Тема молчания в богословии сщмч. Игнатия Богоносца

Автор: Петр Пашков

В посланиях св. Игнатия Антиохийского тема молчания занимает одно из центральных мест: 5 из 7 посланий содержат те или иные упоминания о молчании / безмолвии. Несомненно, корректное прочтение текстов священномученика о молчании имеет большое значение для интерпретации его воззрений, а значит — и для понимания веры изначальной Церкви в целом. Ниже мы бы хотели предложить свое видение «богословия молчания» у св. Игнатия как целостной системы, охватывающей как собственно богословие, так и мистику и аскетику.

Как назвать безмолвие

Основой для любой патрологической и богословской работы может и должно служить внимательное текстов и систематизация наличных источников. Для выражения смыслового поля «молчания / безмолвия» сщмч. Игнатий использует три термина: ἡσυχία, σιγή (σιγάω), σιωπάω. Попытаемся систематизировать все его тексты по теме[1] и отследить, какие лексемы священномученик использует в каком случае.

1. Молчание как отсутствие речи.

«Но как любовь не позволяет мне молчать в отношении к вам (ἡ ἀγάπη οὐκ ἐᾷ με σιωπᾶν περὶ ὑμῶν), то я и решился убеждать вас, чтоб вы сходились с мыслью Божьею. Ибо и Иисус Христос, общая наша жизнь, есть мысль Отца, как и епископы, поставленные по концам земли, находятся в мысли Иисуса Христа» (Eph. 3)

«Лучше молчать и быть (ἄμεινόν ἐστιν σιωπᾶν καὶ εἶναι), нежели говорить и не быть. Хорошее дело учить, если тот, кто учит, и творит» (Eph. 15).

«Желаю, чтобы вы угождали не людям, но Богу, как вы и благоугождаете Ему. Ибо ни я уже не буду иметь такого удобного случая достигнуть Бога, ни вы — ознаменовать себя лучшим делом, если будете молчать (ἐὰν σιωπήσητε, κρείττονι ἔργῳ ἔχετε ἐπιγραφῆναι). Если вы будете молчать обо мне, я буду Божиим (ἐὰν γὰρ σιωπήσητε ἀπ’ ἐμοῦ, ἐγὼ γενήσομαι θεοῦ), если же окажете любовь плоти моей, то я должен буду снова вступить на поприще» (Rom. 2).

2. Молчание как качество епископа.

«И чем более кто видит епископа молчащим (σιγῶντα ἐπίσκοπον), тем более должен боятся его. Ибо всякого, кого посылает домовладыка для управления своим домом, нам должно принимать так же, как самого пославшего. Поэтому ясно, что и на епископа должно смотреть, как на самого Господа» (Eph. 6).

«Я узнал, что епископ ваш не сам собой и не чрез людей принял это служение обществу верующих, и не из тщеславия, но по любви Бога Отца и Господа Иисуса Христа. Я поражен его кротостью: он в молчании сильнее тех, которые говорят пустое (ὃς σιγῶν πλείονα δύναται τῶν μάταια λαλούντων)» (Phil. 1).

2. Безмолвие, в котором совершались дела Божии.

«Один только Учитель, Который сказал и исполнилось; и то, что совершил Он в безмолвии, достойно Отца (ἃ σιγῶν δὲ πεποίηκεν, ἄξια τοῦ πατρός ἐστιν). Кто приобрел слово Иисусово, тот истинно может слышать и Его безмолвие (τῆς ἡσυχίας αὐτοῦ ἀκούειν), чтобы быть совершенным, дабы и словом действовать и в молчании познаваться (δι’ ὧν σιγᾷ γινώσκηται)» (Eph. 15).

«Но от князя века сего сокрыто было девство Марии и Ее деторождение, равно и смерть Господа, три достославные тайны, совершившиеся в безмолвии Божьем (τρία μυστήρια κραυγῆς, ἅτινα ἐν ἡσυχίᾳ θεοῦ ἐπράχθη)» (Eph. 19).

3. Безмолвие, из которого произошел Христос.

«Един есть Бог, явивший себя чрез Иисуса Христа, Сына Своего, Который есть слово Его вечное, происшедшее из молчания (ὅς ἐστιν αὐτοῦ λόγος ἀπὸ σιγῆς προελθών), и Который во всем благоугодил Пославшему Его» (Magn. 8).

Нельзя не обратить внимания на то, что молчание как таковое у св. Игнатия систематически обозначается глаголом σιωπάω: любовь не позволяет ему промолчать и пренебречь написанием послания к эфесянам; римляне должны промолчать и не добиваться его освобождения от казни; лучше молчать и быть, чем говорить и не быть. Это, как мы уже сказали, «простое» молчание, определяемое как отсутствие речи. Ни для обозначения «молчания епископов», ни для описания «Божественного безмолвия» св. Игнатий этого глагола или соответствующих ему существительных не использует. Из этого можно сделать предварительный вывод, что, если для глагола σιωπάω сохранено смысловое поле «отрицательного» молчания, то обозначаемое иными терминами и в иных контекстах безмолвие представляет собой уже не просто отсутствие слов, но нечто наполненное, некоторым образом, положительным содержанием.

Пространный пассаж из 15 главы послания к эфесянам позволяет нам установить также, что при этом для св. Игнатия, по-видимому, синонимичны были ἡσυχία и σιγή — два термина, обозначающие молчание как духовно содержательное безмолвие: «Один только Учитель, Который сказал и исполнилось; и то, что совершил Он в безмолвии, достойно Отца (ἃ σιγῶν δὲ πεποίηκεν, ἄξια τοῦ πατρός ἐστιν). Кто приобрел слово Иисусово, тот истинно может слышать и Его безмолвие (τῆς ἡσυχίας αὐτοῦ ἀκούειν)» (Eph. 15).

Исходя из этого (пусть и весьма приблизительного) установленного нами соотношения между терминами, попробуем обратиться к их значению.

«Слово, произшедшее из молчания»

Понятие «молчания» оказывается у св. Игнатия одним из ключевых для описания Божественной реальности. Так, Христос есть «Слово Отца, произшедшее из молчания»[2] (Magn. 8), но и то, что Он совершил в безмолвии, достойно Отца; «в безмолвии Божьем» также совершились и три важнейших тайны Домостроительства спасения («девство Марии», Боговоплощение и крестная Жертва Христа). Однако нигде в своих посланиях св. Игнатий не определяет содержание этого Божественного безмолвия с достаточной ясностью, тем самым обрекая нас на то, чтобы строить те или иные догадки о смысле данного выражения.

Предположения здесь могут быть различны, особенно в отношении происхождения Слова «из молчания». Некоторые исследователи обращали внимание на близость формулировок сщмч. Игнатия к валентинианскому гностическому мифу, как его описывает сщмч. Ириней Лионский: «Они говорят, что в невидимых и неименуемых высотах сперва существовал какой-то совершенный Эон, которого называют Первоначалом, Первоотцем и Глубиною… Ему соприсуща была Мысль, которую называют также… Молчанием (σιγή). Эта Глубина некогда вздумала произвести из себя начало всех вещей, и это произведение, которое она вздумала породить, как семя в утробу матери положило в сосуществовавшем ей Молчании. Последнее, приняв это семя и зачав, родило Ум, который подобен и равен своему родителю и один только вмещает в себе величие Отца. Этот Ум они называют Единородным, также Отцом и Началом всего... Когда же Единородный почувствовал, для чего он произведен, то и сам произвел Слово (λόγος)...»[3]. Однако нетрудно заметить, что в рамках валентинианского мифа Слово является порождением не Молчания, но Ума, произошедшего из Молчания. Кроме того, предполагаемая дата кончины св. Игнатия (108 г. по Р. Х.) на несколько десятилетий предшествует периоду расцвета творчества Валентина (140-е гг.), что в принципе исключает влияние гностического мифа на послания священномученика. С другой стороны, слова о происхождении Слова «из молчания» могут быть поняты и как указание на не-безначальность Сына, на Его возникновение из небытия — иначе говоря, в смысле арианского «было время, когда Его не было». Однако это прочтение исключается другим христологическим пассажем из того же послания к эфесянам: «Есть один Врач, телесный и духовный, рожденный и нерожденный, Бог во плоти… от Марии и от Бога» (Eph. 7) — утверждение, что Христос одновременно является «рожденным и нерожденным» Богом во плоти, подразумевает, очевидно, что как Бог Он является вечным и безначальным в отношении ко времени (хотя и имеющим причину Своего бытия во Отце — «от Бога»).

Таким образом, гностическое или «арианское» понимание данного отрывка, как нам представляется, можно исключить. Более перспективным представляется обращение к иному тексту, также говорящему о пришествии Христа в связи с неким Божественным молчанием: «Могущему же утвердить вас, по благовествованию моему и проповеди Иисуса Христа, по откровению тайны, о которой от вечных времен было умолчано (μυστηρίου χρόνοις αἰωνίοις σεσιγημένου), но которая ныне явлена… Единому Премудрому Богу, через Иисуса Христа, слава во веки. Аминь» (Рим. 14:24-26)[4]. «Тайна» из данного фрагмента, сокрытая прежде в молчании, но явленная в апостольскую эпоху, в свою очередь, как кажется, может быть соотнесена с иным местом, уже из послания к Тимофею: «Великая благочестия тайна: Бог явился во плоти» (1 Тим: 3: 16). Боговоплощение есть Божественная тайна, сокрытая от вечности прежде в молчании Бога. Соответственно, происхождение Слова из молчания («λόγος ἀπὸ σιγῆς προελθών») вообще не следует соотносить с ипостасным происхождением Лица Сына в вечности от Отца, поскольку речь здесь идет о пришествии Слова во плоти, о том, что «Слово стало плотью», тем самым делаясь «слышимым» для людей. Под «молчанием Бога», соответственно, следует понимать безмолвие предвечного бытия Пресвятой Троицы до Боговоплощения. Близкое прочтение этого отрывка предлагает проф. А. И. Сидоров: «Эту фразу, скорее всего, следует понимать в том смысле, что “план” спасения людей первоначально созрел в Уме Бога Отца (подспудно предполагается, что Отец есть Ум, а Сын – Логос, то есть Слово), но до времени скрывался в “безмолвии Божием”, начав осуществляться через Воплощение Сына-Логоса, когда Отец счел нужным привести этот “план” в исполнение»[5]. Аналогичным образом трактует интересующее нас место и редактор основного критического издания посланий св. Игнатия П. Камелот: «Важно подчеркнуть, что эти слова Игнатия не относятся к вечному рождению Слова. Здесь нет смысла… упоминать о вечном безмолвии Троицы, в которой Отец произносит Свое Слово через неизреченное и совершенно безмолвное рождение. Игнатий занят вопросом о пришествии Слова на землю через его Воплощение: Он был подле Отца прежде всех веков и явился в конце времен; Он вышел от Отца, из безмолвия, в котором Он был рядом с Ним... пришествие Христа нарушает молчание Бога»[6].

Sound of Silence

В то же время «молчание Божье», как мы уже говорили, не является просто обозначением для неведомого, просто отрицательной категорией. «Один только Учитель, Который сказал и исполнилось; и то, что совершил Он в безмолвии, достойно Отца» (Eph. 15). Предвечное «безмолвие» Божье было наполнено деятельностью, причем деятельностью в равной мере Отца и Сына (нельзя не отметить, что прямое указание на различие Отца и Сына как лиц еще в «безмолвии» до Воплощения устраняет и возможное маркеллиански-савеллианское понимание «происхождения Слова из молчания», на которое указывали некоторые патрологи). Таким образом «молчание Бога», насыщенное в то же время деятельностью, может, на наш взгляд, быть понято как сама сокровенная жизнь Пресвятой Троицы, в которой у Отца и Сына, по выражению позднейшего автора, «одна сила, одна мысль, одна слава, одна держава (κράτος)»[7].

В этом смысле представляется характерным, что св. Игнатий именует «вопиющими тайнами (μυστήρια κραυγῆς) совершившимися в безмолвии Божьем» (Eph. 19) именно «девство Марии», Боговоплощение и крестную Жертву Христа. Воплощение и Распятие — важнейшие «элементы» Превечного Совета Пресвятой Троицы, согласно с которым Христос есть «непорочный и чистый Агнец, предназначенный еще прежде создания мира, но явившийся в последние времена» (см.: 1 Пет. 1:19-20). Но и девство Пресвятой Богородицы в позднейшей святоотеческой традиции воспринималось как соучастие Приснодевы в Божественном Совете: «И этот “Великий Совет” (Ис. 9:6) — как называет его Исаия, возвестил Бог, а утвердила его Дева. Так что воплощение Слова было делом не только Отца, Его Силы и Духа — благоволения Отца, нашествия Духа и осенения Силы, но также и делом воли и веры Девы. Ибо как без участия Трех Божественных Ипостасей решение о воплощении Слова не могло быть принято, так и без согласия Пренепорочной и содействия Ее веры Предвечный Совет не мог бы быть осуществлен»[8]. Поставление «девства Марии» в одном ряду с рождением и крестной смертью Христа позволяет нам счесть, что св. Игнатий предвосхищает это понимание Приснодевы как в некотором смысле участницы Превечного Совета, который оказался возможен лишь в предвидении Ее чистоты.

При этом все три «вопиющие тайны» совершились в «безмолвии» Превечного Совета, в предведении и изволении Божьем еще до своего откровения, до своей актуализации в человеческой истории, на что указывает дальнейшее рассуждение св. Игнатия: сказав о трех тайнах как о свершившихся в безмолвии Божьем, он далее говорит, что они (все три, включая еще не совершившееся Распятие) были открыты миру через явление Вифлеемской звезды: «Как же они открылись векам? — Звезда воссияла на небе ярче всех звезд, и свет ее был неизреченный, а новость ее произвела изумление». С явлением этой звезды «получило начало то, что было приготовлено у Бога (ἀρχὴν δὲ ἐλάμβανεν τὸ παρὰ θεῷ ἀπηρτισμένον)» (Eph. 19) — началось осуществление в истории свершившегося в предведении Божьем.

Божественное молчание и человеческое безмолвие

Итак, понятие «молчания» у св. Игнатия оказывается чрезвычайно насыщенным: безмолвие есть «неизследимая пучина» Божественной жизни; в безмолвии предведения и изволения Божия совершаются великие тайны Домостроительства нашего спасения. Однако то самое молчание (ἡσυχία), в котором эти тайны свершились, доступно некоему «слышанию»: «Кто приобрел слово Иисусово, тот истинно может слышать и Его безмолвие (τῆς ἡσυχίας αὐτοῦ ἀκούειν)» (Eph. 15). Обращает на себя внимание слово «приобрел» (в оригинале «стяжавший», κεκτημένος): «слово Иисусово» нужно не просто «слышать», но «стяжать» его самому. Человек должен научиться говорить так, как говорил Христос, то есть его слово должно не расходиться с его делами, поскольку Христос есть «Учитель, Который сказал и исполнилось». Таковому затем станет доступно и постижение «безмолвия Христа» — та́инственное соприкосновение с Его Божественной жизнью, столь же парадоксальное и превышающее человеческий разум, как мысль о «слышании безмолвия».

Частичное, в меру человеческих возможностей, постижение тайны Божественного молчания, отражается и в практическом поведении христианина — отражается безмолвием. И в самом этом безмолвии стяжавший его уже служит по благодати наставлением для других, поскольку оно, как мы уже неоднократно повторяли, является не просто отрицательным отсутствием речи, но содержательно наполненным «деланием». Именно с этим и связано подчеркивание св. Игнатием особого авторитета безмолвствующих епископов — молчание епископа может являться отражением его мистического опыта погружения в молчание Троицы. Для св. Игнатия крайне важна мысль о епископе как образе Бога («епископ председательствует на место Бога»), а в безмолвии иерарх являет этот образ более всего: «И чем более кто видит епископа молчащим, тем более должен боятся его. Ибо всякого, кого посылает домовладыка для управления своим домом, нам должно принимать так же, как самого пославшего. Поэтому ясно, что и на епископа должно смотреть, как на самого Господа» (Eph. 6). Таким образом, акцент св. Игнатия на значении безмолвия епископов представляет собой вовсе не просто защиту обделенных красноречием носителей высшего иерархического сана, но последовательное раскрытие учения о епископе как образе Бога[9].

Заключение

Итак, как нам представляется, из внимательного прочтения посланий св. Игнатия можно сделать следующие выводы.

1. Под «безмолвием Божьим», по всей видимости, следует понимать сокровенную внутреннюю жизнь Пресвятой Троицы.

2. «Происхождение Слова из безмолвия», в таком случае, нужно осмыслить не в смысле превечного рождения Сына от Отца, но как явление воплощенного Слова в мир.

3. Соответственно, «тайны, совершившиеся в безмолвии Божьем», но открывшиеся во времени впоследствии, это совершившееся в изволении Господнем тайны Превечного Совета Троицы.

4. «Слышание безмолвия Иисусова», таким образом, надлежит понимать в смысле мистического богопознания и приобщения внутренней Божественной жизни.

5. Именно в силу того, что высшая форма постижения Бога связана с «безмолвием», особого почтения достоин безмолвствующий епископ.

Нельзя не сказать, что подобное соотнесение сверхъественного богопознания, включающего и «слышание» вещей, относящихся к превечной и вневременной жизни Бога, с безмолвием заставляет вспомнить о «священном безмолвии» византийских исихастов и учение Церкви о приобщении нетварным Божественным энергиям. Разумеется, усматривать у св. Игнатия сколько-нибудь ясно сформулированный «паламизм» было бы нелепо, однако начальные представления о созерцательном приобщении Богу и Его вечному бытию, по всей видимости, и вправду выражены в посланиях святого Богоносца, этого удивительного свидетеля апостольской веры.

_____________________________

[1] Тексты сщмч. Игнатия здесь и далее приводятся по изд.: Ignace d'Antioche. Lettres / Ed. P.-Th. Camelot. P., 1969.

[2] Именно так читается данный текст во всех современных научных изданиях, хотя греческие рукописи и ранние латинские переводы дают иное чтение: «не из молчания». Принятый текст реконструируется на основании цитации у Севира Антиохийского и древнеармянского перевода (Ignace d'Antioche. Lettres / Ed. P.-Th. Camelot. P., 1969. P. 102). «Не», по всей вероятности, является интерполяцией, хотя и крайне древней (интерполированный вариант фиксируется уже у Тимофея Элура), и связанной с желанием дистанцировать текст св. Игнатия от гностических систем (см. ниже).

[3] Ириней Лионский, сщмч. Против ересей I 1.1. СПб., 2008. С. 24

[4] Следует отметить, что «в наиболее древних рукописях эти стихи отсутствуют или помещены в Рим. 16:25-27» (Павловы послания. Комментированное издание / Ред. А. С. Десницкий. М., 2017. С. 134), однако для нашего рассуждения значимо не столько положение их в тексте послания и даже не столько аутентичность данного стиха, сколько сам ход мысли и спользованная терминология.

[5] Сидоров А. И. Святоотеческое наследие и церковные древности. М., 2021. Т. 2: Доникейские отцы Церкви и церковные писатели. С. 128-129.

[6] Ignace d'Antioche. Lettres / Ed. P.-Th. Camelot. P., 1969. P. 102-103.

[7] Григорий Богослов, свт. Стихотворения богословские, 3: О Святом Духе, 71-89 // Творения. Т. 2. С. 15-16

[8] Николай Кавасила, св. Слово на Благовещение 4 // Христос, Церковь, Богородица: богословские труды св. Николая Кавасилы. М., 2007. С. 343

[9] К тому же выводу приходит и Г. Чедвик (см.: Chadwick H. The Silence of Bishops in Ignatius // The Harvard Theological Review. 1950. Vol. 43. N. 2. P. 171-172)