Между строк. Заложница времени. Глава 94
В этой главе Виолетта неожиданно находит для семьи Уизли ответ на вопрос, который сама пока не умеет решить: как вырасти, стать самостоятельным — и всё-таки не потерять дом.
Помните её разговор с Лавандой под дождём? Виолетта тогда легко объяснила собственную свободу: в ней некому было построить стены. Никто не успел вложить в неё привычку подчиняться старшим, принимать чужое решение только потому, что так принято в роду, жить вдоль заранее проведённых границ.
Все решения её.
И цена за них тоже её.
Лаванда услышала в этом не свободу, а сиротство.
Потому что стены нужны не только для того, чтобы не выпускать. Они ещё держат крышу, когда на тебя мир обрушивается ураганом.
Виолетта это понимает. Просто её собственный опыт слишком долго учил другой арифметике: если над тобой появляется крыша, вместе с ней рано или поздно возникает чужое право решать, кем тебе быть. А если хочешь остаться свободной — будь готова стоять под дождём сама.
В девяносто четвёртой главе этот старый выбор становится особенно болезненным.
Под вишней Виолетта вспоминает женщин, возле которых когда-то могла позволить себе не держаться.
Маргарет Харрис — приёмную мать, к которой летом ещё можно было прижаться и ненадолго забыть обо всём. Но теперь Виолетта уже сама отрезала эту связь словом «бывший». Бывший опекун. Не семья.
Молли Уизли — те самые тёплые руки, которые на несколько минут делались стеной от мира. Только Молли далеко. И она всё-таки мама чужих детей.
Даже Беллатрикс в прошлой петле занимала в этой странной внутренней карте то же место. Можно было сесть рядом, прижаться, почувствовать руку в волосах, чужое сердце, чужую силу. На короткий миг перестать быть той, кто держит себя сама.
Потом приходила боль.
Наверное, страшнее всего в этой детали даже не круциатус. Страшнее то, что Виолетта всё равно помнит это место как убежище.
Потому что убежищ было слишком мало.
А самые первые две женщины, к которым она пошла бы прежде всех, теперь находятся на расстоянии одного кольца.
Мама.
Бабушка.
Можно позвать.
Возможно, снова увидеть лица, которые уже расплываются во сне. Услышать голоса такими, какими они были, а не теми обрывками, которые память ещё успевает удержать.
Виолетта не зовёт их.
Не потому, что отпустила.
Потому что не уверена, что сможет отпустить ещё раз.
И почти сразу после этого она садится рядом с детьми Молли Уизли — и начинает говорить об их будущем.
Фред и Джордж мечтают о собственной лавке примерно так, как подростки обычно мечтают о взрослой жизни: своё дело, свои деньги и правила. Семья остаётся где-то позади. Мама будет ругаться, переживать, считать их затею несерьёзной — а они всё равно уйдут и докажут, что справятся.
Виолетта предлагает им не уходить от Молли.
Не в буквальном смысле. Она не пытается удержать взрослых детей возле материнской юбки.
Она предлагает взять с собой то, что Молли создавала всю жизнь.
Её имя. Её труд. Её репутацию.
То доверие, которое появилось не из титула, состояния или красивой фамилии, а из семерых детей, которых она кормила, лечила, растила, собирала обратно после бед и каждый день удерживала дом.
Для собственных детей всё это почти незаметно.
«Просто мамины дела».
Виолетта слышит эту фразу иначе.
Она слишком хорошо знает, что никакого «просто» в материнской заботе нет. Что руки, к которым можно прийти, не выдаются человеку вместе с рождением навсегда.
Они могут исчезнуть.
Могут оказаться чужими.
Могут однажды стать только воспоминанием.
Поэтому «Одобрено мамой Молли» для неё звучит гораздо сильнее обычной торговой марки.
Виолетта как будто достаёт из домашней жизни Уизли то, что там принимают за воздух, и делает это видимым.
Вот ваша ценность.
Вот то, что не нужно перерастать, от чего не обязательно отказываться, чтобы стать самостоятельными.
Молли не обязана удерживать детей возле себя. Близнецы не обязаны оставаться детьми, чтобы сохранить её любовь. Джинни не обязана растворяться в братьях или семье, чтобы иметь в ней своё место.
Можно разойтись в разные стороны и всё равно остаться связанными не приказом, не зависимостью и не долгом.
Можно уйти из дома — и не стать бездомным.
И мне кажется, именно после этого стоит вернуться к двум словам, которые несколькими часами раньше оборвали совсем другой разговор.
«Ты уйдёшь».
Локи отвечает после короткой заминки:
«Да, уйду».
Для него это почти очевидность. Когда всё закончится, он вернётся домой. Не просто покинет Хогвартс и не просто исчезнет из её жизни. Вернётся в Асгард — к отцу, к матери и брату, к обязанностям, к своему месту в мире. У него есть жизнь, из которой он пришёл сюда и которая продолжит ждать его по ту сторону Мидгарда.
У него есть «после».
У Виолетты с этим словом отношения куда сложнее.
Она уже восемь раз доходила до будущего. И восемь раз теряла его целиком.
Люди, с которыми она проживала годы, снова становились детьми и чужими. Дружба оставалась в её памяти, но исчезала из памяти другого человека. Привязанность могла существовать для неё — и больше ни для кого. Даже самое настоящее «мы» однажды превращалось в опыт одного-единственного человека.
Наверное, после нескольких таких жизней трудно всерьёз верить, что построенное тобой будет ждать впереди.
И всё же в тот день Виолетта строит.
Не для себя.
Для Уизли.
Она уже видит лавку, которой ещё нет. Работу близнецов. Место Джинни. Имя Молли над будущим делом. Деньги на старт. Доли. Юристов. Прибыль, которой пока никто не заработал.
Она вкладывается в годы, которых ещё не существует.
Локи в той же главе делает почти то же самое.
Он говорит о дворе, договорах, присяге, людях, которых нужно собрать вокруг короны. О системе, которая должна остаться здесь, когда он сам уйдёт.
Они оба живут внутри мира, который уже доказал им, насколько легко умеет стирать будущее.
И оба почему-то продолжают строить вещи, рассчитанные на то, что оно всё-таки наступит.
Только Локи строит то, что однажды оставит после себя, потому что знает, куда пойдёт дальше. Знает, что его ждёт дом.
А Виолетта строит другим то, чего пока не умеет построить для себя: дом, который ждёт тебя.
