Путь изгнанника. Часть третья.

Болотная тишина была обманчива. Ветер шевелил тростник, издавая звук, похожий на скрип несмазанных тележных колес. Даккар стоял на краю топи, где черная вода сливалась с серым небом. Перед ним, в кольце обугленных пней, копошились три фигуры. Не упыри, не скелеты – хуже. Гнилики. Твари, слепленные из тины, гниющих корней и останков утопленников. Они чавкали, вытягивая студенистые щупальца к связанной девушке на крошечном островке посреди трясины. Ее плач был тихим, безнадежным.

— Эге-гей, господин! — прошипел Гримуальд, прячась за спиной эльфа и дергая его за плащ. — Это ж гнилики! Воняют хуже моих носков после недели в сапогах! Может, обойдем? Девчонка, гляди, уже наполовину в трясине… Не вытащим, и сами увязнем.

Даккар не ответил. Его пальцы уже чертили в воздухе сложные знаки, холодная магия сгущалась вокруг них, заставляя замерзнуть капли воды на плаще. Он слышал их – слабые, искаженные боливом эхо душ, вмурованных в эту гниющую плоть. Безмолвный крик о прекращении муки.

— Æenebricolŧ šöv æmbrû Ţnvolvänï! — его голос, низкий и властный, разрезал болотный хор. Тени у его ног ожили, сплетаясь в черные, как деготь, жгуты. Они метнулись к гниликам, впиваясь в их студенистые тела.

В этот момент из чащи вышел он.

Человек в белоснежных, невероятно чистых для этих мест одеждах священника. На груди – сияющий символ Света. Молодое лицо, обрамленное темной бородкой, дышало фанатичной убежденностью. В руках – посох с кристаллом, излучавшим мягкий, теплый свет.

— Стой, осквернитель! — голос священника зычно прогремел, заставив Гримуальда подпрыгнуть. — Отойди от невинной и сих порождений скверны! Сила Света упокоит их!

Даккар даже не обернулся. Его жгуты сжимались, вытягивая из гниликов клубы черного пара – концентрированную боль и ненависть. Твари завыли, корчась.

— Опоздал, праведник, — бросил через плечо Даккар, не прерывая работы. — Они уже не «порождения». Они – нежить. Им нужен покой, а не твое светопреставление.

— Ты говоришь с ними языком Тьмы! — священник поднял посох. Кристалл вспыхнул ярче, ослепительно. Луч чистого света ударил в ближайшего глилика. Тот завизжал, зашипел, его гниющая плоть дымилась, но… не умирал. Лишь корчился в еще большей агонии. Девушка на островке вскрикнула от ужаса. — Видишь?! Твоя мерзкая магия лишь усиливает их страдания!

— Нет, — холодно ответил Даккар. — Твоя – продлевает. Ç̈h Ťuollâṭ ê Œđïm!

Последняя команда эльфа была как удар хлыста. Черные жгуты сжались в кулаки тьмы. Гнилики не рассыпались в прах. Они… схлопнулись. Беззвучно, быстро, как мыльные пузыри. Оставив лишь лужицы черной жижи и тихий, почти благодарственный вздох, унесенный ветром. Магия Даккара не убивала – она развязывала узлы, освобождая то, что было насильно удержано.

Он шагнул по внезапно затвердевшей тени к островку, перерезал веревки на запястьях девушки. Та смотрела на него с ужасом, отползая.

— Беги, — коротко бросил он. — Пока болото не передумало.

Девушка сорвалась с места, умчавшись в сторону деревни. Священник подошел, его лицо пылало гневом и праведным отвращением. Белые одежды были забрызганы черной грязью.

— Ты… ты колдун! Чернокнижник! — он тряс посохом перед лицом Даккара. — Ты использовал силы Тьмы на глазах у слуги Света! Я, Отец Иларион, обвиняю тебя в темном чародействе и сношениях с нечистью! Ты предстанешь перед судом старосты!

Гримуальд вылез из-за спины:
— Ага, ага! А кто девку спас, а? Кто этих вонючек успокоил? Твой светящийся фонарь только поджарил их, как колбасу на огне! А господин – бац, и готово! Чисто, аккуратно…

— Молчи, тварь! — Иларион побагровел. — Ваша «чистота» – смрад в ноздрях Света! Вяжите его!

Из кустов вышли два здоровенных деревенских парня с вилами. Они смотрели на Даккара со смесью страха и ненависти, подогретой речами священника. Эльф вздохнул. Он мог бы разметать их тенями. Но тогда он стал бы тем чудовищем, которым его они и считали. Он опустил руки.

— Ладно, Грим, — сказал он кобольду. — Не дергайся. Поиграем в пленников.

Тюрьма в деревне Гнилушки была простой: сырой подвал под кабаком, с решеткой вместо двери и соломой на полу, пахнувшей мочой и отчаянием. Даккар сидел, прислонившись к холодному камню. Гримуальд метался по клетке, как звереныш в ловушке.

— Идиоты! Бревна! — он шипел в сторону решетки, за которой дежурил один из парней. — Его святейшество ссыт светом – и все в восторге! А нас – в яму! Да я им покажу… я им такие грибы на огороде взращу, что…

— Замолчи, Грим, — Даккар закрыл глаза. Он слышал – далеко, за стенами. Глухой, ритмичный стук. Как будто кто-то долбил землю тупым топором. Стучало много кого. — Они идут.

— Кто? — кобольд замер.

— Те, кого твой светлый друг не смог или не захотел упокоить по-настоящему. — Даккар открыл глаза. В них не было страха. Была усталая готовность. — Старое кладбище за околицей. Земля там… неспокойна. И пахнет горечью полыни. Знакомая горечь.

Гримуальд побледнел (насколько это было возможно для его зеленоватой кожи):
— Ведьма? Та, про которую бабы у колодца трещали? Дарья-Кудесница, что сбежала в лес после того, как ее парня на охоте медведь задрал?

Даккар кивнул. Стук усиливался. Теперь к нему добавился скрежет, вой и… тихий, пронзительный смех, плывущий по ветру. Смех, полный безумия и мести.

Сверху, в кабаке, началась паника. Крики, топот, звон разбитой посуды. Отец Иларион кричал что-то о вере, о силе Света, о молитве. Его голос дрожал.

Затем стена подвала с противоположной стороны от решетки взорвалась.

Не грохотом динамита, а жутким, влажным хлюпом, будто огромный нарыв прорвало. Внутрь хлынули потоки жидкой грязи, кости, обрывки саванов и… они. Десятки их. Скелеты в гнилых лохмотьях, упыри с клочьями кожи на костях, что-то огромное и бесформенное, сотканное из могильной глины и корней. Впереди них, стоя на груде обломков, была она. Дарья. Вернее, то, во что она превратилась. Лицо – маска безумия, глаза горели зеленым огнем, волосы – живые змеи из болотной травы. В руке – костяной посох, увенчанный светящимся черепом. От нее пахло смертью и дикой полынью.

— Жииииииииииииивые! — проскрежетал голос, звучавший как сотни голосов одновременно. — Отдайте долг! За Петра! За всех!

Стражник у решетки орал, обмочившись, и метнулся к лестнице. Упыри ринулись за ним.

Даккар встал. Спокойно. Даже слишком спокойно. Его руки уже были в движении, описывая в сыром воздухе сложные, стремительные руны. Тьма ответила ему немедленно, жадно.

— Šuḷguríḅ ŝīrtȧ æinimairef! — его голос громыхнул, как удар грома в замкнутом пространстве. — Ложись!

Черные молнии, холодные и беззвучные, ударили из его ладоней. Они не сжигали – они разрушали связи. Скелеты, только что готовые разорвать бегущего стражника, рассыпались в прах, словно подкошенные. Упырь, уже вцепившийся когтями в ступеньки, замер, его злобный оскал сменился внезапным, почти умиротворенным пустым взглядом, прежде чем он рухнул, превращаясь в безвредную кучку костей и тряпок. Глиняное чудовище заколебалось, его форма поплыла.

Ведьма завизжала от ярости. Ее посох взметнулся, испуская волну зеленого, ядовитого пламени. Оно ударило в черный барьер, который Даккар мгновенно выстроил перед собой и Гримуальдом. Огонь шипел, разбиваясь о непроницаемую тьму.

— Ты! — завыла ведьма, ее зеленые глаза полыхали ненавистью, узнавая в нем того, кто понимал. — Темный! Мешаешь!

— Успокойся, Дарья, — сказал Даккар, его голос был странно мягким, но несущим неоспоримую власть. Он шагнул вперед, сквозь свой барьер, как сквозь воду. Его рука, окутанная черным сиянием, протянулась к посоху. — Петр давно ушел. Его боль кончилась. Упокойся и ты. Ȇcēïuq ẗe ȇcēïuqer. Покой.

Он коснулся костяного навершия посоха. Зеленый огонь погас. Глаза ведьмы расширились, безумие в них дрогнуло, сменившись на мгновение старой, человеческой болью и изумлением. Потом свет в них погас. Она рухнула беззвучно, как тряпичная кукла. Ее тело начало быстро разлагаться, превращаясь в прах и болотную тину. Оставшаяся нежить, лишенная воли хозяйки, замерла и посыпалась костями.

Тишина. В пыльном воздухе плавала только лунная пыль, пробивавшаяся через дыру в стене, и запах тлена, быстро вытесняемый свежим, холодным ветром с болота.

Наверху стихли крики. На лестнице показались бледные лица. Староста, Отец Иларион, чьи белые одежды были порваны и запачканы сажей, несколько мужиков с топорами. Они смотрели на Даккара, стоящего среди груды рассыпавшихся костей и праха, на руины стены, на спокойно жующего какую-то корешку Гримуальда. Страх в их глазах был все тем же. Но теперь к нему примешивалось нечто иное. Шок. Непонимание. Стыд.

— Вы… вы… — начал Отец Иларион, пытаясь найти гнев, но в его голосе была только опустошенность. Его посох больше не светился.

— Освободил нас, — пробормотал староста, глядя на дыру в стене. — Чудом…

— Не чудом, — Даккар стряхнул с рукава пыль. Его голос был усталым, как всегда. — Работой. Грязной, темной, но необходимой. — Он посмотрел прямо на Илариона. — Твой свет красив, священник. Он греет души. Но он не тушит тьму. Он лишь показывает, где она. А тушить… приходится другим методам. Иногда – грязными руками.

Он шагнул через груду костей к пролому в стене. Гримуальд поспешил за ним.

— Стой! — крикнул Иларион, но голос его дрогнул. — Ты… ты все равно чародей! Темный!

Даккар не обернулся. Он вышел на холодный ночной воздух. Луна освещала разрушенную деревню, крики раненых, следы хаоса. И кладбище за околицей, теперь окончательно спокойное.

— Да, — сказал он в пустоту, зная, что священник слышит. — Я чародей. Темный. И пока есть такие вот Дарьи, такие кладбища и такие священники, что лечат светом ожоги от факелов, которыми жгут ведьм… моя работа не закончится. Платите или нет. Благодарите или нет. Боитесь или нет.

Он пошел прочь от Гнилушек, его черный плащ сливался с ночью. Гримуальд покосился на него:

— А мешочек с деньгами? Хотя бы за девчонку с трясины? Староста, гляди, дрожит еще…

— Оставь, Грим, — Даккар ускорил шаг. — Здесь заплатят страхом и шепотом за спиной. Этого всегда хватает. В других местах… в других местах, может, дадут медяк. На вино. Чтобы было чем запить эту… светлую правду.

Они растворились в предрассветном тумане, оставив за спиной деревню, руины, священника, сжимающего потухший посох, и горький осадок от понимания, что их спаситель был именно тем, кого они бросили в яму. И что ясный свет дня, который скоро наступит, не смог бы сделать того, что сделала холодная, беспощадная тьма.

***