Музей в лицах. Куратор
Куратор — самый главный человек в выставочном процессе и самый несчастный. Потому что если что-то не так, то кто виноват? Правильно, куратор. Не додумал, не дописал, не доходил, не долюбил… Кураторов в каждом музее порождают разные структурные подразделения — им может быть хранитель фонда, сотрудник научного или экспозиционно-выставочного отдела, заместитель директора по науке или любой другой человек, которому скучно и больше совершенно нечем заняться. Что делает куратор? Куратору руководство дает тему (в лучшем случае), а в худшем — просто ставит задачу сделать и придумать что-нибудь этакое… И куратор, человек умственного труда по своему предназначению и тактико-техническим характеристикам, начинает думу думать и книжули читает, ибо для того кураторы в этом мире и существуют, чтобы придумывать всякие разные выставки и проекты. Он сидит, например, за столом на работе или может быть даже лежит дома на диване, кофий пьет и думает. У них, у кураторов, специальный такой в голове мозг, иногда даже научный и обширнейшие в этом мозгу знания. И вот куратор придумал. Родил. И тогда бежит куратор к своим музейным братьям и сестрам и говорит: граждане, у меня родилась гениальная, КАК ОБЫЧНО, идея — давайте сделаем вот такую прекрасную выставку. И говорят ему коллеги: отстань, куратор, надоел ты до смерти, уходи, и без тебя головной боли полно. И маленький грустный куратор уходит. Но надо знать этих людей, кураторов этих. Они уйти то уходят, а потом начинают выгрызать тебе мозг и печень, нахваливая свои идейки и будущую выставку. И так подойдут, и эдак. И зудят еще непрерывно — вот, что бесит больше всего. И конечно, музейный люд пасует. И тогда куратор бежит окрыленный, как пятачок с шариком на день рождения Иа. А куда бежит куратор? А бежит он в библиотэки и архивы. И там он работу научную работает. Скелет своей идеи гениальной уплотняет мяском и мышцами. Небыстрый это, конечно, процесс. Порой уходят месяцы…
Параллельно куратор еще носится по фондам, отбирает вещи, попутно пишет аннотации и текстусики (это ежели куратор не обременен еще каким-нибудь изданием к выставке, об этом лучше вообще не вспоминать, это отдельная песня), вступает в токсичные отношения со всеми членами коллектива (преимущественно с дизайнером), а в случае необходимости пытается добыть еще пару-тройку нужных вещиц в чужих музеях. Ведь задача куратора — внятное, желательно мощнейшее художественное высказывание, которое композиционно строится по законам жанра. А значит, в нем должны присутствовать пролог, экспозиция, основное повествование, кульминация и кода, включая лирические отступления — то есть такое количество экспонатов и факультативных материалов, которые позволят раскрыть заявленную тему более чем полностью. Поэтому и бежит куратор в иные музеи города и даже страны, подвергаясь гонениям. Ибо и там его тоже все пинают, потому что у людей и своих таких кураторов как собак нерезаных и выставочных проектов воз и маленькая тележка. И всем чего-то надо. Не напасешься, знаете ли, на этих кураторов хороших вещей. Но если все складывается хорошо, то в какой-то момент довольный и сытый куратор имеет обильные списки экспонатов, ТЭП (тематико-экспозиционный план выставки), темстуктуру и еще что-нибудь (план захвата планеты с целью установления мирового господства кураторов). Это его законная добыча. Его трофей и предмет его гордости. Все это куратор показывает и утверждает перед советом старейшин, и кто-нибудь самый главный дает ему три зеленых сигнала. И тут наступает момент истины. Куратор с опасным блеском в глазах выкладывает свою добычу перед художником и говорит ему, а давайте, выпьем, Наташа, сухого вина и сообразим, как это мы тут все упромыслим.
И вот они сидят. Неделю сидят. Месяц сидят, полгода сидят и таращатся в монитор. Художнику снятся страшные сны, а куратор изводит и нервирует заведующего выставочным отделом. Потому что заведующий выставочным отделом — он ведь тоже человек и работник учреждения высокой культуры и быта. Ему, чтобы провести конкурсную процедуру (ибо так завещал Заратустра), в результате которой определится подрядчик на будущую выставку, нужно написать техническое задание и посчитать смету. Чтобы он смог все это сделать, ему нужен дизигн выставки. А дизигна нет. Не выходит каменный цветок у куратора с художником. Время идет, и драгоценные миги уходят. И вот уже плановый отдел начинает нервничать и разговаривает строгим и страшным голосом, что мы не успеем провести аукцион и заключить контракт, и вы сами во всем виноваты, да что вы за люди такие, да сколько можно терпеть эти издевательства со стороны выставочного отдела, выставочный отдел — лузеры и саботажники, все люди как люди, взять хотя бы отдел капитального ремонта, а выставочный отдел даже ТЗ написать не может, ну и так далее. Заведующий выставочным отделом погружается в мизантропию и черную меланхолию, начинает пугаться собственной тени и прятаться в полуподвальных и цокольных помещениях.
Потом, например, если кураторов НЕСКОЛЬКО, то они образовывают сплоченную группу (эта коалиция в официальных документах именуется «рабочая группа») и бесконечно фонтанируют идеями. К ним присоединяется художник выставки — и вот это бандообразование начинает агрессивно преследовать заведующего. Им всегда всего мало — света, витрин, рам, толченых скарабеев, красивых подставок, краски, широкоформатной печати, техники, йоркширских пиявок, маринованных паучьих глаз или молока единорога. Заведующий выставочным отделом впадает в кататонию и продолжает раскачиваться до даты открытия выставки. Монтаж он проводит в полной апоплексии, прикладывая компрессы из мертвых жаб и паутины к больной голове и истерзанным нервам.
На самом деле, время монтажа — это веселье. Художник покрывается, как правило, трупными пятнами, куратор — кровавым потом, все кричат, заказывают пиццу и божественный макдак в три часа ночи, рыдают, смеются и перестают узнавать родных и близких. Родные и близкие не возражают. Они привыкли и на время монтажа стараются массово съехать на дачу или в страны африканского континента. Истинный ад для куратора начинается тогда, когда в выставочных залах окончена стройка и вещи внесены в залы, когда всё расставили и разложили, согласно утвержденной концепции, тэпу и дизайн-проекту. Именно тогда у куратора, у которого все так ловко было построено в тематическом, хронологическом или еще каком порядке, рушится жизнь. Ничто ни с чем не живет, куратор в истерии бегает туда-сюда, таскает вещи из зала в зал, застывает в пространстве, заламывает руки и смотрит вдаль, затем присоединяется к кататоническому припадку заведующего выставочным отделом — они начинают раскачиваться вместе, чуть позже с ними солидаризируется художник.
К моменту открытия выставки куратор свиреп, грязен, перепачкан всеми имеющимися материалами, которые использованы в выставочном проекте, а также имеет фрагментарные утраты. В трясущихся руках он сжимает дорогие его сердцу вещи: сделанные, но уже ненужные этикетки (от некоторых вещей все-таки пришлось отказаться, а нужные этикетки еще не приехали из печати ведь до открытия еще целый час), обрывки двустороннего скотча, клочки волос заведующего выставочным отделом, шуруповерт, Дюрандаль и позавчерашнюю куриную ногу, отбитую у художника в честном бою. Удивительно, но многолетняя практика показывает, что как бы ни было все плохо в прологе и в эпилоге, но выставка откроется в назначенный день и час, несмотря ни на что. Это такой музейный мэджик. Поэтому, старшие и древние боги, а также священный Иггдрасиль храните кураторов. Они — наша последняя надежда в этот рагнарёк, именуемый экспозиционно-выставочной деятельностью.
Автор поста осознает, что кураторы бывают разные (желтые, белые и красные) и что аll Curators Matter. Автор руководствуется исключительно собственным жизненным опытом, тридцатилетним стажем работы в музее и не претендует на исчерпывающий анализ. Автор никого не хотел обидеть или забыть.
