Итоги первой пятилетки. А.И. Колганов.

Была ли достигнута цель — увеличить темпы экономического развития страны? Нет. Если сравнить темпы роста промышленности в 1926-1928 годах, предшествующих пятилетке, когда уже завершился восстановительный процесс в промышленности, то вырисовывается следующая картина: в 1926-1928 годах среднегодовые темпы прироста промышленного производства составляли 21,7 %, а в годы первой пятилетки — 19,2 % [1], причем прирост капиталовложений в 1926-1928 годах был несравненно меньше, чем в годы пятилетки. Эти данные вовсе не свидетельствуют против перевода народного хозяйства на рельсы пятилетнего планирования. Во-первых, без такого планирования были бы совершенно исключены глубокие сдвиги в структуре народного хозяйства, проведенные в кратчайшие исторические сроки. Во-вторых, как я уже постарался показать (и ниже приведу дополнительные аргументы), недостатки пятилетки были обусловлены некоторой переоценкой возможностей эффективного освоения большой массы капиталовложений и, главное, авантюристическими установками на перекрытие и без того завышенных первоначальных наметок.

Фактическая кривая роста промышленного производства по годам пятилетки оказалась в результате весьма близка к многократно осужденной «затухающей кривой». Этот идеологический ярлык приобрел прочность поистине символа веры, так что не стоит удивляться, когда Б. Борилин, приводя в своей статье данные о росте промышленности по годам пятилетки, гневно бичует затухающую кривую, как троцкистскую, противопоставляя ей пятилетний план [2]. А что же доказало выполнение плана? Вот какие цифры приводит сам Б. Борилин (см. табл. 1).

Ну, чем не затухающая кривая? Приводились, правда, и немного другие данные, но они показывают ту же картину (см. табл. 2).

Довольно сильно отличаются от этих данных сведения из современных источников, но затухающая кривая все равно остается (см. табл. 3).

Такое распределение темпов роста промышленности по годам, несомненно, связано с чрезмерно быстрым наращиванием капиталовложений, особенно в последние два года пятилетки (см. табл. 4). Экономика уже не могла справиться с эффективным строительством, оснащением и освоением все новых и новых объектов. Но, несмотря на предостережения, звучавшие в выступлениях делегатов XVI съезда, они не осмелились призвать к разумному ограничению капиталовложений хотя бы заданиями пятилетнего плана.

Темпы роста объемов производства и производительности труда стали затухать, цены и себестоимость — расти. Вот чем обернулся лозунг выполнения пятилетки в 4 года.

Один из разработчиков первой пятилетки. С. Г. Струмилин, открыто предостерегал против вступления на этот путь. Он заявил в выступлении на VI Всесоюзном съезде плановых работников в сентябре 1929 года, что считает «преждевременными разговоры о превращении пятилетки в четырехлетку или трехлетку. Не надо делать скороспелых выводов на основании успехов отдельных участков народного хозяйства» [3]. С. Г. Струмилин как будто предчувствовал выступление И. В. Сталина на XVI съезде ВКП(б), где тот широковещательно объявил о том, что задания пятилетнего плана по нефтяной промышленности будут выполнены в 2 1/2 года, по торфяной промышленности — в 2 1/2 года, по общему машиностроению — в 2 1/2-3 года, по сельскохозяйственному машиностроению — в 3 года, по электротехнической промышленности — в 3 года [4]. Сталин рисовал картину непрерывно растущих темпов развития промышленности: 1928/29 — 124,3 %, 1929/30 — 132 %, а в 1930/31 будет 147 % [5].

Ну, может быть, тут просто несколько преувеличенный оптимизм, вызванный беспрецедентными успехами, и потом, пятилетку ведь все же выполнили досрочно, в 4 1/4 года?

Вот лежит передо мной на столе небольшая книга в темно-синем переплете, с потускневшими золотыми буквами на обложке: «Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР». Давайте заглянем в нее и разберемся, что же такое на деле представляло собой досрочное выполнение пятилетки.

По каким же показателям был выполнен за 4 года и 3 месяца первый пятилетний план? По общему объему промышленного производства? Нет, план по производству валовой продукции промышленности был выполнен на 93,7 % [6]. Может быть, по производительности труда? Она должна была возрасти на 110 %, а фактически выросла на 41 % [7]. Я уже говорил, что вопреки наметкам плана выросла себестоимость продукции, увеличилась фондоемкость производства, возросли цены. Вот еще показатель, по которому задания плана перекрыты аж на 44,1 % — заработная плата [8]. Но реальную цену этому номинальному росту заработной платы я уже показал [см. часть 3 гл. 1.1. — сокращение реальных доходов рабочих и служащих за 1928-1930 гг. составило около 20%], хотя в разбираемой мною книге и было без стеснения заявлено: «…задания пятилетнего плана об улучшении материального положения трудящихся города и деревни выполнены, а по решающим и основным показателям перевыполнены» [9]. Не случайно, однако, в этой книге отсутствуют показатели потребления в натуральном выражении.

Есть лишь один показатель, который, видимо, и дал основания И. В. Сталину заявить о досрочном выполнении пятилетки: по группе «А» промышленности план был выполнен на 103,4 %, в том числе по тяжелой промышленности — на 109,6 % [10]. Некоторые отрасли дали еще более значительное перевыполнение плана: общее машиностроение и судостроение выполнили план на 181,2%, электротехническая промышленность — на 136,0%, нефтяная промышленность — на 107,9 % [11]. А остальные? А остальные дали: каменноугольная — 89,2 % к плану, черная металлургия — 67,6 % к плану [12], (в т. ч. производство чугуна — 62 % к плану, стали — 57 %, проката — 52,5 %) [13]. Сельскохозяйственное машиностроение (которое, по обещанию Сталина, должно было в 3 года справиться с пятилеткой) — 99,7 %, химическая — 73,6 %, лесная — 85,6 %, легкая — 73,5 %. Пищевая промышленность превысила плановые задания, дала 103,3 % к плану [14]. Однако это произошло не только при невыполнении плана, но при значительном сокращении объемов производства сахара, мяса промышленной выработки, масла животного. Сократилось также производство тканей [15], а в целом группа «Б» промышленности выполнила план на 84,9 % [16]. Мощность электростанций составила 83 % к плану [17], эксплуатационная длина железнодорожного транспорта — 88,7 % к плану. Грузооборот железных дорог при этом составил 104,1 % к плану [18], но это означало рост напряженности в перевозках. Выработка электроэнергии составила 13 100 млн квт-ч., вместо намечавшихся 22 000 млн квт-ч. [19]

Таким образом, никаких серьезных оснований для утверждения о досрочном выполнении заданий пятилетнего плана не обнаруживается. Однако следует сказать о том, что, несмотря на определенные количественные просчеты, важнейшие задачи пятилетки были в основном достигнуты — СССР сделал резкий скачок вперед по пути превращения в мощную индустриальную державу. Теперь, задним числом можно предположить, что если бы в осуществлении пятилетки был взят курс на реализацию отправного, а не оптимального варианта плана и не были бы допущены попытки форсировать рост производства за счет сверхпланового раздувания капиталовложений, то результаты экономического развития были бы не ниже, но при этом не сопровождались бы массой глубоких диспропорций.

Сейчас, разумеется, легко строить такие предположения. Однако и тогда, при трезвой оценке реальной обстановки, можно было бы избежать многих неоправданных потерь, если планирование не подменялось бы нередко простой волевой установкой на увеличение темпов. Неудавшиеся по большинству отраслей (кроме машиностроения) попытки выполнить план в 2 1/2-3 года нанесли эффективности экономики серьезный ущерб.

Этот ущерб был связан не только с ошибками и просчетами, но и с определенной системой экономических взглядов, оказавших влияние на формирование подобного рода ошибок. Правильная теоретическая оценка классиками марксизма-ленинизма судьбы товарно-денежных отношений при социализме была превращена в догматическую формулу о замене рынка планом. Даже в рамках этого толкования, сводящего вопрос о формировании новых, нестоимостных отношений к фиксации их проявления на поверхности экономической жизни, оставалось еще место для постановки проблемы об объективных основах движения самого плана. Но робкие попытки поставить проблему таким образом на рубеже 30-х годов были отброшены. Хотя была отвергнута и вовсе уж нелепая попытка провозглашать отмирание товарно-денежных отношений с сегодня на завтра, прочное хождение получили взгляды, согласно которым от закона стоимости остаются одни лишь ублюдочные остатки [20].

Немалую роль в закреплении подобных позиций сыграл отход от научных принципов научной полемики, проявившийся в активном использовании политических обвинений в полемике против одного из наиболее глубоких знатоков марксизма, И. Рубина. Одним из немногих, кто осмелился открыто выступить против подобных ненаучных приемов, был А. Леонтьев. Он с резонными опасениями отмечал: «…На сцену выступает уже иной метод критики, пытающийся перевести спор от отдельных частностей к осуждению всей работы в целом, как немарксистской и антимарксистской» [21]. Его беспокоили явления, заступавшие место научной дискуссии: «Резкость тона, находящаяся в явной диспропорции к силе теоретической аргументации, несколько странные методы полемики, бесплодность положительных формулировок наряду с большой полемической крикливостью…» [22].

Те же экономисты, которые вели политическую травлю Рубина, усердствовали и в неделовой, конъюнктурной критике правого уклона, превращая все сказанное Н. И. Бухариным в сплошную ошибку и отбрасывая при этом даже совершенно правильные постановки вопроса. Так, Бухарин выдвигал следующее положение: «…емкость внутреннего рынка, определяющая спрос, есть один из важнейших факторов, непосредственно определяющих размеры легкой индустрии и отчасти металлической и прочей промышленности. А это в свою очередь по „цепной связи“ определяет и пропорции между другими отраслями. Никакого плана индустрии, взятой в „себе“, построить поэтому нельзя» [23]. С. Бессонов с удивительной логикой заключает на основании этого отрывка: «Емкость крестьянского рынка вот, по Бухарину, исходный пункт, лимит и законодатель всего движения в промышленности» [24]. Какое дело Бессонову до того, что Бухарин называет крестьянский рынок лишь одним из важнейших факторов! К черту рынок, будем строить план промышленности, взятой в «себе». И когда Бухарин в «Заметках экономиста» предлагает смягчить товарный голод, Бессонов вполне последовательно поучает: «Перейти от капитализма к социализму, не пройдя через временный этап товарного голода, нельзя» [25]. Странно, однако, что такое раздражение Бессонова вызывает простое упоминание цели, закрепленной в резолюции ноябрьского (1928 г.) Пленума ЦК ВКП(б): «…курс на смягчение, а в конечном счете, на преодоление товарного голода» [26].

Вот такого рода экономическая наука, готовая осудить или оправдать что угодно, была, конечно, прекрасным подспорьем для волюнтаристских решений. Закон стоимости на свалку, или в лучшем случае на задворки — а вместо? Если не известен спрос, то на что надо ориентировать производство? Вопросы повисли в воздухе, перечеркнутые простой формулой — «план — закон социалистической экономики». Однако это утверждение, даже независимо от вопроса об его истинности, несло внутренний порок — оно начисто было лишено объяснения, а в чем же состоит этот закон, какую объективную связь он выражает.

Я говорю все это вовсе не ради реабилитации закона стоимости. Я убежден, что социализм действительно предполагает уничтожение товарного производства — но не при помощи того, что В. И. Ленин называл «коммунистическим чванством». Закон стоимости не исчезнет от простого нежелания с ним считаться. А чтобы движение экономики действительно перестало определяться законом стоимости, в ней должны сложиться новые объективные производственные отношения, способные заместить отношения товарного производства. Попытки же подчинить все производство предписаниям свыше, назвав все это плановым хозяйством, не создают социалистической планомерности и не устраняют товарного производства.

Не только в течение всего переходного периода, но и в ходе последующего развития социализма необходимо считаться с тем, в какой мере устраняются объективные основания для существования товарного производства и рынка — в первую очередь, те условия, которые создают обособленность производителей (хотя бы и относительную, и постепенно преодолеваемую по мере развития плановой экономики) в системе общественного разделения труда. На этих этапах планомерность социалистического хозяйствования первоначально может проявить себя лишь в переходных формах — формах планового регулирования товарного производства, лишь постепенно образуя адекватные социалистической планомерности формы планового ведения хозяйства.

Эти формы отличаются от обособленного ведения товарного хозяйства частными производителями, прежде всего, не тем, что прибыль, деньги и цены в качестве экономического регулятора заменяются плановыми директивами. Главное отличие заключается в том, что плановое хозяйство основывается на сознательном согласовании интересов всех работников социалистического хозяйства, их разного рода коллективов, организаций и объединений. Такое согласование первоначально опирается на государственный аппарат хозяйственного управления, но уже с самого начала оно предполагает вовлечение в принятие хозяйственных решений и рядовых работников и специалистов на разных уровнях народного хозяйства. Формальное освобождение труда (то есть достигаемое пока только через новые социально-экономические формы производства, идущие на смену капиталистическим отношениям) опирается на социальное творчество трудящихся и само, в свою очередь, дает толчок этому творчеству.

Однако развитие переходных к социализму производственных отношений на незрелой материальной и социальной базе чревато слабостью этой тенденции к социальному творчеству, которая может в значительной мере вытесняться и подменяться организующей силой государственного аппарата. В силу слабости участия работников в формировании экономической системы переходного общества, государственный аппарат хозяйственного управления поражается бюрократической тенденцией — тенденцией к отрыву, обособлению от трудящихся масс. Этот бюрократизм также поддерживается спецификой экономических отношений переходного периода, не свободных от черт рыночного монополизма, также чреватого бюрократической тенденцией.

Развитие новой экономической политики в СССР, как и отказ от нее, в достаточно полной мере продемонстрировали нам развертывание этих противоречий. Ситуация усугублялась тем, что путь преодоления этих противоречий через постепенное повышение зрелости социалистических черт хозяйственной системы, по мере втягивания работников в решение хозяйственных вопросов на основе повышения их грамотности и культурности, и привлечения крестьянства к общественным формам земледелия путем воздействия на их экономические интересы через кооперацию, оказался для СССР закрыт.

Лишь в короткий период новой экономической политики хозяйственная система СССР развивалась на основе реального признания переходного характера производственных отношений, что выражалась в многоукладности экономики. Именно в этот период происходило отлаживание взаимоотношений между разными по социально-экономической природе секторами народного хозяйства, велся поиск оптимальных форм взаимодействия различных по своей экономической природе экономических регуляторов. Несомненным достижением новой экономической политики является не только быстрое восстановление народного хозяйства после войны, но и разработка методов селективного планового регулирования экономики в условиях рыночного хозяйства. Это достижение во многом предвосхитило «новый курс» Рузвельта, теоретические разработки Дж. М. Кейнса и послевоенную активную промышленную политику и индикативное планирование в целом ряде развитых стран.

Однако условия существования СССР в мировой экономической и политической системе требовали форсирования индустриализации за счет использования инструментария обобществленного хозяйства (создание крупного сельскохозяйственного производства путем коллективизации мелких крестьянских хозяйств, использование директивного народнохозяйственного планирования для концентрации ресурсов на создании новых современных промышленных отраслей и т. д.), несмотря на то, что материальные основы для такого обобществления еще не были в полной мере достигнуты.

Примечания:

[1] История социалистической экономики СССР. Т. 3. М.: Наука, 1977. С. 107.

[2] Борилин Б. К итогам первой пятилетки // Большевик, 1933.№ 1 -2. С. 87.

[3] Цит. по: Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы… С. 128.

[4] XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет… С. 27.

[5] Там же. С. 50.

[6] Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. С. 14.

[7] Там же. С. 27; Маслова Н. С. Производительность труда и заработная плата в промышленности СССР (1928-1932 гг.)… С. 17-18, 20-21.

[8] Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 268.

[9] Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 31.

[10] Там же. С. 58.

[11] Там же. С. 256.

[12] Там же.

[13] Там же. С. 103.

[14] Там же. С. 256.

[15] История социалистической экономики СССР. Т. 3… С. 113

[16] Итоги выполнения первого пятилетнего плана… С. 58.

[17] Там же. С. 257.

[18] Там же. С. 267

[19] Там же. С. 83; КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 450.

[20] Дукор Г., Капитонов И. О «регуляторах» и «кризисах» в советском хозяйстве // Большевик, 1929. № 13-14. С. 99-101 и др.

[21] Леонтьев А. Об одной теоретической дискуссии и ее уроках // Большевик, 1929. № 9-10. С. 136.

[22] Там же. С. 147.

[23] Бухарин Н. И. К вопросу о закономерностях переходного периода. М., 1927. С. 89. Цит. по: Бессонов С. Накопление и резервы // Большевик, 1929. № 20. С. 54.

[24] Бессонов С. Накопление и резервы // Большевик, 1929. № 20. С. 54.

[25] Там же. С. 61.

[26] КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 375.