Святейший Патриарх АЛЕКСИЙ II: Принимаю ответственность за все, что было. Интервью газете «Известия». 10.06.1991

От администрации сообщества Aletheia | Православное богословие
В день памяти святейшего патриарха Алексия II мы предлагает вниманию своих подписчиков интервью, которое святейший дал корреспонденту газеты «Известия» Г. Чародееву 10.06.1991 г., за несколько месяцев до августовского путча и падения СССР. В интервью рассмотрен ряд тем, многие из которых и поныне являются дебатируемыми: Декларация и церковно-политическая линия митр. Сергия (Страгородского), отношения Церкви и государства, сложные отношения с РПЦЗ (напомним, что до подписания Акта о каноническом общении оставалось еще долгих 16 лет, а находившийся тогда во главе РПЦЗ митр. Виталий (Устинов) был непримиримо настроен к РПЦ и открывал приходы РПЦЗ в России), проблемы православия на Украине, которые тогда только начинали намечаться и др. По нашему мнению, многие тезисы, высказанные тогда Святейшим, актуальны и доныне.

***

— Ваше Святейшество, в советское время каждый Патриарх, приходящий к возглавлению Церкви, в день своего избрания должен был подтвердить, что он будет верен Декларации Митрополита Сергия 1927 года о принципах отношений Церкви и Советской власти. Вы этих слов при избрании год назад не произнесли. Но все же создается ощущение, что Вы оправдываете эту Декларацию. Каково все-таки Ваше отношение к ней?

— Прежде всего мне не хотелось бы вставать в такую позицию, будто бы я отрекаюсь от нее. Декларация эта — часть истории нашей Церкви. Будучи церковным человеком, я должен принимать на себя ответственность за все, что было в жизни моей Церкви: не только за доброе, но и за тяжелое, скорбное, ошибочное, Слишком просто было бы сказать: я ее не подписывал и ничего не знаю.

Помогла или нет эта Декларация нашей Церкви в те тяжелейшие дни — пусть судит история. Не хотел бы выносить оценку этим действиям Митрополита Сергия. В ту ночь мы могли бы лишь плакать вместе с ним, Насколько можно судить, ему была предложена «альтернатива»: или подпись, или расстрел нескольких сот епископов, находившихся уже под арестом...
Та боль, которую испытывал он тогда, отчасти живет и поныне в моем сердце... Но, глядя из сегодняшнего дня или просто с точки зрения исторической правды, мы видим, что заявление Митрополита Сергия, конечно, нельзя назвать добровольным, ибо ему, находившемуся под страшным давлением, пришлось заявить вещи, далекие от истины, ради спасения людей. Сегодня же мы можем сказать, что неправда замешана в его Декларации. Декларация ставила своей целью «поставить Церковь в правильные отношения к советскому правительству». Но эти отношения — а в Декларации они ясно обрисовываются как подчинение Церкви интересам государственной политики — как раз не являются правильными с точки зрения Церкви.

«Мы, церковные деятели—, говорится в ней,— не с врагами нашего советского правительства, а с нашим народом и с нашим правительством. Мы потребовали от заграничного духовенства дать письменное обязательство в полной лояльности советскому правительству во всей своей общественной деятельности». А ведь это правительство в те годы еще не окончило необъявленную гражданскую войну со своим собственным народом и
«коллективизация» еще была впереди... Именно это государство устами своего создателя сказало: «Мы должны бороться с религией— это азбука всего марксизма».

Декларация же Митрополита Сергия говорит о «справедливом недоверии правительства к церковным деятелям»... По Декларации получается, что «выступления зарубежных врагов нарушают мирное течение жизни, создавая
атмосферу взаимного недоверия и всяческих подозрений». Но ведь создание аппарата тотального сыска и удерживание всей страны в течение долгих лет на осадном положении — это дело рук самого большевистского государства, но не его «внешних врагов». Трагедия Митрополита Сергия была в том, что он пытался «под честное слово» договориться с преступниками, дорвавшимися до власти.

Митрополит Сергий хотел спасти ею Церковь. Знаю, что многие, слыша эти слова, возражают, что Церковь спасает Христос, а не люди. Это верно. Но верно и то, что без человеческих усилий помощь Божия не спасает. Неуничтожима Вселенская Церковь. Но где знаменитая Карфагенская Церковь? Есть ли православные верующие сегодня в Каледонии, в Малой Азии, где прославились
Григорий Богослов и Василий Великий? На наших глазах была уничтожена Церковь в Албании... И в России были силы, желавшие того же...
Надо признать, что Декларация не ставит Церковь в «правильное» отношение к государству, а, напротив, уничтожает ту дистанцию, которая даже в демократическом обществе должна быть между государством и Церковью — чтобы государство не дышало на Церковь и не заражало ее своим дыханием, духом принудительности и безмолвности.

Декларация — это тяжелая страница в нашей истории. Но она есть, и вырывать из истории ее нельзя. Люди более беспристрастные, чем мы, вынесут когда-нибудь свое суждение о том, насколько неизбежно было ее принятие тогда. Но сегодня мы вполне в состоянии заявить, что не эта Декларация лежит в основе сегодняшних отношений Церкви и государства. И я, кстати, благодарен
«Известиям», которые способствовали мне в течение всего этого года проводить политическую линию, весьма отличную от линии Декларации Митрополита Сергия, от линии утверждения тождества интересов Церкви и материалистического государства.

Что же касается моей защиты этой Декларации, то надо помнить, что критика Декларации в основном была направлена против слов: «мы хотим считать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости которой — наши радости и беды которой — наши беды». Противники Декларации утверждали, что таким заявлением радости атеистического государства отождествляются с радостями Церкви. Это действительно получалось бы абсурдно. Но ведь в Декларации нет слова «которого», то есть государства, Советского Союза, а есть слово
«которой», соотносимое со словом «Родина». То есть речь идет о Родине, радости которой независимо от политического режима, господствующего в ней или над ней, действительно радуют и Церковь. Поэтому это положение Декларации я все время отстаивал, согласен я с ним и сегодня.

Что же касается остальных положений Декларации... Мы не спешили на словах отказываться от нее, пока на деле, в жизни не смогли занять действительно независимую позицию, За этот год, я считаю, мы реально смогли выйти из-под навязчивой опеки государства, и потому теперь, имея как факт нашу дистанциированность от него, мы имеем нравственное право сказать, что Декларация Митрополита Сергия в целом ушла в прошлое и что мы
не руководствуемся ею.

Это не означает, что мы выступаем против государства. Это значит, что мы считаем, что государство может ошибаться — и очень тяжело и иногда даже преступно — и что у нас есть право и долг в этих случаях свидетельствовать перед Богом, перед нашей совестью, перед миром о нарушении правды Божией.

— Да, в этом году Вы, пожалуй, действовали так, как не стал бы действовать убежденный «сергианин». Так, как будто не про Вас В. Фуровым, в те годы заместителем председателя Совета по делам религий, сказано в
1974 году как об одном из самых лояльных епископов Русской Церкви, понимающем «незаинтересованность» государства в укреплении религиозности.

— Когда меня назначили епископом в Таллинн — это было в сентябре 1961 года, — мне местными властями было сказано, что в Александро-Невском кафедральном соборе Таллинна комсомольцы намерены сделать планетарий, а в Пюхтицком монастыре, намеченном к выселению к 1 октября, будет размещен дом отдыха шахтеров. Мне удалось убедить власти в недопустимости этих акций. И затем за 30 лет моего руководства Эстонской епархией в ней не было ни одного случая административного закрытия храма, а число монахинь в
Пюхтицах выросло в два раза — с 80 до 160 к 1988 году. Это не означает, конечно, что я был свободен в своем управлении епархией и в своей работе в Патриархии. Отстаивая одно, приходилось уступать в чем-то другом. Были ли другие организации или другие люди из числа тех, кому приходилось нести ответственность не только за себя, но и за тысячи других судеб, которым в те годы в Советском Союзе не приходилось поступать так же?

У людей же, которым эти уступки, молчание, вынужденная пассивность или выражения лояльности, допускавшиеся церковным возглавлением в те годы, причиняли боль—, у этих людей, не только перед Богом, но и перед ними, я прошу прощения, понимания и молитв.

— Сегодня Церковь действительно освобождается от груза прошлого. Нормализуются отношения с государством, открываются новые возможности. Сможет ли она использовать их или, напротив, станет жертвой своих междоусобиц, которые могут привести ее к расколу?

— Угроза расколов — главное, что печалит меня сегодня в церковной жизни. В Церкви, в ее людях должны быть мудрость, терпимость, понимание своей ответственности. Университетский преподаватель несет ответственность перед своей совестью только за полноту выражения истины. Но священник прежде всего обязан думать о том, как отзовется любое его слово в душах людей. В какой своей статье, скажем, священники Глеб Якунин или Георгий Эдельштейн за последний год свидетельствовали о Христе, призывали людей к вере и к радости жизни в Господе? В каком своем публичном выступлении они несли людям мир в их души? Смогут ли они сказать на последнем Суде: «Се аз, и чада, яже дал ми есть Бог через мои статьи» — через статьи, полные духа недобросовестной хулы на Церковь?

Священники, поддерживающие раскол, ради доказательства «принципиальной правоты» своих позиций готовы отрицать вообще наличие духовности в российском обществе, в нашей Церкви. Чем дальше, тем сложнее будет поддаваться врачеванию наметившийся раскол с Зарубежной Церковью, с теми приходами, которые она открывает в России. Все более ими овладевает дух партийности, то есть готовности не столько искать истину, сколько отстаивать однажды занятые позиции, Сначала человек, уходящий в раскол, еще способен мыслить трезво: он помнит, что, несмотря ни на что, поверх всех недостатков есть духовность и благодать в нашей Церкви. Но затем, чтобы обосновать свою самоизоляцию, он психологически принужден изыскивать все новые, все более жесткие аргументы и обвинения... В конце концов он просто духовно заболевает — с ним случается то, что на церковном языке называется «страстная одержимость»: это когда некое чувство или мысль начинают владеть человеком, и он уже не волен управлять своим поведением. В данном случае это страсть горделивого наслаждения чувством своей правоты и виновности всех окружающих.

Вообще же я хочу напомнить, что Зарубежная Церковь с самого начала своего существования обещала, что, как только Патриарх в Москве обретет свободу, Зарубежный Синод представит на его суд все свои дела за годы вынужденного разъединения. Сейчас они ставят вопрос иначе: все священники Русской Церкви должны прийти к ним на суд и покаяние. Я полагаю, однако, что судить никого не стоит, а каяться надлежит нам всем, в том числе и «карловчанам». Ну хотя бы за их официальную поддержку Гитлера или за послание Собора епископов Зарубежной Церкви президенту США Джонсону, в котором «призывается Божие благословение на героическую американскую армию, самоотверженно борющуюся во Вьетнаме, с пожеланием ей победы над коммунистическим врагом», который «стремится к порабощению коммунизмом Соединенных Штатов и уничтожению той свободы и материального благоденствия, которыми пользуется эта великая страна и мы, нашедшие в ней приют». Во вьетнамских джунглях напалмовые бомбы все-таки выжигали не коммунистические идеи, а сжигали детей. По отношению же к Афганистану мы таких заявлений никогда не делали...

Я хочу сказать: Церковь нельзя раскалывать по политическим основаниям. Пока мы жили в России, а они — в Америке, это еще не был раскол, это было лишь некое разъединение. Но когда на одной улице появятся два храма, в каждом из которых священник вместо проповеди Евангелия будет занят разъяснениями, почему нельзя ходить в соседнюю церковь—, это уже будет раскол. Не может быть «свободной Русской Церкви», «либеральной Русской Церкви», «монархической Русской Церкви» и еще какой-нибудь «кадетской». Когда общество раздирается национальными и политическими противоречиями, Церковь должна быть местом, где самые разные люди могли бы вспомнить и ощутить единство своего Богосыновнего достоинства, единство своей веры и единство Божией любви ко всем нам.

— Среди внутрицерковных напряжений, угрожающих единству Церкви, есть и проблема унии. Можно ли ее разрешить через легализацию униатской Церкви?

— Что касается ее легализации — это вопрос, подлежащий ведению государственных инстанций. Уния была ликвидирована Собором униатских священнослужителей во Львове в 1946 году. Этот Собор проходил при силь-
ном давлении сталинской администрации. Но столь же несомненно и то, что он все же выразил те настроения, которые были сильны по крайней мере у части униатского духовенства. Эти стремления затем были скомпрометированы, с одной стороны, государственным давлением, а с другой — крайне близорукой политикой некоторых наших местных епископов. До революции в эти регионы
мы старались направлять самых лучших, образованных, духовных епископов. В послевоенные годы епископы, на пребывание которых в этих местах давали согласие власти, не всегда отличались этими качествами.

Сегодня религиозная жизнь на Украине тоже не свободна от внешнего политического давления. Вопрос о будущем унии на Западной Украине может решить Собор, который был бы именно церковным, а не политическим собранием и который не был бы лишь повторением Львовского Собора со знаком «минус». К такому голосу, если он раздается в трезвой и духовной обстановке, мы прислушиваемся.

Но сегодня вопрос об унии на Украине — это менее всего вопрос богословский и внутрицерковный. Это вопрос политического противостояния и националистического самовозбуждения. И мы задаем вопрос католической стороне; допустимо ли использовать гремучую смесь религиозного невежества и политической экзальтации для решения пастырских, церковных задач? Принимая в свой дом людей, живущих противостоянием, одержимых духом националистического обособления, Католическая Церковь в конце концов лишь умножает свои внутренние проблемы. Католичество ведь всегда было сильно своим универсалистским, наднациональным духом. Можно ли быть уверенным, что этот дух дышит в украинских сепаратистах? В общем, сегодня униатство уже не столько проблема Русской Церкви, сколько Католической. И мы полагаем, что руководство Католической Церкви должно приложить свои усилия для умирения религиозных волнений на Западной Украине.

Мы, еще раз напомню, согласны; чтобы на каждом приходе демократическим, свободным голосованием решался вопрос о том, переходит община в унию или же остается в Православии.

— Ваше Святейшество, какие наиболее важные события в жизни Русской Православной Церкви за последний год Вы бы отметили?

— Началось возвращение к нашим духовным истокам, которые были утрачены. Отношения Церкви с государством, я думаю, вступили в новую фазу — особенно в связи с получением Церковью права юридического лица. Год
был напряженным, до предела насыщенным — условия жизни Церкви сегодня дают возможность для широкого осуществления во всей полноте церковной жизни. Это катехизация, возрождение воскресных церковноприходских школ, дело милосердия, благотворительность, социальная деятельность Церкви в больницах, в домах для престарелых и в местах заключения. Это и возрождение десятков, сотен тысяч храмов, которые возвращаются Церкви. Восстановление этих изувеченных, оскверненных храмов — процесс сложный, но он вселяет оптимизм.

Конечно, у нас немало трудностей. Многое приходится начинать с азов. Вот несколько примеров. В период пребывания в Новосибирской епархии я освятил закладку шести новых храмов. Сегодня практически повсеместно осуществляется такое строительство. В Москве будет построен храм в ознаменование 1000-летия Крещения Руси, восстановлен Казанский собор на Красной площади. К 1988 году в Москве действовало 45 храмов, сегодня — уже 130. Однако многие в таком состоянии, что приходится буквально заново их возводить. А где взять настоящих мастеров, архитекторов, зодчих, которые в состоянии были бы возвести канонический храм? Увы... Секреты и навыки утеряны. Надо искать и возрождать их искусство. А пока без помощи зарубежных фирм, видимо, не обойтись. Скажем, храм 1000-летия Крещения Руси, наверное, будет возводиться с помощью строительной фирмы, строящей огромный православный собор святителя Саввы в Белграде.

— В послании Поместного Собора говорилось: «Еще недавно приходская жизнь была затруднена тем, что во многих приходах важные посты оказывались в руках не церковных, а подчас и совсем неверующих «мирян», которые действовали в корыстных целях». И вот прошел год. Избавилась ли сегодня Русская Православная Церковь от этой скверны?

— Уже в 1988 году, после принятия нового Устава нашей Церкви, мы начали избавляться от людей, направленных к нам нецерковными или, точнее, вполне антицерковными ведомствами. На прошлой неделе на встрече с московским духовенством я вновь обратил внимание настоятелей на необходимость скорейшего отстранения этих людей от любого влияния на приходские дела.

— Переход страны к рынку неизбежно увеличивает тяготы людей. Хотелось бы знать, поддерживает ли Церковь новую экономическую политику?

— Стране не обойтись без нормализации экономических отношений. Людям должно быть возвращено право собственности, право распоряжаться своим трудом и его плодами. Сейчас модно рассуждать на тему о том, что Православие-де в отличие от западного христианства сковывает экономическую активность человека. Но я считаю, что в этих «культурологических» рассуждениях красота и симметричность рассуждения на тему «Восток — Запад» не подтверждаются конкретным историческим анализом. Насколько относительны все эти суждения, показывает хотя бы то, что в России переход к рыночному хозяйству совершился без религиозной
реформы Православия, а на Западе он был сопровождаем взрывом протестантизма, направленным против твердынь католичества. Вообще опасно строить политику на культурологии и метафизической эссеистике.

Возврат к рынку — именно возврат, а не переход —произойдет и в России. Церковь же, естественно, будет обращать внимание на то, чтобы этот возврат не прокатился слишком тяжелым катком по человеческим судьбам. Мы будем поддерживать и, может быть, впоследствии участвовать в создании систем социальной защиты людей. Опыт социализма — пусть не советского, а европейского образца — нам забывать не стоит. Иначе вновь оправдаются слова Чаадаева: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники».

— Заканчивая интервью, позвольте и такой вопрос: в западной прессе было сообщение, что здоровье Патриарха Алексия в последнее время пошатнулось. Действитёльно, Вам приходится много ездить по стране, служить литургии, общаться с людьми. Как выдерживаете такие нагрузки?

— Слава Богу, на здоровье пока не жалуюсь. Дел много и болеть некогда. И правда, за последний год я посетил 15 епархий. Побывал на Украине, в Молдавии, Карелии, Эстонии, различных областях России. Встречался с иерархами, общественностью, верующими, молодежью. Совершил более 220 служб. Особенно запомнились недавние встречи в Сибири. Они были интенсивными и оживленными. Это дало мне огромный заряд
бодрости. Я совершил две зарубежные поездки. Большим духовным утешением была первая паломническая поездка во Святую Землю, поклонение Живоносному Гробу Господню перед праздником Святой Пасхи Христовой. Мой другой официальный визит был в Константинополь. В конце года я предполагаю посетить Александрийскую и Антиохийскую Церкви. Сейчас
десять дней проведу на отдыхе, затем сразу же уеду в Белоруссию, потом — в Кострому, Нижний Новгород, Владимир, Ярославль, Коломну, Эстонию и Валаам. Верующие люди рады видеть своего Патриарха, а я рад
общению с ними.

Такой динамичный образ жизни помогает мне поддерживать служение Божественных литургий и других богослужений. В этом я черпаю для себя и своего служения силы.

Признаюсь, иногда хочется немного отдохнуть, побыть наедине с природой и с самим собой. Раньше во время отпуска я нахаживал по лесам Эстонии до 30 тысяч шагов в день. К сожалению, сейчас дела не позволяют. И все же надеюсь, что выпадет часок-другой и для прогулок, и для чтения духовной и светской литературы...

***
Источник: Журнал Московской патриархии, 1991, №10, с. 5-8