Пятая. Лучшая. Родная. (из дневника выпускника гимназии № 5 города Белгорода )
1.
В белгородском сегменте соцсети «ВКонтакте» есть сообщество «Гимназия №5» . Разумеется, подписался, зафрендился там, ибо с превеликим удовольствием всегда и всем говорю, что закончил 5-ю - лучшую в Белгороде школу, тут даже не спорьте. Давненько это было - страшно подумать! - ровно 53 года назад, в бесконечно далёком 1970-м, как нам говорили, историческом году. И не потому, что мы в тот год школу закончили, а потому, что Ленину тогда стукнуло сто лет, и шума было невероятно много.
Медаль выпустили юбилейную, всякие грамоты учредили за победу в соцсоревнованиях. И всюду, помнится, тыкали столетием, аж до оскомины порой.
- Юра! - говорила Татьяна Филипповна, парторг школы и наша учительница по русскому и литературе. - Ты понимаешь, какой нынче год? Ты думаешь двойку исправлять или надеешься, что с рук сойдёт? Так прими к сведению - не надейся, не сойдёт.
Юра напрягся и исправился. Но школа тоже не подкачала – натянули Юре по всем предметам тройки. Чем и были счастливы, ибо успеваемость – это беда для школы, а вовсе не для хронического неумёхи, кто с двойки на тройку перебивается. Кстати, замечательный был парень. Талантливый, способный и друг мой надёжный. Жаль, погиб рано. Убили его алкаши из-за трёх рублей.
А давеча зашёл на страничку своей родной школы и прочитал в справочном разделе:
«Гимназия №5 ведет свою историю с 1965 года. 25 лет учреждение работало как средняя школа № 5 с преподаванием ряда предметов на французском языке. В 1990 году школа преобразована в гимназию». https://vk.com/mbougimnasiya5?w=club217036398
Позвольте! Это с какого потолка списали! Что французский сделали основным, то верно, но мы пришли в 5-ю школу в 1960 году и, стало быть, её история никак не может начаться только в 1965-м. Больше того, мы пришли не в новую школу – она давно уже была в Белгороде. С момента основания и до 1959 года 5-я школа была 7-леткой, как и по всей стране. И даже в 59-м году выпуск был семилетний, а уже с сентября 59-го началась 8-летка. Тогда в СССР приняли закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР». С того года вводилось обязательное 8-летнее образование.
А когда же образована 5-я школа? Полагал, что сразу после войны, но оказалось, еще раньше - средняя школа №5 г. Белгорода была открыта в 1937 году(!).
Так оно и есть! Да уже и по номеру понятно, что 5-я – одна из старейших школ города. Очень надеюсь, что мои однокашники - одношкольники, нынешние ученики, пятёрочники, заинтересуются этой темой и возьмутся за написание истории Альма-матер № 5, как во все времена благодарные выпускники почтительно называли свою школу или иное учебное заведение.
Не удалось выяснить, где размещалась 5-я школа в момент основания. Но сразу после освобождения города от немецких захватчиков школа располагалась в доме купца Мачурина на улице Фрунзе, что теперь называется проспект Славы. Ровно на этом месте сейчас находится ВГТРК «Белгород».
Возможно, в архивах есть получше фото, в сети нашёл два снимка – вид с улицы - это примерно конец 50-х, и школьный двор, снимок датируется 1947 годом.
В те годы в школе было печное отопление, вода и туалет во дворе. Удобств никаких, но радости – выше крыши. Как так можно, спросите? Можно! И больше скажу – мы были счастливы, ибо дом старинный, стены кирпичные, метровые, в школе всегда тепло и уютно, как дома, которого у многих учеников тогда не было. Или было, но что-то приблизительно похожее на дом.
А тут - красота! Да плюс ко всему после второго урока всех выводили в коридор и давали бесплатно молочко с булочкой. Или кисель фруктовый из концентрата с вафелькой, что ещё лучше, хотя мне больше нравилось, когда молоко. У нас некоторые сытые от молока отказывались, можно было выпить два стакана и две булочки зацепить, а это уже значительно лучше поднимало настроение.
2.
На втором этаже были классы, на первом – тоже были классные комнаты, но ещё и маленькая сцена, там стояло чёрное старинное пианино с канделябрами, которые уж давно отломали. Но инструмент был годный, на нём нам играл незабвенный Дмитрий Давыдович, наш учитель пения, по прозвищу «Курский соловей». Он и впрямь, когда сам петь начинал, заливался, как тот соловей. Голос сильный, мощный. Он этим голосом мог класс перекричать и донести до каждого, как надо петь.
Мы его обожали, а потому подшучивали иногда. Открывали перед уроком крышку пианино и засовывали вовнутрь газету. С таким расчётом, чтобы газетный лист перекрывал молоточкам доступ к струнам. Дмитрий Давыдович прибегал, ставил нас по голосам, садился за рояль, как он говорил, открывал инструмент и с размаху бил по клавишам, надеясь сыграть вступление. А оно – шмяк, шмяк! Не все выдерживали, слабаки со смеху, дико хохоча, оседали на пол. Дмитрий Давыдович напротив - невозмутимо поднимал крышку, вынимал газету и, слова не сказав, начинал играть вступление. Он мог играть, дирижировать, делать замечание, если кто не туда тянет, сам пел и делал это всё одновременно. Но главное – он нас любил беззаветно и всего себя нам отдавал. Вот потому школьный хор был лучшим в городе. И не только хор!
По всей художественной самодеятельности 5-я школа пальму первенства в 60-х годах никому в городе не уступала! Были сильные ребята в других школах. Танцоры, музыканты, художественная гимнастика, того не отнять. Но все везде в отдельности. А такого, как в 5-й, чтобы любой народный танец, например, как минимум, на 8 пар станцевать, никто в городе делать не мог. А мы – могли! Или, допустим, одноактный балет «Муха Цокотуха». Никто не делал! А мы – делали! И заметьте, это был настоящий балет, уж поверьте на слово.
О танцевальной истории школы, в чём принимал самое активное участие, подробно рассказал в главе «Русский танец» в книге « Семидесятая осень» . Но там не только о танцах. Много сказано о том времени, той жизни, когда не было ни мобильных телефонов, да и никаких не было, ни телевизоров, уж не говоря про компьютеры, о чём даже в фантастических рассказах ещё не писали. Ничего не было, если честно! Жили бедненько, скромно, как иногда говорят про нищету, но жили так ярко и так интересно, что времени в сутках не хватало на всё. Вот потому в нашем лексиконе не было слов «скука, скучно». Ладно, не буду пересказывать, посмотрите сами, кому интересно, уверяю, скучно не будет. https://vk.com/@9924669-semidesyataya-osen-russkii-tanec
3.
Сейчас хочу вспомнить наших учителей. Беда лишь в том, что не помню фамилий. Да мы их по фамилиям никогда и не знали, но как зовут каждого – это навсегда, ибо всё в памяти и сердце. И тоже просьба к однокашникам – найдите фамилии учителей, мы потом впишем сюда и в хронику школы.
Первая учительница – Галина Васильевна. Она была всем нам второй матерью, а кому-то и первую заменила. Бесконечная доброта и терпение – это Галина Васильевна. В нашем классе многие собрались из тех, кого называли безотцовщина. Это очень сложно - дать ладу пацанам, кого ремень отцовский не коснулся ни разу. Бурные, а то и буйные, самостоятельные и полностью независимые. И это немыслимо, но Галина Васильевна умела всех нас строить! Она чуть не шёпотом говорила – дети, пожалуйста, тише - и все замолкали, и слушали её, затаив дыхание. Мы очень любили Галину Васильевну.
Это она нас осенью 1960 года построила и повела за собой в Дом пионеров, который открылся в конце 1959 года. Мы были, по сути, первыми, кто переступил порог замечательного, незабываемого Дома Искусств и Ремёсел, где из нас сделали танцоров, музыкантов, гимнастов, авиамоделистов. Все, кто потом в Белгороде пел, танцевал, играл на всех инструментах, умел с обручем и ленточкой чудеса творить, строил самые удивительные модели – это всё Дом пионеров.
Галина Васильевна нас привела в танцевальный кружок. Кого-то повели на гимнастику, кого-то в авиамодельный и на туризм, кто-то пошёл «на музыку». Нам выпали танцы, о чём ни разу в жизни не пожалел, ибо танец - это удивительно и замечательно. Первобытный человек ещё говорить не умел, но люди друг с другом общались в танце. Танец – это язык тела, эмоции из самых глубин души, тонкие чувства и ещё то, что словом не передать. Танцевать начал в 60-м году, а закончил - в середине 80-х, и до сих пор только тем запасом сил и живу и двигаюсь ещё довольно сносно.
Посмотрите на снимки. Они сделаны очень давно, в начале 60-х годов пошлого века на первом этаже старой 5-й школы.
4.
В новую школу, что на улице Победы, мы перешли в 1965 году. В старой отучились 4 класса, там простились с первой учительницей, в пятом нас взяла Раиса Никитична, наша первая классная. Она нас учила русскому языку и литературе. Доучила до 7-го класса, а потом умерла от рака. Это первая смерть, что прошла через сердце и отозвалась болью. Мы видели, как люди умирают, но то чужие дяди и тёти. Лежат себе в гробу и все. А тут умер человек, который очень глубоко проник в наши детские сердца. Удивительной была Раиса Никитична! Мы раньше были первачками, вторакашками – в общем дети . Она из нас начала делать взрослых. Оказалось, это совсем не просто! Это значит, за поступки свои надо отвечать, правила выполнять, понимать, где нельзя, а где можно. И к нам Раиса Никитична относилась уже как ко взрослым. Опоздаешь, что случалось, на урок, она не ругает, а обязательно скажет:
- Извини, мы начали без тебя. Ты пройдёшь или сегодня решил прогулять?
Стоишь, бывало, и хоть сквозь землю провались. Потому к Раисе Никитичне никогда не опаздывали.
Помню, мы поругались с девчонками. Они нас обзывали, мы – на них нехорошими словами говорили, в общем, возник крупный скандал .
В классе расселись отдельно – они по правому ряду, мы – где по трое, а то не помещались – по левому, средний ряд свободный. Заходит Раиса Никитична –посмотрела, улыбнулась, ни слова не сказала:
- Доставайте тетради, будем писать диктант. Ах, да, вам же писать неудобно. Разве что на коленке, но будут каракули… Кто хочет, может сесть на средний ряд. Только побыстрее, пожалуйста, у нас много работы.
Мы быстро расселись и начали урок. После звонка Раиса Никитична мальчиков отпустила, а девочек оставила в классе. О чём говорили, не знаю, но больше мы со своими девчонками никогда не ругались.
На похоронах мне класс доверил сказать от всех слово прощания. Это совсем другое! Одно дело у доски отвечать по учебнику, и совсем иное - говорить от себя, чтобы звучало, как от всех. Не помню, что говорил, но плакали наши девчонки и учителя, кто пришёл проводить коллегу на новое, только что открывшееся кладбище в Ячнево.
Труд нам преподавал Елисей Иванович. Так случилось, что он с моим дедом Ваней чуть не в одном лагере на Колыме сидели. Дедушку посадили в 37-м по 58-й статье «за саботаж», и Елисей Иванович сидел по той же статье, но за сотрудничество с оккупантами. Он в годы войны, пока Белгород под немцем находился, служил в городской комендатуре. Но в расстрелах или каких-то карательных акциях не участвовал, крови на нём не было. Потому дали только десять лет, а то бы расстреляли.
Много людей работали на немцев во время оккупации. Газета « Белгородская правда» выходила с тем же названием. Редактора потом сразу расстреляли, да и рядовые сотрудники пострадали сильно.
Дед Ваня освободился в 47-м, Елисей Иванович вернулся в Белгород в 53-м. Тут населения коренного осталось 153 человека. Со всей страны ехали город восстанавливать. Людей не хватало катастрофически нигде, и в школах тоже. Но если учительница литературы могла историю вести, географию, что случалось постоянно, математик вполне справлялся с физикой, астрономией, черчением , то слесарное и столярное дело никто без хоть какой-то подготовки вести не мог. Елисей Иванович был мастером на все руки. Его и взяли - а почему нет? Вину искупил, ни в чём плохом не замаран, а труды вести некому.
Да и то в плюс, что в старой школе он всё сам чинил и нас к тому приучал, что мужик должен уметь всё по дому, а уж хотя бы табуретку сам просто обязан сделать. Представляете? Он считал, что проще в столярном деле нет ничего. И так научил же! С педагогикой у него было напряженно – мог подзатыльника дать, если кто руки не берёг, не туда совал, да и крепкое словцо для убедительности порой вылетало. Но зато научил нас строгать, пилить, работать по дереву и металлу. И главное - научил думать и понимать, что дальше делать, коли взял в руки пилу или рубанок.
Как-то в школе проводили выставку поделок. Каждый принёс какую-то вещь, что сделал якобы сам, но при помощи, конечно, родителей. Мой дедушка «помог» мне сделать резную указку для учителя, а бабушка вышила изумительными цветами подушечку для стирания мела с доски. Елисей Иванович осмотрел выставку, долго глядел на указку, потом спросил меня – кто это сделал? Я сказал, что дедушка мой помогал, Иван Прокофич.
Тем же вечером Елисей Иванович пришёл к нам домой в барак на улицу Ленина.
- Прокофич! – сказал он, когда уж поздоровались, обнялись троекратно, да за стол сели. – Руку мастера за версту видать! Давай, за всё хорошее, но не чокаясь…
И потом, в школе, да и не раз, говорил мне тихонько после урока:
- Скажи дедушке, пусть зайдёт – дощечки хорошие припас, ему пригодятся.
4.
Урок физкультуры тогда назывался физ-ра. Соответственно, учитель физкультуры был физруком. У нас физ-ру вёл Георгий Васильевич. И вёл так что к нему на урок бежали, как на праздник.
Вроде ничего особенного. Бегать, прыгать, залезать куда-нибудь, мяч гонять до упаду - мы только этим во дворе весь день и занимались. Но бегать надо не так, если хочешь всех обогнать, и прыгать надо иначе, чтобы получилось дальше всех. Или на канат залезть – да нечего делать! А ну-ка, говорил Георгий Васильевич, попробуй без ног. На одни руках по канату под потолок уже труднее. И не сразу получилось, силёнок не хватало. Но цель поставлена, упорства не занимать, и довольно скоро стало получаться. Просто висеть – одно дело, подъём переворотом – совсем другое. Георгий Васильевич рассказал, показал, подтолкнул чуток – получилось! Радости предела не было! По тем временам у пацанов считалось шиком – подъём переворотом, силовой выход двумя руками, а уж про «солнышко» и речи нет - это высший пилотаж.
Попросил Георгия Васильевича научить меня «солнце» крутить на турнике. Он даже пальцем погрозил:
- Даже не вздумай пробовать. Вот как отожмёшься от пола 30 раз и присядешь раз пятьдесят, тогда подходи, будем посмотреть.
- Так я уже!
- Покажи! Давай, я считаю.
Сослался на то, что некогда сейчас, идти надо. Георгий Васильевич не возражал:
- Иди! Как будешь готов – заходи в любое время.
Довольно скоро, года через два, отжимался от пола 30 раз и мог присесть 50 раз на одной ноге, держа другую «пистолетиком». Танцы сделали ноги очень сильными. Но «солнышко» крутить так и не научился. Да и не особо хотелось. Зато на льду полтора оборота на фигурных коньках легко делал. Поначалу падал частенько, пока не уловил, как это всё надо исполнить. На полу без коньков двойной тур крутил легко, на коньках - совсем другой подход к прыжку, а спросить негде и не у кого, фигуристов в Белгороде в 60-х не было близко. Купил себе самоучитель и по картинкам осваивал прыжки. Упадёшь бывал, треснешься так, что вставать не хочется. А в голове слышу голос Георгия Васильевича:
- И чего разлёгся? Может, подушечку принести?
И сразу встаешь, а потом ещё и ещё раз пытаешься сделать, что задумал. На это нас когда-то нацеливал наш учитель физкультуры Георгий Васильевич, за что ему низкий поклон до самой земли.
5.
Мы переехали в новую школу летом 1965 года. Пришли – и обалдели! Тогда она была лучшей в городе. Дворец! Наша старая помещалась целиком в актовом зале. Классы просторные, светлые, в рекреации можно в футбол играть, что мы, кстати и делали, используя вместо мяча мочалку, которой мел с доски стирали.
Уж извините, но туалеты внутри, а не снаружи, что, надо сказать, две очень больших разницы. И даже столовая в школе своя, и там продают горячие пончики с повидлом, вкуснее которых ничего потом в жизни не ел. Пончик стоил пятачок, тётя Зина на раздаче была в столовке, чайку и так нальёт – и сидишь, кушаешь это сплошное наслаждение в тесте, и жизнь кажется вполне сносной и даже приятной, несмотря на отдельные мелкие недостатки.
Мы в старой школе сидели в одном классе, учителя приходили к нам. А в новой - ученики сами шли к учителям за знаниями. Все предметы по своим кабинетам – химия, физика, биология, математика.
Физику нам преподавал Матвей Лукьянович. Он не преподавал – он заражал нас физикой. На его уроках всё светилось, сверкало, искрилось . Как сейчас помню:
- Валера, иди к доске, - сказал Матвей Лукьянович и вызвал Валеру, который в физике, мягко говоря, не блистал. - Видишь, тут собрана цепь. Этот проводок я подключаю к минусу, а этот – к плюсу. Теперь смотри внимательно: этот переключатель переводим из положения один в положение два. Как ты думаешь, вот в этом участке цепи есть ток?
- Наверное, нету, сказал Валера, но чувствовалось, что он в том не уверен.
- Если тока нет, тогда можно смело брать провода голыми руками. Бери этот проводок!
Валера взял, его слегка щипнуло, он откинул руку. Из класса тут же полетели комментарии:
- Вольтанутый! Ученье свет, а неучёных током бьёт!
Матвей Лукьянович обратился к классу:
- Ещё вот для чего нужна физика – чтобы вас током ненароком не ударило. А теперь рассмотрим эту цепь и постараемся понять, где ошибся наш Валерий.
И мы сидели, открывши рот, и слушали учителя, который нас погружал в мир физики.
Больше всех в этот мир был погружённый Павел, который потом сам стал учителем физики и всю жизнь им отработал в школе и техникуме.
Однажды Паша принёс на физику какую-то трубку, обмотанную проволокой. В трубку он вставил какой-то штырь, потом воткнул вилку в розетку. Из трубки вылетел этот штырь и воткнулся в доску. В этот момент в класс вошёл Матвей Лукьянович. Быстро оценил обстановку, обратился к Павлу:
- Это у нас что?
- Простейший соленоид.
- Сколько витков сделал на единицу длины?
- Здесь 50, но надо бы больше.
- Не надо, а то стену пробьёт. Хорошо! Мы этого ещё не проходили, эта тема будет потом. Но сейчас предположим, что стержень вылетает из соленоида с начальной скоростью V. Вопрос: под каким углом надо выстрелить, чтобы дальность была максимальной.
-А какова масса стержня? – спросил Саня, который крепко разбирался в математике и физике.
- Иди сюда, - сказал Матвей Лукьянович. – Будем разбираться.
Тут уж я не стерпел:
- При заданной скорости и заданной массе дальность от массы не зависит.
- И ты иди сюда, - позвал меня Матвей Лукьянович.
Мы втроём встали у доски и весь урок искали оптимальный угол. В ту пору я занимался в вечерней матшколе в пединституте и знал решение этой задачи. Там простые формулы. Мы шагами измеряли длину класса от шкафов у стены до доски, из того нашли начальную скорость, учитывая, что оптимальный угол нам уже известен.
Класс изнывал от счастья – можно было спать, встать и уйти, кто-то играл в морской бой, кто-то достал резинку, примотал к пальцам, разжевал из бумаги скобочку и лупил «по врагам». А в это время шёл урок физики!
Мы были так увлечены задачей, что ничего не видели. Исписали формулами всю доску, о чём-то спорили, не обращая внимания ни на что. Матвей Лукьянович сидел за столом, посматривал на класс, на нас, и чувствовалось, что именно в эти минуты он испытывал настоящее удовлетворение от того, что удалось сделать. Он-таки заразил нас физикой! Пусть не весь класс, это просто невозможно, но нас – точно. Павлик стал учителем физики, Сашка окончил Технолог и крепко разбирался в разных механизмах. Автор этих строк закончил механико-математический факультет Харьковского университета и наряду с другими предметами из чистой математики очень любил математическую физику, где именно про то, как надо пульнуть, чтобы точно попасть, куда надо.
6.
Литературу у нас вела Татьяна Филипповна. Она была завучем, мы её боялись, как огня. Строга без меры! Пререкаться даже не думай, хуже будет. Сказано иди, так иди и не оборачивайся. Фронтовичка, воевала в танковом полку. Шум в классе смолкал мгновенно, когда она входила, ибо было видно, что испугать её ничем невозможно и сопротивляться бесполезно.
Татьяна Филипповна меня начисто отвадила от дурного дела – сочинительства. На первых порах, признаться, были позывы. Стишки какие-то писал, дневник вёл, что-то записывал для себя, «в стол». И кто знает, как бы оно дальше сложилось, но однажды нам задали сочинение про войну. Что-то про подвиги, про героев, а главное – смог ли бы ты сам подвиг совершить, если придётся?
Сочинение писал всю ночь, исписал целую тетрадь, не хватило бумаги. Вырвал из другой тетради половину листов, дописал там. Всё собрал в кучу, принёс на другой день. Татьяна Филипповна увидала этот «ужас» и невольно воскликнула – ты что, с ума сошёл? Для чего так много? Забрала у меня пухлую тетрадку и в расстроенных чувствах ушла. Что не удивительно - это же всё ей читать надо!
Через пару дней приносит сочинения, мы разобрали свои. У меня в конце бумажной кипы стоит приговор– 2/2 ! За первую двойку вопросов не было - листки испещрены красными пометками, где ошибки. Было дело – пропускал в спешке буквы, рука за мыслью не поспевала. И вроде перечитывал потом, но когда свой текст читаешь, ошибок не видишь. Ладно, тут не поспоришь. А вторая двойка за что? Татьяна Филипповна сказал как-то равнодушно, безучастно – много лишнего, а тему не раскрыл.
Честно говоря, был в шоке! Как это понимать ? Полторы тетрадки исписал, всё вроде бы написал, что надо, а тему не раскрыл?
В математике - совсем другое дело! Если задачу решил правильно, то можно это доказать, и никто не возразит – ни учитель, ни директор школы, да хоть сам министр образования! А в литературе – ты видишь, какая беда – в принципе, любой читатель может губы скривить и сказать, что тема не раскрыта. И ничего не сделаешь, ибо читатель, как и покупатель, всегда прав, даже когда не прав ни разу.
С того дня, как бабка отшептала! Никаких стихов, никаких потуг сочинительских. И слава Богу! Погрузился целиком в математику - поступил в универ, защитил на мехмате диплом на отлично, и если кто-то думает, что это просто, то уверяю вас, далеко не так.
Только потом, в начале 80-х меня вдруг будто тюкнуло чем-то по голове, снова начал писать. Издал одну книгу, другую, да уже и поприще сменил - ушёл из той профессии, чем занимался после универа, теперь литератором стал, журналистом, в газете работал редактором.
Пошёл однажды в гости к Татьяне Филипповне. Она старенькая была, но узнала сразу. Поцеловал ей руку и подарил книги. Всплакнула. Так думаю, что не от горя. Наверное, учителю литературы приятно, когда ученик ему дарит свои книги.
7.
После смерти нашей первой классной Раисы Никитичны нас под крыло взяла Анна Петровна. Мы знали её, она у нас вела математику.
Предмет знала безукоризненно. Но мы её полюбили не сразу. Наверное, потому, что не могли забыть Раису Никитичну, а тем паче предать, заменив в сердцах её образ чем-то иным.
Анна Петровна на любовь не нарывалась, события не торопила. Давала предмет, ориентируясь на середнячков, а то и ниже того. Что, наверное, правильно. Те, кто схватывает сразу, и так схватят всё, что надобно, а половина класса будет при этом блудить в трёх соснах.
Видя, как тяжко, бывало, на уроках сидеть и ждать, когда самые сообразительные ухватят суть темы, Анна Петровна придумала, считаю, гениальную штуку. В начале урока она писала на доске условие задачи, но не из учебника, а из сборника повышенной трудности. На решение давала пять минут. Кто уложится в норматив и сдаст листочек – того отпускала с урока.
Самостоятельная работа - это было круто! Решить задачу за пять минут и официально уйти с математики - дорогого, знаете ли, стоит. Один раз я чего-то замешкался, краем глаза вижу, что Сашка уже поднимается и готов понести свой листок. Срываюсь с места, мчусь с последней парты к столу, спотыкаюсь, падаю и уже в полёте кладу свой листок Анне Петровне на стол. Она потом с улыбкой долго вспоминала мой «высший пилотаж». Задачу решил правильно, Сашка - тоже. В виде исключения нас в тот раз отпустили с математики обоих.
Чаще всего мне удавалось первым решить, а потому один шёл в буфет кушать любимые пончики. Иногда в столовую заглядывал директор школы Павел Никитович. Он знал, что я не прогульщик, перерыв законный. Подходил, здоровался за руку. Один раз глянул, а у меня на столе сборник задач повышенной трудности. Они мне нравились, любил решать такие задачи. Павел Никитович посмотрел, чем занимаюсь, кивнул и пошёл по своим делам. Потом, как мне передали, спустя много лет, рассказывал в кругу учителей – представляете, его отпустили с математики, а он сидит в столовой и занимается математикой.
А потом Анна Петровна вообще разрешила мне на её урок не ходить. Сказала, что вряд ли что-то новое узнаю, а потому могу это время использовать с большей пользой. Пожалуй, в нашей школе это был единственный случай за всю историю. А бывало, что она мне доверяла провести урок по некоторым темам - пределы рассказывал изумлённой публике, про производную. Тогда это в школе проходили факультативно.
У меня не было никакого другого варианта – после школы поехал и сдал документы на мехмат Харьковского университета.
В январе 1971 года мы все собрались в школе на встречу с выпускниками. Не знаю, как сейчас, но тогда это было популярно. Приехал, пришёл и первым делом Анне Петровне при всех поклонился в пояс. Она научила учиться, работать самостоятельно. Если в целом брать, то математику нельзя выучить, как стих. Тот, кто знает некоторое количество формул, вовсе не математик. Математик - этот тот, кто знает, какую и где формулу надо применить, а если таковой ещё нет, математик сам придумает всё, что надо для решения этой задачи.
Анна Петровна всплакнула, не сдерживалась. В тот год из всего города я один поступили на мехмат. Белгородцы учились на старших курсах, но на моём курсе земляков не было.
Павел Никитович поприветствовал птенцов, что выпорхнули из гнезда, сказал, что многие порадовали тем, что высоко держат марку 5-й школы. Потом мне предоставил слово от нашего выпуска. Вышел и сказал просто:
- У каждого корабля свой курс и свои цели. Но если у корабля нет родного причала, он обречён. Пятая, любимая, родная школа - это наш причал. Где бы мы ни плавали, в каких бы житейских морях ни бороздили бурные волны, мы хотя бы мысленно обязательно вернёмся сюда, к истокам, к началу, чтобы отдохнуть, набраться новых сил и отправиться в новое путешествие.
Поблагодарил всех учителей и отдельно Анну Петровну, которая объяснила, что в математике надо думать, а не пользоваться табличными формулами. Поклонился Павлу Никитовичу за то, что нас много, а он один, но его как-то всегда хватало на всех нас. Павлу Никитовичу вроде соринка в глаз попала, он смахнул украдкой и ещё раз руку пожал.
С той поры прошло невероятно много времени, более полувека. Теперь другая страна, а время такое, что в ту пору никто и в страшном сне не мог предположить, что мы будем Харьков бомбить, а Харьков будет обстреливать ракетами нас.
Все мои учителя уже умерли, царствие им небесное. Они бы этого не пережили. Получается, что они нас научили друг друга ненавидеть? Нет! Тысячу раз нет! Наши учителя, прошедшие страшную войну, нас учили добру и миру. А по нам стреляют те, кого учили не наши учителя, а потому они там все злые.
Молю Бога, чтобы все невзгоды миновали мою родную, лучшую, пятую школу. Всем однокашникам, дорогим «пятёрочникам» желаю добра и благополучия. Всё будет хорошо, примите это утверждение без доказательств. Или как-нибудь соберёмся чайку попить, тогда и докажу.
Владимир Бабин,
10-12 января 2024 года
г. Белгород
РОГАТКА, СКОБОЧНОЕ РУЖЬЁ, ПУГАЧ И САМОПАЛ
В мои совсем юные годы, а это выпало на конец 50-х и начало 60-х прошлого века, уважающий себя пацан не мог появиться во дворе
без рогатки. А что ты будешь делать, когда по банкам начнут пулять на меткость? Или на Везёлку идём - на ту сторону, на луг заливной, где гнёзд много и живности всякой - чем будешь на еду охотиться? Для чего ты там, если оружия нет?
Во дворе своём мы голубей не били. В крайнем сарае злой дядька Петька голубятню держал. Сам их жрал за милу душу - и так жарил, и в суп кидал, сказывали соседи, а нас люто ненавидел и кричал матом, если у него пропадёт сизарь какой. Да мало ли куда делся! Многие тогда голубями подкармливались, может где и хлопнули сизого. Но точно не мы. Где живёшь, не гадь, а где гадишь – не живи. Так дед мой говорил, а уж он-то в жизни понимал поболе любого.
Простейшая рогатка - два пальца, указательный и средний, и резинка между ними. Запулить по шарику скобочкой – легко, взрывается эффективно! Если промокашку или клочок газетки чуть пожевать и скобку сделать, можно и на уроке поиграть в охотников за черепами.
Была у нас такая забава. Точно не для слабонервных! На перемене решали, кто играет. Правила простые - стреляешь в любого, кто в игре, если попал - тебе очко. Но есть нюанс - это всё на уроке! Нельзя открыто - целишься, пуляешь, как на сафари - надо момент подгадать, чтобы училка к доске отвернулась, чтобы не видела поле боя.
А у нас учителя были - почти все фронтовики, бойцы беспримерные, только что с войны пришли. Они в курсе, что такое бой, как врага выслеживать, как в атаку идти. Они нас любили беззаветно, потому и ругали, и подзатыльника иной раз получишь, когда уж совсем сильно достанет кто.
Одно время в школе была эпидемия рогаточная. Все играли в войнушку. Но там так: например, Татьяна Филипповна была завучем, у неё строго - если руки на парте неправильно лежат и головой крутишь по сторонам, могут быть неприятности. А Григорий Пантелеевич мог себе позволить не заметить шалость. Правда, не всегда, и смотря кто и что вытворит.
Ещё у нас была игра рисковая под названием "Памятник". Надо на уроке стать ногами на парту и простоять 30 секунд, как памятник Ленину, то есть, чтобы ещё и руку вперёд. Со стороны смотрелось прикольно, класс от смеха сползал на пол.
Но Григорий Пантелеевич, было дело, не оценил тогда шутку юмора. Подошёл ко мне, схватил в охапку, поднёс к двери, открыл её ногой и вышвырнул «памятник» из класса в коридор. Через всю рекреацию до окна летел! Класс чуть с ума не сошёл! Так он здоровый был, разведчик. Немцев, мы знали, в бараний рог скручивал, когда ходили во вражеский тыл за языком.
Для войнушки рогатка большая не годилась. Всё-таки камешком можно крепко влепить. А резиночная, что на пальцах – это так, ерунда. Уж не помню, кто первый придумал, но как-то один пацан принёс «на войну» скобочное ружьё. Ребята, это сила! Ты понимаешь, там же натяг другой и целиться можно – настоящее ружьё, хорошая вещь!
Мы все бегом себе поделали скобочные ружья. Но тут проблема возникла – резинка другая нужна. Обычно мы брали, что в трусах, но это считалось так, как осетрина второй свежести. Она рвалась, мощи не давала, короче, не то! А тут появилась другая резинка – чешская, кругла, мощная. Если скрутить три и дать натяг – скобкой пробивали картонку в коробке запросто.
Два вида было курков с зажимом – простая прищепка и настоящий курок, который умельцы делали из гвоздя сотки или толстой металлической проволоки. И тогда конечно, вид другой и ружьё уже уж как положено.
А то, как обычно, бежишь за «немцем», кричишь – пиф-паф, падай, ты убит! А он не падает! И огрызается на бегу – не убит, мол ты не попал, промахнулся. Короче, давно у всех мысль в эту сторону развивалась – что-то с этим надо делать.
Мы на стройках играли «в войну», их тогда по городу много было. А то на «заброшке» - в Смоленском соборе, например, или когда баню на Фрунзе ломали, где сейчас кулинария на проспекте Славы, там сильные были руины с подвалами и закутками всякими.
Делали мы и арбалеты. Но скажу так, что применения им в быту не находилось. В войну со стрелой играть не пускали, опасное дело. А куда с ней ещё?
Был у меня арбалет. Так я его пристроил для рыбалки. Слушай, нормально получилось! Резинку поставил шведскую, тройную, стрелка тоненькая с гвоздиком на конце. Подплывешь тихонько в камыши, замер. А рыбы прямо поверху плавают, а то и встанут, замрут, будто греются на солнышке. Плотвичка, краснопёрки – бил довольно крупных и не раз. Там проблема в том была, что если промажешь, надо другую стрелку доставать, а их не так много в запасе.
И про пугач расскажу. Видите на фото – гвоздь-двухсотка, согнутый с одного края , трубка медная с приплющенным концом и резинка. В трубку надо настрогать со спичек серы. Сколько? Да с полкоробка уходило на один заряд. В чём смысл такого пугача? Ни в чём, он только шум производил. Никакого иного предназначения не было, а потому не скажу, что пугачи у пацанов за серьёзное оружие принимались.
Вот самопалы – другое дело! Это, считай, уже настоящий пистолет. Туда не спички – порох заряжали, а то селитру какую-то. Из гвоздя пульку мастерили, с боку поджигали – бабах! Бывало в руках разрывался, если лишнего пороха натолкал, пацанов самопалы калечили. Но у нас самопалы тоже как-то не прижились. Может, потому мы до пенсии и дотянули. А так бы вряд ли…
7 июня 2024 г.