуют тяжёлое — и начинают вязать узлы. Связывают судьбы, чтобы нити выдержали удар.

Виолетта спокойно кивнула, отметив про себя, как ловко подруга переложила услышанное на единственный родной ей язык — язык родов и браков. Каждому своё зеркало. И это зеркало было даже удобнее: через письмо дочери информация дойдёт до миссис Браун, а оттуда разойдётся по женским кругам, куда самой Виолетте хода нет. Это должно хоть немного снизить сопротивление к изменениям, что нёс Локи. Или хоть немного заставит консерваторов задуматься.

— Можешь рассказать миссис Браун, я не против. Опасность такого знания я тебе уже назвала.

Лаванда рассеянно кивнула, всё ещё занятая своими мыслями.

— Я ведь поэтому тебя про Локи и допытывала! — подруга вдруг округлила глаза. — Про тебя, про брачный рынок! Все же сейчас ищут, к кому привязаться, вот и... А я-то думала... — она осеклась. — Так вот оно что. Причина.

— Скорее всего, — согласилась Виолетта. — Мой опекун трясёт МКМ, требует готовить магов всерьёз. Где-то там всплыла и Конвергенция. Волны разошлись и докатились до ваших родов. Они почуяли грозу раньше прочих — и, как всегда, кинулись не учиться, а родниться.

Про себя она сделала пометку: намекнуть Локи, что одной школой не обойтись. Нужны курсы для взрослых. Переучивать поздно, подтянуть — можно.

— Ты страшный человек, Виолетта Морроу, — тихо сказала Лаванда, поёжившись, и отпустила её руку. На этот раз без тени шутки.

— Знаю, — она подвинула к ней банку с вареньем. — Так поможешь? Что и кому шептать — решай сама. У тебя нюх на это лучше, чем у кого угодно в замке. Прошу одного: чтобы в итоге на меня смотрели не как на предательницу. А как на ту, кем им всем однажды придётся стать.

Лаванда не ответила сразу. А сама Виолетта не давила, позволяя оценить и решить: готова ли она хоть на полшага зайти на территорию игры Локи.

За куполом лил дождь, отгораживая их сухой тёплый островок от замка с его шепотками и письмами. Чай приятно грел ладони. Спустя минут пять подруга резко выдохнула, что-то пробубнив под нос, зачерпнула половинку вишенки, несколько секунд смотрела на неё и проглотила.

— Помогу, — сказала она наконец. — Но не сразу. Подожду момента, когда сработает. И если переврут и выйдет хуже — пеняй на себя, я предупреждала.

— Договорились, — Виолетта подняла чашку, как поднимают бокал.

— Договорились, — вздохнула Лаванда и без всякого торжества чокнулась с ней чашкой.

Гермиона пришла, потому что не приходить было глупо.

Так она себе это объясняла. Где ещё ей покажут беспалочковую магию, невербальные чары, вещи, до которых в библиотеке копать годами? Гарри предложил, она согласилась. Логично. Разумно. Знание есть знание, и брать его надо там, где дают, даже если даёт несносный мальчишка из Норвегии, который держится так, будто изобрёл магию лично и теперь снисходит до остальных.

Локи стоял посреди зала, заложив руки за спину, и смотрел на них четверых с тем выражением, от которого у Гермионы каждый раз сводило скулы. Даже не презрение. Хуже. Скука человека, который заранее знает, что у тебя не выйдет, и готов подождать, пока ты сам в этом убедишься.

У дальней стены на трансфигурированных разноцветных подушках сидели первогодки, целая орава, слетевшаяся, как обычно, без приглашения. Над их головами ещё плавали остатки разминки: цветные огоньки, по одному на каждого, у кого ярче, у кого тусклее. Гермиона старалась на них не смотреть.

— Сегодня будет скучно, — объявил Локи четверокурсникам. — Пока никаких новых игрушек. Берёте, что умеете, и доводите до ума. Остальное для вас рано. Поттер с Уизли. Грейнджер с Лонгботтомом. По местам.

— А они? — Рон кивнул на первогодок.

— А они заняты делом, — не оборачиваясь, ответил Локи. — Учатся чинить сломанное.

Среди первокурсников сидела и Морроу. Перед каждым ребёнком лежала горстка бумажных обрывков.

— Формулу не зубрим, — сказала она, и голос у неё был лёгкий, без тени той ядовитости, с которой она говорила со старшими. — Репаро вы и с палочкой выучите. Сегодня работаем с самим желанием. Перед вами обрывки. У каждого свой клочок. Кладёте ладонь и очень-очень хотите, чтобы он снова стал целым. Не «починись», а «вернись, как было». Чувствуете разницу?

Дети нахмурились, запыхтели, навалились ладошками на бумагу.

— А когда соберёте свой кусочек, — Морроу понизила голос до заговорщицкого, — увидите, что это часть кое-чего поинтереснее.

— Чего? — тут же клюнул один.

— Соберёшь — узнаешь.

Сосредоточенности разом прибавилось.

Гермиона отвернулась и подняла палочку.

Дуэль с Невиллом шла предсказуемо. Она знала больше заклинаний, чем он, — больше, чем все трое мальчишек вместе, если честно. Только толку с этого было мало. Пока она перебирала в голове, чем ударить, что отбить и чем атаковать дальше, Невилл просто бил. Его щит, неуклюжий и плотный, глотал её аккуратные, выверенные заклятия одно за другим.

— Грейнджер, — окликнул Локи через зал, не подходя. — Ты опять читаешь оглавление.

Она сбилась.

— Я выбираю оптимальное...

— Ты думаешь. В бою, — он произнёс это, как называют диагноз. — И ты не медлишь, Грейнджер, не ври себе. Ты боишься ошибиться. Отличнице нельзя промахнуться, вот ты и стоишь столбом, пока тебя убивают неоптимальным.

— Но если бить наугад...

— Получилось! — перебил её звонкий вопль. Брат Колина подскочил на подушке. — Смотрите! Это... это что? Карта?

— Часть карты, — важно поправила Морроу.

Остальные навалились на обрывки с удвоенным пылом. Рыжая девчушка наморщила лоб, и клочки перед ней дрогнули, поползли друг к другу.

— Ой! — выдохнула она.

— И ещё кусочек, — Морроу улыбнулась ей.

У стены кто-то всхлипнул от злости.

— Не получается!

— Получается, — сказала Морроу. — Просто ты хочешь победить бумагу. Заставляешь её. А надо напомнить ей, какой она была, что она хочет стать целой. Подсказать, а не силой заставить. Это разные вещи.

Гермиона поймала себя на том, что слушает.

— Грейнджер, мы здесь, а не там, — холодно позвал Одинсон, и она вздрогнула, переведя взгляд на него. — Бить надо не наугад. Рефлексом. Разница в том, что рефлекс нарабатывают, а оглавление зачитывают. Лонгботтом тебя сейчас дожмёт, и поделом.

Невилл, к его чести, смутился сильнее, чем если бы проиграл. Гермиона стиснула зубы и ударила снова — быстрее, грязнее. Заклятие ушло мимо. Она терпеть не могла бить грязно.

А через пару минут Локи оказался рядом с ними. Гермиона напряглась, ожидая продолжения разбора, но он прошёл мимо неё, как мимо вешалки, и остановился у Невилла.

— Кисть, — сказал он и без церемоний взял руку Невилла в свою, развернул, поправил хват на пол-оборота. — Ты держишь палочку, как лопату. Щит у тебя растёт из плеча, поэтому ты через пару минут выдохнешься. Веди отсюда, — он коснулся пальцем запястья Невилла, — и не толкай. Пусть встаёт сам.

Невилл сосредоточенно кивнул. Следующий его щит поднялся заметно легче — не стена, а что-то выросшее из пола.

— Уже не позорище, — оценил Локи. — И последнее. Когда тянешь силу, не зови Жизнь. Ты не грядку поднимаешь. Иначе опять поплывёшь, как в прошлый раз.

Гермиона моргнула. Не зови — что? Она прокрутила фразу дважды, пытаясь пристроить её хоть к какому-нибудь разделу теории. Жизнь. С большой буквы — она слышала эту заглавную букву в его голосе так же ясно, как слышала бы её на письме. В учебниках такого не было — она перерыла программу до седьмого курса ещё тогда, после его рассуждений о Жизни на зельеварении. Что это — фигура речи? Северная манера? Но Невилл кивнул. Кивнул так, будто понял, о чём речь. Для него эти слова что-то значили.

Спросить она не успела: Локи уже шёл дальше, к Гарри и Рону. Там он наклонился к Рону и сказал что-то на ухо — коротко, две или три фразы, прикрыв рот ладонью от чужих глаз. Рон сперва вытаращился, потом расплылся в ухмылке.

Через минуту случилось то, чего Гермиона не видела ни разу за все тренировки: Рон пробил щит Гарри. Чисто, внезапно, под странным углом. Гарри охнул и сел на пол, больше от изумления, чем от удара.

— Как?! — потребовал он, вскакивая.

— Военная тайна, — просиял Рон и покосился на Локи с видом заговорщика.

— Поттер, не завидуй, у тебя своё, — Локи повёл рукой. — Твоя беда в том, что ты честный. Ты смотришь туда, куда бьёшь. С тем же успехом можешь кричать противнику, куда прилетит. Глаза — влево, удар — вправо. Тело врёт, палочка говорит правду. Попробуй.

Гарри попробовал. С третьего раза у него начало получаться что-то похожее на финт — корпус уходил в одну сторону, заклятие срывалось в другую, и Рон, ещё гордый своей военной тайной, едва успевал уворачиваться.

Гермиона стояла со своей палочкой и вела учёт. Она ничего не могла с этим поделать: та часть её ума, что всегда держалась в стороне, считала сама. Невиллу — руки, хват, странные слова про Жизнь, сказанные так, словно они оба знали, о чём речь. Рону — шёпот на ухо, работающий, с результатом, который можно было измерить. Гарри — целый приём, показанный с объяснением и доведённый до исполнения.

Ей — «перестань думать». Каждый урок одно и то же, как заевшая пластинка.

— А мне? — спросила она прежде, чем успела себя остановить, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Мне ты можешь сказать что-то, кроме «не думай»?

Локи обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом, в котором не было ни раздражения, ни интереса.

— Могу, — согласился он. — Перестань. Думать. Я разбавил, так лучше?

Кто-то из первогодок хихикнул. Гермиона почувствовала, как загорелись щёки.

— Это не совет. Совет — это когда объясняют, как.

— Тебе я объясняю то, что тебе мешает, — он пожал плечами. — Лонгботтому мешала кисть. Тебе мешаешь ты. Я не могу поправить это руками, Грейнджер, как ни жаль. Поверь, было бы быстрее.

И отвернулся. Разговор был окончен — для него. Для неё он продолжал звучать ещё долго, по кругу, с той въедливостью, с какой звучит всё несправедливое.

Хуже всего было то, что в его словах была логика. Она это понимала, когда удавалось отстраниться. Но логика не объясняла, почему одним — руки, шёпот и приёмы, а ей — афоризмы. Не может? Или не хочет тратить время? Про беспалочковую она спросила ещё в прошлый раз, просила объяснить только принцип, дальше она бы сама. Локи посмотрел на неё тогда долгим, оценивающим взглядом и сказал, что объяснять тут нечего: либо ты перестаёшь верить, что без палочки нельзя, либо нет, а на её веру он повлиять не берётся и время своё на это тратить не намерен. Ищи сама, Грейнджер.

Ищи сама. А вон та, у стены, одиннадцатилетка с разорванной картинкой, ничего не ищет. Просто хочет — и выходит.

— Перерыв, — бросил Локи, морщась от нарастающего у стены гвалта.

Гермиона удивилась — в прошлый раз работали дольше. Потом увидела причину.

— Теперь складываем всё вместе, — говорила Морроу. — По одному не выйдет, тут нужно всем разом.

Дети сдвинули головы, разложили клочки на полу, и Гермиона против воли скосила глаза. Карта собиралась — обрывок к обрывку, чужой к чужому, — но в середине зияла прореха, кусок, который не желал срастаться.

— Одну руку на плечо соседа слева, — командовала Морроу. — Правые — на картинку. На счёт три все хотим, чтобы она стала целой. Не каждый сам по себе, а все разом. Раз. Два. Три.

Дюжина ладошек легла на бумагу. Прореха дрогнула и затянулась. Карта вспыхнула линиями, проступил план зала с крестиком в углу, и первогодки взвыли от восторга так, что Локи поморщился.

— Сокровище! Там сокровище!

— Где крестик, там и клад, — подтвердила Морроу с серьёзностью пирата. — Ищите.

Орава снялась с подушек и ринулась в дальний угол, где под крестиком обнаружилась самая обыкновенная коробка. Дети облепили её, потянули, поднатужились — тяжёлая коробка не поддалась.

— Не поднять! — пропыхтел Деннис Криви.

— Правда? Маги — и не могут поднять? Да ладно? — удивилась Морроу, не вставая с места.

Секунда заминки, и до них дошло. Снова сдвинулись, положили руки на плечи, ладони вытянули. Один мальчик начал отсчёт. И на счёт три — коробка нехотя оторвалась от пола. Оказалось, что у неё нет дна. А под ней стояла корзинка с ягодами. Пыхтя, первогодки подвинули коробку в воздухе и опустили её чуть в стороне.

Победный клич заложил уши.

Клад был торжественно преподнесён Морроу.

— Это ваша честная добыча, она полностью ваша, — она улыбнулась.

Дети не стали жадничать: раздали всем по горсти ягод, а потом расселись на подушки и принялись растаскивать, что осталось в корзинке. Гермиона повертела в пальцах крупную, сочную ягоду.

— Откуда клубника? — Деннис вытаращился на свою, как на драконье яйцо. — Сентябрь же. У нас на ферме клубника в июне, и всё.

— У вас — да, — Морроу закинула ягоду в рот. — У магов можно разогнать рост, устроить на грядке лето посреди зимы. Где у маглов один урожай, у магов четыре. А кое-где и больше.

— То есть вы сами растите? Я думал, маги у маглов покупают.

Гермиона никогда не задумывалась всерьёз об этом, но если бы спросили — ответила бы то же самое. Мысль была неприятная. Не сама по себе, а тем, что фермерский мальчишка-первогодка спрашивал о вещах, о которых она за четыре года не спросила ни разу.

— Зачем нам тратиться у маглов? — Рон подошёл и без церемоний запустил руку в корзинку. — У нас огород за домом. Мама за неделю поднимает грядку картошки, потом земля отдыхает. Ну или сразу морковку, капусту с запасом на месяц. Или что там нужно. Большие поля — это уже если на продажу. Там свои заморочки.

— Скорее уж целое ремесло, — добавила Морроу. — Есть семьи, которые только этим и живут. Растят, разводят скотину, надои магией поднимают вдвое. Совами развозят под чарами стазиса или через камин. С маглами, бывает, работают. А те и не знают, что у фермера полполя под чарами.

— Только там земля нужна правильная, — вмешался вдруг Невилл, и Гермиона удивилась, до чего уверенно это прозвучало. — Под большое хозяйство обычная не годится. Нужна магическая, у источника, иначе подпитка не выдержит, выдохнется. Одним навозом, как с малыми огородами, не обойдёшься. А источники почти все под старыми родами. Хочешь развернуться — покупай землю у лорда, если продаст. Или иди к нему под руку.

— Под руку — это как? — нахмурился Гарри.

— В вассалы, — спокойно сказала Морроу. — Работаешь на его земле, под его защитой, часть отдаёшь ему. У магов до сих пор так. Демократия демократией, а под ней сплошной феодализм.

— Это же дико, — вырвалось у Гермионы раньше, чем она прикусила язык. — Вассалы. В каком веке мы живём?

Морроу повернулась к ней и спокойно посмотрела, и от этого стало только хуже.

— В этом. Просто страна другая и законы здесь другие.

Гермиона открыла рот, готовая возразить, но тут вмешался Локи.

— Ты срываешь мой урок, — протянул он лениво.

— Я не...

— Не ты, — он мазнул по ней взглядом и перевёл его на Морроу. — Дорогая, этот зал отведён под боевую подготовку, а не под лекцию о надоях. Понадобится урок земледелия — запишу всех к профессору Стебль, у неё и фартуки есть.

Морроу поднялась, отряхнула колени и присела перед ним в шутовском книксене, придерживая невидимые юбки.

— Простите, ваше высочество. Забылась. Виновата.

— Так уж и быть, на этот раз прощаю. Живи, смертная, — отмахнулся Локи царственно.

Первогодки прыснули. Рон с Невиллом хмыкнули, Гарри улыбнулся. А Гермиона стояла среди этого смеха с клубникой в руке и чувствовала себя так, будто вокруг говорят на языке, которому её не учили. Яд, поклон, «смертная» — они перебрасывались этим так привычно, и было видно, что это игра давняя, понятная, в которой постороннему места нет. Гермиона не хотела этого места. Задевало другое: его и не предлагали. Всем вокруг было весело. А она стояла в стороне и считала.

— Меняемся, — Локи хлопнул в ладоши. — Лонгботтом с Уизли. Поттер с Грейнджер. По местам.

Пары перетасовались. И Гермиона, поднимая палочку против Гарри, успела краем глаза заметить, как ожила соседняя площадка.

Там было на что смотреть. Невилл ставил свои новые щиты — ниже, устойчивее, от запястья, — а Рон заходил на него хитрыми углами, явно докручивая на ходу то, что ему нашептали. Один щит Невилл потерял, но тут же поднял следующий, да ещё и напал им — создал прямо у ног Рона, и тот с воплем отпрыгнул. Они смеялись. Дуэль шла быстрая и весёлая — у обоих в руках был свежий инструмент, и обоим не терпелось его обкатать.

У неё инструмента не было.

Гарри бил сильно. Такого давления не было в дуэлях с Невиллом. Заклятия шли плотно, с этими новыми обманками, когда глаза и корпус говорили одно, а палочка делала другое. Её щит трещал. Её контратаки вязли: он закрывался быстро и экономно, и в его защите не находилось ни одной щели из тех, что описаны в учебниках.

Она перебрала всё оглавление.

Дурацкое сравнение теперь не шло из ума.

Очередное заклятие пришло справа, хотя Гарри смотрел ей в лицо, и щит спас её в последний миг. Следующее она уже не успевала отбить — и тело, не спросив её, само ушло в сторону. Шаг. Ещё шаг. Она вдруг обнаружила, что двигается: не стоит на точке, огрызаясь заклинаниями, а перемещается, срезает угол, уходит с линии его удара, и думать об этом некогда, потому что думать некогда вообще.

Это было ужасно. Неправильно, неаккуратно, без единого плана. Заклятия срывались с палочки сами, какие вспомнились, и половина летела мимо, но вторая половина заставляла Гарри разворачиваться, и один раз — один-единственный раз — его финт запоздал, и её жалящее чиркнуло его по рукаву.

— Стоп, минутный перерыв, — сказал Локи.

Гермиона опустила палочку. Лёгкие горели, волосы прилипли ко лбу, и где-то по дороге она потеряла заколку.

— Уже лучше, — равнодушно обронил Локи и отвернулся к Невиллу с Роном.

Похвала. Маленькая, брошенная мимоходом, между делом, — такая же, как те, что он не глядя отсыпал сегодня остальным.

И от неё почему-то стало только обиднее.

Потому что она заработала её не знаниями. Не одним из заклинаний, которые держала в голове. Она заработала её, перестав быть собой на две минуты, — и он это увидел, отметил и пошёл дальше, а она осталась стоять посреди зала со сбитым дыханием и простым, ясным вопросом, который догнал её ещё на приёме в пятницу и с тех пор не отпускал.

Она ведь всё видела тогда. Весь зал видел. Как Виолетта Морроу — тихая Морроу, которую весь третий курс Гермиона едва замечала, — стояла в кругу седых мастеров с гильдейскими значками. И была там своей. Не гостьей, которую терпят, — ровней. Спорила, спрашивала, узнавала новое, чертила в воздухе светящиеся схемы, поправляла стариков, что годились ей в прадеды, и те слушали, а потом поправляли её, и она соглашалась. Как от её вопросов умудрённые мастера горячились, грозились дуэлями. Как слушали её, потому что им было что слушать.

Гермиона стояла тогда с краю и понимала через слово. Потому что половина услышанного была не из школьной программы. А из тех мест, куда она даже не заглядывала, потому что не знала, что туда можно заглянуть.

Третий курс. У них обеих был маховик. Обе таскали его на шее весь год, обе ходили на сдвоенные занятия и не спали ночами. Гермиона была лучшей на курсе — первой, без конкурентов. Морроу была никем.

А теперь никем, не понимающей слов, стояла сама она, у стены.

«На что я потратила тот год?»

Мысль пришла тихо и осталась намертво. Тот год был лучшим, самым трудным — и она им гордилась. Переполненное расписание, маховик, бессонница. Всё ради лишних предметов, лучших оценок, громких строчек в табеле. А его, оказывается, можно было потратить вот на это. На то, чему она даже названия подобрать не могла.

Они стартовали с одного места. А Морроу ушла так далеко вперёд, что дороги уже не было видно.

Локи собрался уходить после ужина и, против всякого обыкновения, счёл нужным об этом сообщить.

Виолетта оторвалась от книги и посмотрела на него с откровенным подозрением. Обычно он растворялся без предупреждений, оставляя её гадать, в замке он или на другом конце мира. А тут стоял у двери их кабинета в Хогвартсе и явно ждал, пока она обратит внимание.

— Я отбываю, — сообщил он. — В МКМ. Намечается крайне утомительный вечер в обществе людей, которые путают упрямство с принципиальностью, а собственную бездарность — с традицией. Вернусь поздно. Или не вернусь вовсе, если кого-нибудь из них всё-таки придушу, и тогда тебе придётся навещать меня в более тесных апартаментах, — и смахнул пылинку с рукава.

— Ты предупреждаешь, — констатировала Виолетта, не скрывая изумления. — Сам. Заранее. Кто ты и куда дел настоящего Локи?

— Я расту над собой, дорогая, — он склонил голову, и в глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее досаду. — Мне хватает уже имеющихся юридических осложнений, связанных с подопечной. А это скучно, долго и оттого особенно раздражающе.

Виолетта фыркнула. Перевод не требовался: история с трупом и аврорами кое-чему его всё же научила, пусть он скорее проглотил бы собственный язык, чем признал это прямо. Оттого и потянуло на высокопарность.

— То есть ты волнуешься не за меня, — уточнила она сладко. — Ты волнуешься за бумаги.

— Одно прекрасно дополняет другое, — он не повёлся, вместо этого пристально всмотрелся в её лицо. — И раз уж зашла речь. Если что-то случится — что угодно, от пожара до внезапного приступа геройства, к которому ты, увы, склонна, — медальон. Сожми и зови. Я услышу, где бы ни был.

— Я помню.

— Помнить и делать — разные глаголы. У тебя стойкая аллергия на второй, когда речь о том, чтобы позвать на помощь.

Локи медленно окинул её внимательным взглядом, явно прикидывая, в каком состоянии рассчитывает найти её по возвращении.

— Не геройствуй в моё отсутствие. Злодейством тоже не занимайся. Будет обидно вернуться к пепелищу, пропустив самое интересное.

— Иди уже, страдай, — Виолетта махнула рукой. — И постарайся не попасть в тесные апартаменты. Навещать тебя — это время, а у меня книги не прочитаны.

— Вернусь — страдать будешь ты.

— Да-да, вали уже.

Уголок его рта дёрнулся. Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо.

Виолетта выждала минуту, прислушиваясь. Убедилась, что он действительно ушёл, а не затаился за порогом из вредности, и только тогда позволила себе то, ради чего ждала.

Она повела палочкой в сторону карниза.

Пышные гипсовые гроздья, которыми кто-то с непомерным размахом облепил весь потолок, съёжились, потеряли пару завитков и стали скромнее. Самую малость, чтобы не бросалось в глаза. Её бывший кабинет, захваченный и обставленный с тем вызывающим великолепием, которое Локи полагал единственно достойным себя, она перекраивала уже не первый день. По чешуйке. По завитку. Терпеливо и незаметно.

К тому дню, когда он заметит — если заметит, — здесь будет жильё, а не приёмная зала тщеславного принца. Она, конечно, любила блеск и золото, но не такую вызывающую роскошь.

Довольная собой, Виолетта устроилась в кресле с ногами, плеснула себе в кружку остывшего чая и разложила книги на столике рядом.

Как хранят увиденное маги, она знала. Воспоминания и омуты, кристаллы памяти, кристаллы записи со звуком и колдофото, рунные ключи. Знала сильные стороны и знала цену: почему омут — вещь для избранных, почему китайские камеры стоят как особняк и пишут четыре часа. Своя колдокамера уже складывалась у неё в голове из кристаллов и рун, и именно на магической основе — глупо отказываться от материала, который сам умеет держать звук и картинку. Тащить к магам киноплёнку и проекторы она не собиралась. Зачем возить телегу туда, где летают на мётлах?

Но был и другой путь. Магловский. Целая цивилизация без капли магии билась над той же задачей — сохранить голос, движение, свет — и решила её. Как-то записывала выступления певцов на плёнку, крутила фильмы в сотнях залов, сохраняла музыку на блестящие диски. Она умела нажимать кнопки магнитофона и видеомагнитофона, но не понимала, что происходит под крышкой. И в этом стоило разобраться. Не чтобы повторить — чтобы посмотреть, как думали люди, у которых не было ни кристаллов, ни рун, одни голые законы природы. На чужом пути порой валяются решения, до которых на своём не додумаешься, потому что тебе они не были нужны.

Виолетта взялась за первую главу, проглотила махом пару страниц и запнулась. Хмуро перечитала абзац в третий раз. Попробовала его пропустить и прочитать дальше. Дальше легче не стало. Закрыла книгу, заложив её пальцем, и признала очевидное.

Все эти носители, дорожки и считывающие лучи описывались словами, за которыми у автора стоял целый этаж знаний. Как и у магловских читателей с багажом школьного курса. А у неё под этим был провал. Свет, волны, электричество, какие-то законы, на которые текст ссылался мимоходом, как на само собой разумеющееся. Физику в четвёртой петле она изучала по верхам, чтобы сойти у маглов за свою. Фундамента не было. А без него она читала не книгу, а набор красивых слов, и могла бы с тем же успехом заучить их наизусть.

«А ведь именно так я начинала свой путь в трансфигурации, когда её ещё не понимала», — поняла она.

Сперва пришлось, не понимая смысла, зубрить множество трансфигурационных заклинаний, чтобы проводить различные изменения. И только когда она разобрала формулы, поняла процесс преобразования, научилась выбирать точку опоры и освоила базу, в её арсенале из десятка вызубренных формул осталось лишь несколько. А все расчёты, которые иначе пришлось бы закладывать в вербальную формулу или дополнительные магические узлы, проходили в голове.

— Тогда надо менять маршрут, — она отодвинула умный талмуд в сторону. Начинать надо не с носителей. С самого низа. Со школьной физики. Скучно и долго, конечно. Но знание, как дом, не строится с крыши — уж кому это знать, как не артефактору.

И пройти этот путь придётся самой, выкраивая свободные часы. Потому что понимание магловских методов ей тоже нужно: предстоит — не сейчас, потом — каким-то образом связать магические и магловские способы передачи информации.

Виолетта вздохнула и отхлебнула холодного чая.

«Кажется, я нашла себе проблемный факультатив».

А завтра ещё уроки.

А вечером — этикет.

Спина выпрямилась сама, раньше, чем она успела это осознать. Виолетта раздражённо заставила себя выдохнуть и расслабиться. Сделала глоток, и чай вдруг показался особенно противным.

— Не все француженки, преподающие манеры, похожи на мадам Грейс, — пробормотала она под нос.

Мир велик, наставниц этикета в нём не счесть, и вероятность, что попадётся именно та самая, ничтожно мала.

Спина её доводам не поверила и осталась прямой.

Виолетта потёрла переносицу, поймала себя на том, что сидит, будто палку проглотила, и решила: на сегодня хватит и физики, и манер. Рука сама нашла медальон на шее. Она сжала его без всякого повода — скорее проверить, не приснилось ли ей обещание услышать её где угодно. И, не удержавшись, напитала магией.

Отзыв пришёл почти сразу. У самых ушей, как от наушников, тихо раскатился знакомый голос, и звучал он крайне неприязненно.

— Уже? — осведомился Локи с мрачным предвкушением человека, заранее знающего ответ. — Что горит на этот раз? Ты разрушила школу или всего лишь подожгла факультет?

— Связь проверяю, — невозмутимо отозвалась Виолетта в пустой кабинет. — Работает. Отлично слышно.

— Ты. Меня. Отвлекаешь, — раздельно сообщил он. — Я в эту самую минуту убеждаю крайне важного и крайне твердолобого старика, что его внуки заслуживают будущего. И тут ты. С проверкой связи.

— Раз уж всё равно отвлёкся, — она и не подумала смутиться, — купи на обратном пути учебники. По физике. Магловские, школьные, самые простые. Мне с самого начала надо, но полный курс.

— Нахалка.

— И не жмись, захвати энциклопедию, — она улыбнулась в потолок. — Тебе по дороге. А я за это картошку сделаю.

— Картошку? Зачем мне твоя картошка? — уж больно растерянно прозвучал его голос.

— Пирожное. Оно даже вкуснее хвороста. Безопасное, конечно же.

Тишина вышла короче, чем она ожидала.

— Учебники. Школьные. С самого начала, значит, — заминка, в которой ясно слышалось, что он всё-таки запоминает. — Если к моему возвращению замок будет стоять — так и быть. Всё. Не дёргай больше. Тут у старика от моего молчания сейчас разрыв сердца случится.

Она отпустила медальон. И уши задавило густой тишиной, ставшей звоном.

Виолетта откинулась в кресле, вполне довольная собой. Заодно и выяснилось кое-что полезное: судя по его последним словам, говорить вслух было необязательно. Или можно было это как-то скрыть. Значит, надо будет попробовать.

Потянувшись, она придвинула книгу по истории кино. Вот её, в отличие от носителей, можно было читать уже сейчас: как маглы придумали показывать движущиеся картинки залам на сотни людей, как научились склеивать из кусочков целые истории.

Виолетта одолела полстраницы и обнаружила, что второй раз перечитывает одну и ту же строчку. Выдохнув, захлопнула книгу и положила на стол. Она отставила чашку, вытащила из сквозного кармана блокнот, раскрыла его на коленях и вновь перечитала отчёт от Кларк.

Хальдор развернулся с той обстоятельной северной жадностью, которую Виолетта успела оценить ещё за столом: три подставные компании оформлены, две сделки по подрядчикам Блишвика закрыты, третья и четвёртая на подходе. Двое управляющих, на которых у старого рода держалась вся южная торговля, получили предложения, от которых не отказываются, и уже думают. Кларк отдельной строкой уточняла, что думать они будут недолго.

Всё шло, как задумано. Даже быстрее, чем она рассчитывала. Намного быстрее. Механизм крутился без её участия, и это было приятно до неприличия.

А внизу, после подписи, шла приписка в две строки, из-за которой она весь день возвращалась к блокноту.

Человека леди Блэквуд видели в Лондоне в обществе старшего одной из гринготтских бригад разрушителей проклятий. Разговор длился недолго, содержание неизвестно. Нанятые детективы отметили, что бригада специализируется на родовых объектах.

Виолетта вновь перечитала эти строки.

Ничего подозрительного. Совершенно ничего. Леди Блэквуд заполучила старый особняк Блишвиков со всеми его подвалами и родовыми пакостями, а такие дома чистят годами и как раз силами тех, кто умеет снимать чужие проклятья. Вот и наняла профессионалов. Выглядело всё логично.

«И именно поэтому мне тревожно».

Она закрыла блокнот и посидела, глядя на позолоту на кресле напротив.

Дело было не только в Блэквуд. Запись «Л.Х., Т.Р., Д.Г.», сделанная в ночь после приёма, тоже давила внутри. Причины, почему она отложила изучение этих мест, были весомые. Вот только промедление тоже могло быть опасно.

У Блэквуд слишком близкие отношения с «бывшими» Пожирателями. И предполагаемое происхождение из Блэков, к сожалению, не подтверждённое. А Блэки хороши именно в тёмной магии. А ещё эта группа разрушителей проклятий...

Могила была безопасной для проверки. А если перезахоронить отца Тёмного лорда в другое место, то и один из путей будет закрыт.

«Не самое удачное решение. Но лучше проверить и успокоиться».

Виолетта тронула медальон. Локи как раз будет занят до ночи. Возможно, даже задержится. Лучшего времени для вылазки не подобрать. В конце концов, это не геройство и не злодейство, а просто посещение кладбища.

Она убрала блокнот в карман, спустила ноги на пол и отправилась к раскрытому чемодану.

В мастерской пахло металлом и остывшим воском. Виолетта зажгла светильники вполсилы и прошла к центральному столу, где под тонким слоем защитных чар лежали маховики.

Не считая одного, который был у Локи, все остальные оставались на месте. Сломанных больше не прибавилось. Обжёгшись на Фенвике, королевская зараза вдруг научилась осторожности: не только предупреждает её теперь, но ещё и маховики не изнашивает.

Виолетта взяла крайний маховик со стола. Цепочка холодно скользнула между пальцами, песок внутри качнулся и прилип к стёклам.

Четыре часа. Просто на случай, если что-то пойдёт не так. Потому что оно всегда идёт не так, а объяснять Локи, где она была ночью с воскресенья на понедельник, ей не хотелось до зубовного скрежета.

Она сжала маховик в кулаке и застыла.

Что-то мягкое и тёплое прошлось по её ноге. Виолетта опустила взгляд.

Рыжий кот выгнул спину, обтёрся боком о её колено и уселся рядом, обернув хвостом лапы, а зелёные звёздные глаза уставились на неё.

— Ты здесь редкий гость, — заметила она.

Несси смотрел снизу вверх, не мигая. За все месяцы, что он жил в чемодане, в мастерскую он не спускался ни разу.

Виолетта присела на корточки и провела ладонью между рыжими ушами.

— Я понимаю, что это опасно, — проговорила она вслух, и собственный голос в пустой мастерской прозвучал чужим. — Понимаю. Не надо на меня так смотреть.

Кот молчал.

— Мне нужно перезахоронить папашу Реддла. Только это. Кости в другую могилу, землю на место и домой, — пальцы сами перебирали шерсть. — Дом Гонтов я не потяну, я знаю. Там нужно адское пламя, а я его сейчас не удержу. У меня после Огня магия просела так, что я боевой щит держу через раз.

«И некому передать задачу. Дамблдор опять сгинет там. Локи... Нет. Просто нет. Сейчас всё завязано на него. Если с ним что-то случится, придётся перезапускать цикл».

— Я знаю, что это плохая идея, но я должна идти, — сказала она твёрдо.

Кот вытянулся и вырос. Чёрный волк ткнулся лбом ей в бок так, что она качнулась, плюхнулась и упёрлась рукой в пол. Он остался стоять, тяжело привалившись к её плечу.

Она уткнулась лицом в жёсткую шерсть. И сидела так пару минут, чувствуя чужое дыхание и как что-то дёрганое внутри послушно успокаивается.

— Спасибо, Несси.

Виолетта поднялась, сунула маховик в сквозной карман. Волк шёл за ней до самой лестницы и проводил её до выхода из чемодана.

Ученики: начинают увлекательную дискуссию про ягоды, надои и урожайность картошки у Уизли

Локи: Я вам что, председатель колхоза? К профессору Спраут шагом марш, у неё и фартуки есть!

#УчительГода #БогНеДляГрядок