О правильной поклейке ярлычков
Данная статья посвящена вопросам определения и классификации всевозможных левых учений, течений, направлений и идей, более-менее заметно проявлявших и проявляющих себя в политической практике преимущественно XX-XXI веков, а также вопросам определения некоторых необходимых сопутствующих понятий. Говоря проще – статья представляет собой разнузданное клеймение «-измами» всякого левачества и развешивание ярлыков на всяких леваков, каковое клеймение и развешивание так не нравится всевозможным «свободным от штампов мыслителям».
Зачем нам нужно уметь клеить стандартные ярлычки на встречающиеся нам политические явления – в данном случае, явления более-менее современного левого политического спектра?
В политике, как и в любой другой жизненной сфере, явление всегда требуется для начала как-то назвать – и тогда впоследствии мы сможем опознавать его вновь и вновь, узнавать его внутреннее содержание, как бы ни меняло оно свою внешнюю форму (а в эпоху постмодернизма «форма» – например, официальное название партии – практически никогда содержанию не соответствует). Далее, только выстроив – пусть хоть схематично – историю левых учений (а её не выстроить, не умея определять эти учения и классифицировать их), можно избежать хождения по старым граблям в нашей настоящей и будущей практике, раз и навсегда отсечь старые ошибки и понять, в каком направлении нам следует развиваться дальше.
Многим нашим левакам, сверх того, было бы весьма полезно осмыслить, а сами-то они, собственно, кто, за какие идеи они выступают, помимо поддержки всего хорошего (в их представлении «хорошего») и отрицания всего плохого (в их представлении «плохого»).
Так что давайте систематизируем левые теории в некотором первом приближении, поместим их все на координатную сетку хотя бы ориентировочно.
Для этого сначала нужно определиться с терминами «правый» и «левый» несколько детальнее, чем у нас обычно делают. За нечто близкое к правому эталону следует взять сферический капитализм в вакууме: ведь право-левая политологическая дихотомия – порождение буржуазного мира доимпериалистической эпохи, концептуально она отражает шкалу «больше социальной революции – меньше социальной революции» на конкретный исторический момент начала Великой французской революции и в конкретной обстановке места её действия. Отсюда следует, что пусть в старых эксплуататорских формациях действительно существуют вещи более правые, чем черты обычного капитализма, но практически мерить эти старые формации «левизной» и «правизной» – нечто вроде попытки измерить температуру манометром (немножко температуры и в показаниях манометра неуловимо присутствует, но вообще-то он предназначен совсем не для этого).
Теперь выявим сущностные черты нашего сферического капитализма:
- основа богатства – капитал (здесь следует уточнить, что понятие «богатство» вовсе не сводится к «у кого-то много денег» – это мера практического неравенства людей в эксплуататорском обществе, мера способности элиты заставлять пополанов действовать в её пользу);
- основа экономического устройства – частная собственность на средства производства;
- основная цель функционирования общества и государства – обеспечение чьей-то частной прибыли (можно вспомнить и классический оборот об «общественном характере производства и частном характере присвоения», но тогда можно упустить из виду, что цели извлечения прибыли подчинена и вся надстройка капиталистического общества);
- анархия общественного производства, известная как «свободный рынок» (при этом не нужно забывать, что внутри монополий и в рамках картельных сговоров производство упорядочено – но упорядочивание происходит опять же ради получения хозяевами прибыли, а не ради достижения общественной пользы); из неё вытекает номинально свободная конкуренция производителей, а фактически – доминирование на рынке права сильного с известными ограничениями (иногда большими, иногда меньшими, но так или иначе не слишком значительными);
- стремление распространить внутренние экономические порядки вовне – отсюда военная экспансия, а в империалистическую эпоху – колониализм и неоколониализм, эксплуатация опоздавших к капитализму обществ вовремя успевшими к капитализму обществами;
- номинальное равенство прав граждан в рамках сферической буржуазной демократии, а фактически – тот же социал-дарвинизм и то же доминирование права сильного, что и на «свободном рынке» (с теми же ограничениями); понятно, почему так происходит – базис формирует надстройку, встраивая в неё свои черты.
Примем всё это за фундаментальные черты правачества. Ещё раз уточню, что некий абсолютный правый идеал, например, не принимает даже и номинального равенства граждан (отсылая к позднему феодализму, с которым боролся ранний капитализм, тоже совершая этим социальную революцию); но для рассматриваемого сейчас вопроса подобные уточнения малосущественны, будем отталкиваться от описанного мной образца. Левизна, следовательно, означает отрицание этих черт: тотальная левизна отрицает их все и полностью, маленькая и скромная отрицает по крайней мере одну и частично.
Для современных левых учений можно перечислить следующие крупные источники идейного вдохновения:
I. Социал-демократия. Неодобрительно относится к чрезмерному неравенству, но и только; капитализм в целом она считает нужным сохранять, а революционный путь развития отрицает. Степень неравенства граждан она стремится снижать посредством принятия отдельных законов на сей счёт, ведения парламентской и профсоюзной борьбы, постоянного проявления гражданской активности (от выступлений в СМИ до забастовок).
Конечной цели у этих действий, в сущности нет, есть процесс – предоставлять бедным больше социальных благ и платить им зарплату побольше, законодательно защищать отдельные права угнетённых, накладывать на богатых больше налогов и законодательных ограничений, заставлять государство брать на себя несколько больше социальных функций. Поскольку же при буржуазной демократии режимы регулярно меняются, и приходящие к власти более правые ребята так же регулярно откатывают всё обратно, процессом этим можно заниматься бесконечно. Экономические и политические права и свободы сферической буржуазной демократии социал-демократ очень любит, но по-разному реагирует на их нарушение. Когда оные права и свободы в своих интересах попирают правые, соцдем считает, что это, конечно, не очень хорошо, но в принципе нормально, — это же правые, им положено. Когда же это делают другие левые в интересах действительной смены формации или хотя бы улучшения положения основной массы населения, соцдем взрывается негодованием – мол, левые не должны вести себя, как правые. На самом же деле он вовсе не переживает за оскорблённые моральные принципы левого сообщества, а просто всеми силами защищает свой любимый капитализм, как делал бы на его месте и всякий правак.
II. Государственный капитализм. Неодобрительно относится к анархии производства и общественной жизни, а равно к чрезмерному неравенству, но следующего шага не делает и всё равно поддерживает частную собственность на средства производства. Иногда притворяется даже, что он вовсе и не капитализм, а новая сущность, третий путь, прекрасный плод конвергенции и тому подобное – но, разумеется, капитализмом он от этого быть не перестаёт. Даёт государству возможность играть якобы надклассовую роль, делает его важнейшим субъектом на национальном рынке, предоставляет ему широкие организаторские функции в экономике и зачастую в других сферах общественной жизни. Посредством всего этого государственный капитализм не просто снижает неравенство граждан и развивает общество, но сглаживает межклассовые противоречия, по меньшей мере внешне. На правах и свободах буржуазной демократии не зацикливается, а по мере своей эволюции в среднем склонен их сворачивать.
III. Народничество. Неодобрительно относится к крупному капиталу, крупной частной собственности (особенно на землю и природные ресурсы), часто неодобрительно относится и к капитализму в целом и поддерживает революционную борьбу (регулярно – в форме террора или партизанщины). При этом, однако, полагает, что мелкая собственность – это очень хорошо, ибо это основа для процветания общества в целом и каждого человека в отдельности, что прекрасный новый мир должен строить избавленный от угнетателей Простой Народ (чаще всего крестьянство и чаще всего – на традиционной общинной основе) и что народ этот хорош и умён настолько, что ему только дай свободу, и он немедленно сам устроит рай на земле. Поэтому народничество с пренебрежением относится к большим организованным структурам и проектам (в известной степени – и к самому государству тоже), не одобряет централизацию, тяготеет к мелкобуржуазности, очень любит кооперативы, восхваляет самоорганизацию и самоуправление и с упоением предаётся бюрократоборчеству. Ещё народничество часто склонно к национализму, но в этом случае оно начинает проявлять к «большим» вопросам куда больший интерес, особенно если действует в достаточно крупной стране. Отношение к правам и свободам буржуазной демократии весьма различно; да и вообще, изо всего левого куста народничество принимает наиболее разнообразные формы. Тем не менее, из-за недооценки (а то и игнорирования) материального и/или организационного факторов и тяги к мелкобуржуазности оно в любой своей форме не в состоянии перейти к полноценному социализму и тоже так и остаётся в капиталистических рамках, несмотря на свои декларации.
IV. Меньшевизм. Это довольно хитрая и неуловимая штука. В общем случае её можно охарактеризовать как воплощённый оппортунизм, но в разных условиях – разные «удобные случаи», “opportunities”, поэтому на практике он может проявляться в левой среде очень по-разному. За условную точку отсчёта можно взять исторических меньшевиков: первоначально они, как и большевики, хотят революционного свержения капитализма и построения социализма (но в более умеренной форме и постепенными темпами), а потом, будучи не в состоянии держать курс и ища ближайших тактических и личных выгод, докатываются до прямой поддержки самых реакционных капиталистических и антикоммунистических кругов. Впрочем, это лишь пример. Настоящий меньшевик может возникнуть и в другой левой области и эволюционировать тоже по-всякому. Сохраняется лишь мотив поиска сиюминутных выгод и удобств, особенно личных, и склонность к недисциплинированности, неустойчивости и расхлябанности. Налицо также стихийная тяга к правам и свободам буржуазной демократии (ибо меньшевик индивидуалистичен) и вообще к старым, проверенным временем формам организации жизни, то есть – снова к капитализму (ведь принятие старых форм – это путь наименьшего сопротивления, а как раз наименьшего сопротивления меньшевик и ищет).
V. Большевизм. Отрицательно относится к капитализму, придерживается классовой теории общества, считает необходимым революционное свержение власти капитала, революционным классом признаёт пролетариат (у этого класса нет шансов устойчиво улучшить своё положение при капитализме – выйти из состояния угнетения он может, лишь захватив средства производства и построив бесклассовое общество), в качестве революционного субъекта рассматривает марксистскую партию – авангард пролетариата и вообще сознательной части общества. Также считает необходимым централизованное и организованное строительство и развитие нового общества (сначала социализма, а затем и коммунизма), главнейшим экономическим признаком социализма считает ликвидацию значимой частной собственности на средства производства, коммунизма – отмену денег и осуществление производства сознательными людьми по общественной потребности. Целью деятельности нового общества считает принесение общественной пользы, а через это – и личной пользы каждому гражданину.
К правам и свободам буржуазной демократии большевизм относится скептически: экономические права он в основном отрицает, а политические рассматривает в существенно ином контексте, требуя достижения фактического, а не номинального равенства граждан (но не их одинаковости – не надо путать). Коренное отличие от народничества, дающее большевизму принципиально иные возможности – полагает, что новое общество возможно строить не потому, что кто-то хороший (этого обычно катастрофически недостаточно), а потому, что к новому обществу ведут различные объективные материальные факторы. В целом большевизм – единственный из перечисленных источников левых идей, который позволяет преодолеть капитализм и перейти от него к неэксплуататорским формациям. Вместе с тем теория большевизма и сегодня имеет массу белых пятен, в ней хватает тёмных мест и прямых ошибок, она покоится на недостаточной, а частично совершенно негодной философской базе; но всё это мы сейчас обсуждать не будем, идейное ядро большевизма, полностью соответствующее истине – вот оно.
Рискну сказать, что всякое левое явление так или иначе относится к одной из этих пяти групп либо возникает на их стыке, как их гибрид, как смесь каких-то их отдельных положений. В следующей части этой статьи я в обзорном порядке пройдусь по конкретным учениям, но сначала нужно сказать ещё пару слов по терминологии. «Левыми» следует считать все вышеперечисленные идеи, поскольку они отрицают те или иные сущностные черты образцового капитализма либо капитализм в целом. «Марксистскими» следует считать течения, сохраняющие или сущность марксизма (это большевизм), или хотя бы какие-то ключевые его элементы, вроде учения о классах и необходимости смены капитализма на социализм/коммунизм (такое частичное присутствие марксизма иногда можно встретить и в других группах). Наконец, «коммунистическими» учениями являются лишь те, что напрямую развивают марксизм, не пересматривая и не отбрасывая фундаментальных его положений (это только большевизм). То есть «большевик = коммунист» и наоборот, и никак иначе.
Ещё нужно учитывать, что древним корнем всех пяти групп является утопический социализм, в том или ином виде сопровождавший человечество на протяжении всей его истории. Людям (не всем, конечно, но многим) не нравились эксплуататорские общества, люди хотели справедливости, счастья и процветания, люди воображали, как бы это можно было устроить.
Длинной эволюции утопического социализма, приведшей в числе прочего к возникновению в XIX веке – наряду с марксизмом – довольно пышного куста конкурирующих с марксизмом учений, где уже угадываются контуры вышеперечисленных групп, я здесь касаться тоже не буду, но всегда надо помнить, что ничего с потолка не взялось, что у всякой мысли и идеи есть своя история и свои истоки, материальные в том числе. Наиболее прямыми наследниками утопического социализма являются народнические учения. Вероятно, именно поэтому средний человек, не озаботившийся своим общественно-политическим и экономическим просветлением, а просто жаждущий некой обобщённой справедливости для себя и окружающих, склонен поддерживать в первую очередь именно их.
***
Итак, левые явления XX и XXI веков:
I.1. Официальная социал-демократия. Ответвлений в ней много, поэтому скажу в общем: если вас призывают к парламентской и профсоюзной борьбе, обещают благодаря этому добиться умеренного прогресса в рамках законности, а ещё просят вас делать то же самое в частном порядке в родном дворе и любимом подъезде, то это оно. Для образного представления о сути учения есть слова отца-основателя современной социал-демократии Эдуарда Бернштейна: «движение – всё, конечная цель [социализм] – ничто». Кстати, ругательство «ревизионизм» – это в общем случае о бернштейнианской социал-демократии: вы побыли марксистом, решили, что революция – это как-то злобно, радикально и антигуманно, а социализм – нереалистично, утопично и по-сектантски, пересмотрели («ревизовали») сущность марксистского учения, и теперь считаете нужным просто улучшать материальное положение рабочего или красить лавочки во дворе, а от классовой борьбы и революционных преобразований общегосударственных масштабов шарахаетесь как от чумы.
По деталям. Если дело происходит в современной Европе, то вы не отличите «левоцентристскую» социал-демократическую партию от «правоцентристской» консервативной; эти социал-демократы вам даже не пообещают пару копеечек на бедность подбросить, а залезть к вам в карман могут ещё и поглубже консерваторов. Если дело происходит в современной Латинской Америке, искомую пару копеек и немножко прочих социальных благ вам всё-таки дадут, но этим дело и ограничится. Латиноамериканский «розовый прилив» XXI века, включая боливарианство – это классическая социал-демократия с небольшой народнической и микроскопической госкаповской примесью. Если дело происходит в современной России, то вы будете долго думать, кто же пусть хоть краешком, но похож на социал-демократов – КПРФ или «Справедливая Россия». А когда вы устанете от этой парочки, вам услужливо преподнесут взамен «Движение за новый социализм». Если дело происходит в обобщённой послевоенной западноевропейской стране, вы как угнетённый трудящийся под мудрым руководством социал-демократов будете заниматься профсоюзной борьбой и выбивать гривенник себе и рубль – профсоюзному начальству, а может быть, даже сходите на какую-нибудь демонстрацию против ядерной войны; на дворе ведь эпоха относительного процветания, и буржуазное государство не возражает подбросить оный рубль вам и социал-демократу, а на перспективы ядерной войны и само смотрит с опаской. Если же дело происходит в Европе последних десятилетий XIX и первых десятилетий XX века, то социал-демократический тред-юнион внушительно напомнит вам, угнетённому рабочему, чтобы вы в политику не лезли и думали только о чуточку более справедливом разделе благ с хозяином предприятия; а если вы крутой большевик и хотите сделать народный фронт с социал-демократами во имя борьбы с буржуями и особенно фашистами, то социал-демократы быстро продадут вас на заклание буржуям и особенно фашистам за копеечку или же совершенно бесплатно, во имя сохранения вековечных устоев буржуазного общества.
Здесь же, для лучшего понимания термина, следует упомянуть такое понятие, как еврокоммунизм, который в реальности, конечно, никакой не коммунизм, а всего лишь платформа вчерашних западноевропейских компартий, перешедших в семидесятые годы и позднее на типичные социал-демократические позиции с дополнительным антисоветским и антиленинским акцентом. Кстати, горбачёвская часть КПСС проходит по этому же ведомству – и если вам нужно напомнить какому-нибудь соцдему, кто он таков есть, не забывайте не только об убийстве Либкнехта и Люксембург и других известных социал-демократических подвигах, но и о том, что Горбачёв – это тоже социал-демократ самой чистой воды.
I.2. Новые левые. Эта группа учений считает себя частью марксизма, но фактически специализируется на выступлениях в защиту прав (заметьте, я не говорю просто «защите прав») всевозможных меньшинств, вплоть до белых медведей, и политической эксплуатации всевозможной постмодернистской чепухи, вроде поганящих земную атмосферу метаном коров. Именно это направление в нашей аудитории чаще всего и понимают под «еврокоммунизмом», но, строго говоря, это неверно, а потому будем всё же клеить ярлычки правильно, а не как мы стихийно привыкли.
В узком смысле понятие «новых левых» относится к движениям и группировкам шестидесятых годов, поднявшим на знамя для начала антипотребительство, хиппи и геев. Борьбу с «тоталитаризмом», коллективизмом и индустриальным обществом (обществом модерна) ещё раньше начала практиковать философская франкфуртская школа. Наиболее шумным и красочным воплощением деятельности сторонников подобных движений стала парижская весна (майские выступления в Париже 1968 года). За прошедшие с тех пор полвека идейный комплекс из «прав меньшинств», «антитоталитарности» и «яркого индивидуализма» стал устойчивой основой европейской и американской (кто сказал “SJW”?) левой практики и единственное, что он с тех пор основательно утратил – это некогда чёткую антивоенную направленность. Весь замешанный на шестидесятнических идеях современный конгломерат антикоммунистов под портретом Маркса, адептов карнавальной политики зелёной, радужной и прочих расцветок, бесчисленных философов-бредогенераторов следовало бы обозначать каким-то новым единым и выразительным термином, но его, увы, нет, поэтому пока что будем обходиться сереньким наименованием «новые левые».
Для ясности ещё раз подчеркну, что новые левые – именно специфическая ветвь социал-демократии, и ничто иное: на основы капитализма они не покушаются, хотят лишь облегчить положение в обществе отдельных групп населения (в лучшем случае), а «борьба» их по-социал-демократически вечна. Разница с официальной социал-демократией у них декоративная, внутриродовая: целью борьбы обычных соцдемов формально является улучшение положения угнетённого большинства (трудящихся), целью борьбы новых левых (опять же формально) – улучшение положения угнетённых меньшинств. А экологические партии следует рассматривать как нечто пограничное – с одной стороны, номинально улучшение экологии – в интересах большинства, с другой, экологическая проблематика истолковывается ими настолько превратно, в таком постмодернистском духе, что зелёная программа де-факто вступает в противоречие с интересами большинства уже на уровне деклараций («не ешьте мяса, не летайте самолётами, сворачивайте промышленность и энергетику»).
Добавлю, что своим анархо-леворадикальным крылом новые левые смыкаются с леворадикальными же народническими и меньшевистскими течениями. Оппортунизм, как известно, бывает не только правым, но и левым – а последний весьма горазд побить витрины и даже свалить какой-нибудь памятник, давая выход внутренним страстям индивида. Где заканчивается группа «Война» и начинается лимоновская НБП – примерно там и проходит граница между индивидуалистическими новолевыми и более общественно ориентированными народниками и меньшевиками.
I.3. Левый либерализм, он же политический либерализм. К этому направлению можно отнести время от времени появляющиеся на буржуазном политическом поле партии и движения, которые делают акцент на защите буржуазных политических прав, горячо отстаивая свободу слова, собраний, всякой электоральности, соблюдение всевозможных юридических процедур и даже свободу творчества. Отдельно можно отметить, что левый либерал разделяет привычку либерала правого (экономического) делить все политические режимы мира всех времён на «демократии» и «диктатуры» и отчаянно ненавидеть последние. Грубо говоря, кто всякий раз возникает перед массами с лозунгами «За честные выборы!» и «Долой тирана!» и не славен более ничем, тот и есть обобщённый леволиберал.
Тут надо понимать, что, во-первых, направление это больше историческое. Во времена Великой французской революции комплекс идей политического и экономического равенства был самым прогрессивным и актуальным. Сегодня номинальным равенством никого не удивишь, положение угнетённых, несмотря на формальное обретение ими равенства, осталось нетерпимым, а господствующие классы играют с этим «равенством» как пожелают, даже когда режим находится в фазе буржуазной демократии, а не диктатуры. Следовательно, сегодня на долю левого либерала осталась лишь защита формальной демократической процедуры, каковая процедура мало кого уже вдохновляет сама по себе. Кроме того, левый либерал может существовать лишь на том отрезке времени, когда режим уже начал пренебрегать демократическими нормами, но ещё не превратился в открытую диктатуру: ведь когда существует чистая буржуазная демократия, леволибералу нечем заняться, он неактуален, а буржуазная диктатура быстро заткнёт рот в том числе и этому своему оппоненту. Иногда политический либерализм переживает в такое переходное время недолгую вспышку популярности, как в России первой половины десятых годов (скажем, я и сам тогда уделял чрезмерное внимание этим вопросам, хотя объективно они того не стоили).
Ну и во-вторых, хоть это и не обязательно, в экономическом отношении леволиберал может быть и самым отмороженным праваком: званием «лево»либерала его наградят только за то, что экономические вопросы для него стоят на втором плане по сравнению с фетишем буржуазных свобод, и об экономике он публично рассуждает не так охотно. На отечественном политическом поле очень характерна в этом смысле партия «Яблоко» – от своих родных братьев из «Выбора России» или впоследствии «Союза правых сил» она отличалась только тем, что предпочитала постоянно акцентироваться на политических вопросах. В США же репутацию «леволибералов» и вовсе имеет Демократическая партия, говорящая об экономике (в самом буржуазном духе) так же охотно, как и обо всём остальном. Ну, какая страна, такие и «левые»…
Подведём первый промежуточный итог. Чем плохи течения социал-демократической группы? Они – безоговорочные сторонники капитализма; находясь в коалиции с другими левыми, они всегда готовы их предать; точно так же они готовы предать и своих наивных избирателей, зачастую не выполняя даже самые скромные предвыборные обещания; их борьба в современном мире формальна; они мутят информационное пространство и портят настоящим коммунистам репутацию. Леволиберал, кроме того, в странах империалистического ядра давно превратился в фантом, которого скорее не существует; некую преемственность с историческими либералами он сегодня может сохранять лишь в таких глухих уголках третьего мира, где даже формальные политические свободы – всё ещё нечто новое и непривычное.
Кое-какая польза от социал-демократов, впрочем, тоже пока ещё бывает, особенно от латиноамериканских соцдемов – положение части угнетённых на какое-то время и в самом деле улучшается, немного расшатывается существующий миропорядок и прочность отдельных буржуазных правительств. Но в общем в условиях капитализма XXI века социал-демократия постепенно становится архаикой, особенно в развитых странах. Даже если рассматривать социал-демократию только как обманку для политически неграмотных масс, сегодня мало кто всерьёз польстится на то, что некогда было сыром в мышеловке, а ныне является унылым и мерзким комком плесени. Если европейские избиратели и продолжают иногда его выбирать, то только от общей электоральной безысходности.
II.4. Правый государственный капитализм. Тут необходимо сразу же жирно подчеркнуть, что он хоть и правый, но всё-таки левее обычного капитализма, и наоборот, что он хоть и левее, но лишь слегка – и уж конечно, капитализмом от этого быть не перестаёт. Заключается как минимум в усилении государственного контроля над экономикой и национализации важнейших отраслей. Применяется крупной буржуазией, когда надо либо спастись от тяжёлого кризиса, либо резко модернизировать общество, либо подготовиться к войне. Самым банальным примером тут будет кейнсианство, но, пожалуй, самым характерным – пятилетние планы в Южной Корее эпохи военных диктатур. Правый госкап сопровождается усиленной эксплуатацией населения и легко переходит в прямой фашизм. Тем не менее, материальная база благодаря частичному устранению анархии производства развивается активнее, чем при либеральном капитализме, а это значит, что кое-что трудящиеся всё-таки выигрывают, а любой госкап по сравнению с либеральным капитализмом более прогрессивен. Но явление это, разумеется, долго не живёт – дело заканчивается либо войной, к которой готовились, либо решением крупной буржуазии приватизировать наконец прибыли и национализировать убытки.
II.5. Социал-демократический государственный капитализм. Применяется наиболее правильными из социал-демократов – теми, которые догадываются, что положение трудящихся качественно не улучшить, если не изъять часть экономики из распоряжения частного капитала и не реализовывать серьёзных государственных программ развития общества. Поскольку в данном случае эксплуатация населения не усиливается, а снижается (ограничивается рабочий день, повышается заработок, улучшается трудовое законодательство), а государство берёт на себя значительную часть социальных функций, этот вид госкапитализма для трудящихся наиболее выгоден, а кое-кто из них всерьёз начинает путать его с социализмом (смешное название «шведский социализм» говорит само за себя). Но возникает он, очевидно, только как попытка противостоять странам реального социализма – буржуазия тем самым создаёт якобы альтернативу последнему и тормозит внутренние революционные тенденции. Другой вариант – госкап образуется вследствие временного замораживания контрреволюционного процесса на остатках более прогрессивного общества (лукашенковская Белоруссия). Как и правый госкап, долго опять-таки не живёт – зачем крупным капиталистам, которые остаются хозяевами государства, продолжительное время терпеть такой ущерб своим интересам? Если, как это произошло в реальности, лагерь настоящего социализма рушится, значит, задабривать своё население больше не требуется, а если нет, то в такой альтернативной реальности мы бы, вероятнее всего, всё равно увидели во вчерашних швециях наступление неолиберального фашизма и мобилизацию населения на последний бой с красной угрозой.
II.6. Красный государственный капитализм. Под этим названием я подразумеваю прежде всего нэп в узком смысле слова – то есть не какую-то долговременную самостоятельную сущность, а краткий период перехода от капитализма к социализму, осуществляемого большевистской партией в рамках диктатуры пролетариата. В широком же смысле слова красным госкапом можно называть также различные смеси государственного капитализма с меньшевизмом и народничеством, но о таких течениях лучше говорить в соответствующих разделах.
II.7. Оптимистический технократизм. По нынешним временам явление практически исчезло, но упомянуть его не помешает. Заключается в следовании постулату, что в принципе уровень и качество жизни граждан следует повышать, но решается эта задача путём развития науки и внедрения плодов научно-технического прогресса в общество. Всякие же мерзкие «-измы» не нужны, от них только революции, разрушения и прочие безобразия происходят. Исторически подъём популярности такой идеи мы наблюдали два раза – в европейскую Belle Epoque (1871-1914) и в послевоенный период в странах государственного капитализма до начала семидесятых годов. Во втором случае это был один из способов протолкнуть идеи конвергенции справа и отмыть добела весьма чёрного на тот момент в глазах европейской общественности кобеля капитализма, счистив с него даже название. Известная польза людям от такого подхода вполне имеет место быть (развитие рационального мышления, некоторое повышение уровня жизни), но она, как и прочие социал-демократические и государственно-капиталистические выгоды, невелика и краткосрочна. Объективно же эта идея за последние столетия чрезвычайно наглядно доказала свою порочность: научный прогресс сам по себе не только не решил никаких общественных проблем, но даже создал новые – например, чудовищно увеличил опасность войн для мирного населения.
Почему стоит хотя бы помнить о наличии такого явления? Ведь сегодня оно отсутствует, люди в основном боятся будущего и как минимум настороженно относятся к науке, а торжество неолиберализма вообще грозит поставить на научном прогрессе крест. Ну, во-первых, в будущем не исключено возвращение оптимистического технократизма: в рамках подготовки к новой мировой войне или после возникновения нового соцлагеря капстранам логично было бы вновь включить госкап и достать со склада подходящие к случаю старые идеи (буржуазная пропаганда делает это регулярно). Во-вторых, на определённые мысли наводит нарастающий в России интерес к научно-популярной тематике, которую продвигают в основном весьма и весьма правые по своим убеждениям деятели. Конечно, развивать науку и тем более внедрять результаты её развития в общество на благо масс в неолиберальных условиях невозможно, для этого потребна по крайней мере государственно-капиталистическая модель, но этот факт не помешает правакам-научпоперам какое-то время морочить головы своей растущей аудитории. Вполне возможно, в определённых условиях вся эта тема может получить и политическое значение.
По итогам рассмотрения вариантов государственного капитализма констатируем, что и этот тип общественно-экономического устройства неустойчив. Государство есть инструмент осуществления диктатуры господствующего класса, поэтому по мере развития госкапа либо вскоре оказывается не нужен сам капитализм вместе с капиталистами и рынком (если процессом руководят или, допустим такое чудо, по ходу процесса берут верх антикапиталистические силы), либо, что бывает неизмеримо чаще, для хозяев государства (капиталистов) ненужными оказываются «лишние» траты на население, а утечка прибыли мимо их карманов становится совершенно нестерпима.
III.8. Классическое народничество. Выше я описал народничество как общее явление; многое из сказанного можно повторить и применительно к отечественным народническим организациям. Как с середины XIX века развивалась их идеология? Сначала, в полной мере восприняв дух утопического социализма, народники делают себе идеал из простого народа (в данном случае основной его массы – крестьянства) и постулируют, что он поведёт нас в светлое будущее мимо капитализма на базе общинного землевладения и самоуправления, союза бесчисленного множества мелких общин, всеобщей дружбы и благорастворения воздухов – достаточно только освободить его от угнетателей (сначала помещиков-крепостников, затем царизма в целом). Потом оказывается, что без крепостного права крестьянские массы великолепно проникаются духом капитализма, а отнюдь не общинного социализма, пропагандистов они не слушают, а то и сдают тому же царизму, а над любителями искать в народе высшую духовность попросту смеются. Отсюда народники делают вывод, что раз народ не хочет сам разобраться с плохими угнетателями, значит, надо самим убить всех плохих, и тогда народ станет хорошим и всё-таки организует всё перечисленное. На этом месте на сцену выходит революционный индивидуальный террор, проводимый сперва народовольцами, затем эсерами. В идейной базе учения ничего не меняется – децентрализованный духовный общинный кооперированный крестьянин есть наше светлое посткапиталистическое будущее.
А когда исторические волны всё-таки выносят эсеров на вершину власти, происходит внезапный поворот, и вчерашние заклятые враги капитализма и друзья народа банально продолжают политику прежних буржуазных правительств – крестьянин крестьянином, самоуправление самоуправлением, но ведь прибыль сама себя не сделает, война сама собой не выиграется, да и управлять-то должен не сирый крестьянин напрямую, а пусть он культурно, по-буржуазному выберет Учредительное собрание из своих любимых революционных вождей. Когда же власть действительно переходит к народу и начинаются реальные социалистические преобразования, эсеры тут же встают на путь контрреволюции – потому что лично их обделили властью, потому что мелкая буржуазия, сколько она там о плохих капиталистах ни трепись, в конечном счёте всё равно выступает за капитализм, потому что преобразования, заходящие дальше земельного кооператива и мелкой общинности, вступают в полное противоречие с их взглядами. И тут уж эсеры не останавливаются ни перед союзом с крупным капиталом, ни перед дружбой с бездуховными заграничными буржуями, ни перед террором в отношении своих же номинальных товарищей-революционеров по левому антикапиталистическому лагерю, ни перед причинением зла в промышленных масштабах своему любимому народу – ни перед чем.
Отмечу ещё то обстоятельство, что история народничества в России на самом деле вовсе не закончилась с победой большевиков. Кулацкая деятельность, подвиги бандеровцев и лесных братьев, идейное течение деревенщичества в интеллигентских кругах – это всё так или иначе наследование и продолжение линии «народного» «социализма». Мужик – образец духовности, справный деревенский хозяин – наш идеал, а если мы левее, то идеалом будет союз справных деревенских хозяев, которым никто не указ; главное же историческое зло – это «погубившие русскую деревню большевики». Секрет механизма подобных идеологий заключается в том, что мелкий буржуа в конце концов всё равно поддержит капитализм, но такой, где ему лично дадут развернуться в большого буржуя. Если вы поймёте это, вас не будет удивлять, что народник всегда борется против большевика куда охотнее, чем против капиталиста – ведь большевик обобществляет собственность, ликвидирует рынок и не оставляет в обществе места ни для какого буржуя, крупный он там или мелкий, неважно. Хуже того, большевик рано или поздно вытеснит даже последнее прибежище собственнического духа – кооператив.
Вывод прост. В крестьянской стране народник первоначально прогрессивен и полезен, так как он революционизирует крестьян, а ещё может взорвать какого-нибудь упыря-аристократа (пустячок, а приятно). Но затем, даже если народник победит и дорвётся до власти, он всё равно лишь перестроит капитализм на более модернистский лад. И про свою любимую игрушку самоуправляемых общин он тоже с высокой вероятностью позабудет – хорошо ещё, если просто проведёт приличную аграрную реформу.
Чтобы вы ещё лучше понимали, о чём идёт речь. В странах третьего мира народническим движениям регулярно удавалось создавать крестьянские армии, которые вели партизанские войны против своих правительств, добиваясь аграрной реформы. Взгляды на мир у них были те же – дайте нам землю, мы прекрасные люди, мы будем вместе её обрабатывать, когда убьём всех плохих, особенно помещиков. Результат обычно бывал очень скромным: либо эти армии в конце концов проигрывали, либо, если побеждали, то происходило указанное мной в предыдущем абзаце (Мексиканская революция – великолепный тому пример), либо они десятилетиями сидели и сидят в труднодоступных горах и джунглях и в лучшем случае действительно организуют на подконтрольной территории земельные кооперативы, посредством которых временно улучшают жизнь местных крестьян.
В порядке экзотического примера – если современной крестьянской армии скучно просто сидеть в джунглях, она может освоить постмодернистские метода пиара, и тогда в качестве бонуса ею будут очарованы «левые интеллектуалы» всего мира. Доказано армией сапатистов, что прячется в глухом углу полуразваленной Мексики уже тридцать лет, но при этом настолько знаменита в новолевых кругах, будто она как минимум совершила вторую мексиканскую революцию.
Стоит оно того? Может, лучше обратиться к несколько другим идеям?
III.9. Рабочее народничество, оно же рабочизм. Это та же фигня, вид сбоку. Разница с классическим народничеством заключается в том, что, во-первых, классовая теория принимается безоговорочно, а во-вторых, прогрессивным классом считается пролетариат (а чаще один его слой – фабрично-заводские рабочие). В остальном всё то же самое: рабочизм точно так же привносится в рабочую среду интеллигенцией, самая сущность взглядов – «дайте рабочим самим распоряжаться на предприятиях, рабочее самоуправление – наш путь в светлое посткапиталистическое будущее, рабочие – лучшие люди города».
Отечественная линейка рабочего народничества на самом деле тоже очень длинная, но, если специально об этом вопросе не задуматься, совершенно неочевидная. Для начала у нас есть группа внутрипартийных оппозиций эпохи первых лет революции. Левые коммунисты любили децентрализацию и беззаботно собирались воевать с кайзеровской Германией голым задом. Военная оппозиция возражала против строительства регулярной армии и предпочитала партизанщину. Децисты хотели фракционности и стихийщины во всяком управлении, включая хозяйственное. Рабочая оппозиция жаждала профсоюзного управления хозяйством и опять же самоуправления на предприятиях. То есть мы наблюдаем те же самые темы – автономизация трудовых коллективов (занимающих место земельных общин классического народничества), децентрализация управления, стихийное решение сложнейших организационных задач, склонность к партизанской войне и, кстати, террору (меня вот совсем не удивляет, что остатки тех оппозиций к тридцатым годам обратились к эсеровским методам).
Во время обсуждения черновика данной статьи мне подсказали, что рабочистская идеология в предельном своём выражении существовала в двадцатых годах в Германии и некоторых других европейских странах под именем «рэтекоммунизма», рассматривавшего как буржуазность, бюрократизм и вообще нетерпимые порождения старого мира любые политические структуры, кроме горизонтальных объединений рабочих коллективов и формируемых ими советов. Анафеме предавались даже профсоюзы. Естественно, эта идеология отличалась крайним антибольшевизмом, естественно, что её представители, подобно нашим рабочистским деятелям, впоследствии смыкались с троцкизмом, который после середины двадцатых мимикрировал как раз под подобные идеи.
В эпоху оттепели мы увидели похожие черты в деятельности Хрущёва, но это более сложное явление, и о хрущёвщине я скажу несколько позже. Тема «рабочий – соль земли» проходила красной нитью через всю советскую пропаганду от начала и до конца советской власти – и, пожалуй, пропаганда с этим основательно пережала. На перестроечных митингах рабочисты проявили себя даже более явно, чем деревенщики: если о погибели русской деревни от большевистских лап причитала в основном интеллигенция, то песенки о том, как рабочему мяса недокладывают, мы в исполнении доподлинных рабочих и услыхали – роль, сыгранная в перестройку шахтёрами, давно стала притчей во языцех. Это, кстати, происходило не только в СССР – смотрим, например, на польских судостроителей. В конце перестройки на предприятиях массово вводилось самоуправление вплоть до выборности директоров, а в начале девяностых членам трудовых коллективов раздавали акции приватизирующихся предприятий. Рабочизм был просто кристально чистым, поэтому при случае я всегда спрашиваю его адептов – как они, довольны ли результатами применения своих идей на практике?
Из современной российской реальности рабочизм тоже никуда не девался. Когда Коммари (известный левый ЖЖ-блогер) рассказывает нам, что он всегда за Плохо Одетых Людей, что бы те ни делали – это оно; точнее, это преломление рабочизма в голове отдельно взятого человека. А когда всем известный профессор Попов заводит целую партию (Рабочую Партию России), в которой устраивает натуральный культ фабрично-заводского пролетария, дискриминирует членов партии иного социального положения и вкладывает фанатам в головы безумные идейки типа «услуга – не товар!» – это уже формирование какой-никакой, но организованной политической силы всё на той же идейной базе.
Может ли рабочее народничество играть положительную роль? Думаю, по той же схеме, что и народничество классическое – пока на дворе капитализм, рабочист хотя бы революционизирует рабочих; ну а потом он неизбежно займётся чёрт знает чем. Другое дело, что это явление, видимо, гораздо более узкое – я не уверен, водится ли сегодня такой зверь за рубежами нашей бывшей Родины в заметных количествах. С ходу можно назвать Мондрагонскую корпорацию – союз рабочих кооперативов в Басконии; может быть, где-то ещё есть что-то подобное.
Подведём черту под очень схожими 8-м и 9-м пунктами. Классические народники и рабочисты – это течения до революции не слишком полезные, а после неё – весьма и весьма вредные. Рядовой адепт движения не видит дальше своего крестьянского/рабочего носа и земельного/промышленного кооператива. Но кооператив – хозяйственная форма, непригодная даже для того, чтобы быть основой достаточно крупного капиталистического хозяйства и общества. Поэтому народническая концепция на практике даже не просто неустойчива, но нереализуема: буржуазные хозяйствующие субъекты постоянно стремятся к конкуренции, а в ходе и по результатам конкуренции – к укрупнению, коллективное хозяйство по той же причине стремительно превращается в частновладельческое, а глобальность капиталистического хозяйства быстро приводит к выстраиванию иерархических производственных цепочек. Социализму же кооператив как идеал попросту сущностно противоречит, потому что социализм подразумевает единое ведение народного хозяйства в общих интересах, а не конкуренцию и шкурничество частника, будь те частники индивидами или группами индивидов. Ну а предводитель народнического/рабочистского движения, если он не идеалист, добивается власти, совершенно не собирается преодолевать капитализм по-настоящему и в самом лучшем случае просто немного улучшит буржуазные порядки после своей победы. Абстрактно говоря, за те же деньги простому человеку выгоднее даже социал-демократ – он-то обещает мелкие улучшения без всяких революций, войн и потрясений.
III.10. Антиимпериалистическое народничество. К этой группе относятся разнообразные национально-освободительные движения, принципиально отличающиеся от простых народников тем, что они, стремясь изгнать из своей страны капитал государств первого мира, изначально вынуждены мыслить в общенациональных масштабах и изрядно антикапиталистическом направлении. Это устраняет общинно-кооперативную узость взглядов и вообще значительную часть народнических пороков, обещает более серьёзные общественные преобразования после победы. Тем не менее, самая суть остаётся: есть хороший Наш Народ, который угнетают вон те заморские козлы, и если мы козлов прогоним, то всё сразу станет чрезвычайно хорошо. Что именно мы будем строить после победы над козлами, остаётся несколько на периферии внимания, а потому, как только дело доходит до строительства, строится чаще всего тот же самый капитализм. Пока существовал соцлагерь, активно влиявший на мир, этот капитализм мог быть изрядно левым (смотрим на всякие африканские и азиатские «народные демократии» послевоенной эпохи), но сегодня обычно и того нет, да и национально-освободительных движений в прежнем виде в общем-то тоже нет.
Тем не менее, этот путь иногда давал любопытные плоды, поскольку общенациональный масштаб деятельности и существование соцлагеря принуждали революционеров двигаться от народничества к госкапу и марксизму. В качестве самого «народнического» результата можно назвать ливийскую джамахирию; её финал недвусмысленно и веско говорит нам, чем заканчиваются опыты с коммунами, стихийщиной, кооперативами и прочей подобной народнической мурой, если вас не прикрывает извне стальной щит реального социализма. В качестве самого левого результата без перехода в социализм возьмём, наверное, баасистскую Сирию, но тут мы уже упираемся в проблему неспособности позднего СССР по-настоящему большевизировать союзников, потому что он и сам большевистским уже не был. В поисках же самого «госкаповского» результата следовало бы отправиться в таком экзотическом направлении, как левый фашизм; об этом я сейчас скажу поподробнее.
Националистический мотив в национально-освободительном движении присутствует по определению. Ещё в нём часто участвует крупная национальная буржуазия (ну, в те времена, когда в третьем мире ещё существовала национальная буржуазия). Такое сочетание запросто даёт на выходе даже не просто модернизационный правый госкап, но именно фашизм (с пропагандой национального единства вместо классовой борьбы, с террором против граждан, вождизмом, милитаризмом, национальным, религиозным, политическим подавлением). Этот фашизм, тем не менее, до определённого момента (пока крупная буржуазия идентифицирует себя в первую очередь не как буржуазию, а как государственных лидеров, или пока модернизация не исчерпала свой потенциал) на самом деле отвечает интересам подавляющего большинства населения, что делает подобный режим самым левым из всех теоретически возможных фашизмов. Самый очевидный и яркий пример – это, конечно, баасистский Ирак; ещё к этому же ряду в какой-то мере можно отнести насеровский Египет и раннюю перонистскую Аргентину.
Если же ведущую роль в коричневеющем национально-освободительном движении перехватит у национальной буржуазии радикальная левацкая интеллигенция, то мы можем получить и антимодернизационный левый фашизм, внедряющий не госкап, а классическое народничество, притом очень свирепыми методами. Как вы понимаете, такими удивительными свершениями запечатлели себя в истории красные кхмеры.
Ну и, наконец, национально-освободительное движение может перейти от народничества к большевизму, и это сразу даст ему +100 к прогрессивности и успешности. Кубинская революция добилась своих выдающихся результатов лишь потому, что вовремя обратилась к большевистским идеям – марксизму, роли партии, централизации, организованному социалистическому строительству в общегосударственных и даже межгосударственных масштабах (экспорт революции, международная медицинская помощь, координация сотрудничества левых стран Латинской Америки). Здесь таится вершина потенциала народника: это не обязательно какой-нибудь омерзительный Савинков или там Панчо Вилья, это не обязательно осёл-рабочист, это не обязательно неудачливый наполеон Саддам Хусейн. При благоприятных на то условиях народник может вырасти и в товарища Фиделя, но для этого он должен перестать быть народником.
Под этим заголовком нужно ещё упомянуть городских партизан (ведь в первую очередь это тоже форма национально-освободительного движения), но тут всё несколько неоднозначно. В реальности RAF (западногерманская «Фракция Красной Армии») и аналогичные менее знаменитые организации так и не вышли за пределы причудливой смеси из антиимпериалистического народничества, маоизма, новолевых идей, а перспектив у их деятельности не было никаких; но вообще говоря, в других условиях (при большевистском Советском Союзе) они могли проникнуться более правильными идеями и действовать в интересах распространения большевизма, мостя дорожку к приходу армий ОВД. Здесь у нас та же история, что и с союзными СССР недосоциалистическими странами – будь другим сам Союз, они бы не были НЕДОсоциалистическими…
В итоге с антиимпериалистическим народничеством наблюдается та же история, что и с госкапом – несмотря на свой в принципе прогрессивный и в какой-то мере перспективный характер, само по себе оно неустойчиво, перед ним стоит выбор, идти ли в большевизм, отвергнув буржуазные стремления (и тогда вместо народнических экспериментов будет строиться настоящий социализм), или идти в свой «социализм» с кооперативами и мелкой буржуазией (и тогда однажды заявится в гости буржуазия крупная и перестроит всё на привычный лад большой дубиной – очень возможно, при поддержке местной мелкой буржуазии, которая при народниках лишена и жаждет шанса вырасти в крупную), или вовсе никуда от капитализма не уходить (и тогда основной результат борьбы будет заключаться в передаче власти от одной компании капиталистов к другой). Кроме того, в современном мире, где колониализм сменился неоколониализмом, а капитал стал ещё более глобальным, на антиимпериалистический вопрос вообще следует смотреть под несколько иным углом, но это уже другая большая тема, обсуждать которую здесь не место.
III.11. Анархизм. Тут много слов тратить не надо. Анархист, веря в «добрый народ», выступает за разрушение всякой вертикальной организации – а стало быть, за возвращение в первобытнообщинный строй. Анархо-капиталист при этом почти что понимает, что после этого в обществе воцарится тотальная власть социал-дарвинизма, и его ошибка заключается лишь в том, что ведь в реальности этот социал-дарвинизм вовсе не будет прикрыт внешне благообразными порядками развитого буржуазного рынка, а явит свой звериный оскал в самой первобытной форме. Анархо-коммунист же настолько глуп, что не ожидает даже и воцарения социал-дарвинизма — и бормочет что-то о добровольном взаимном ограничении свободы и добровольной взаимопомощи как неизбежных принципах жизни каждого члена общества в отсутствие угнетающей его власти. Слова ему оправданием не служат – де-факто всякий анархизм есть не крайне левое, а крайне правое течение, и неважно, понимает это анархист или нет. (Справедливости ради, здесь мы уже выходим за пределы области, где шкала «левый – правый» работает адекватно, но в известном приближении можно сказать, что уничтожение общественной организации означает полную свободу действий индивида в меру его сил, а это и является тайным идеалом капитализма, то есть воплощением правачества). Никакого положительного зерна в анархизме нет, и не ищите даже; политически это абсолютное зло, с которым у коммуниста нет и не может быть никаких точек соприкосновения.
На практике анархический идеал, впрочем, нереализуем. В любом Сомали ситуация очень быстро переходит от первоначальной анархии к самой банальной иерархии: неограниченное право сильного тут же ограничивается правом другого сильного, и вот иерархия снова с нами. Но даже если мы возьмём неких фантастических абсолютно добросовестных и сознательных людей, принципиально и категорически отвергающих насилие, то ведь одно только горизонтальное взаимодействие между отдельными членами общества предельно нерационально – поэтому в обществе сложатся устойчивые связи, гласные и негласные правила, которым ввиду удобства будут подчиняться все (и мы опять получим власть вместо безвластия), а на кого-то очень быстро переложат большую часть организаторских функций в силу его способностей и склада характера (и власть окажется ещё и персонифицирована). В этой связи забавно отметить статус Махно в махновском анархистском движении и культ батьки у нынешних анархистов – да-да, мы видим, как в анархистской среде нету власти и не нужны вожди…
IV.12. Классический меньшевизм. В принципе, я уже описал его выше, но рассмотрим наш классический отечественный пример более подробно. Меньшевик изначально декларирует верность марксизму и делу революции, но как доходит до практики, сразу выбирает путь наименьшего сопротивления и наибольшего личного удобства и выгоды: отказывается строить революционную партию на принципах дисциплины и централизма; взрывается бурей возмущения и заводит закулисные игры, когда проигрывает в демократических голосованиях; в первой русской революции стремится идти в охвостье крупной буржуазии, выдвигает в качестве революционной умеренную буржуазную программу и скисает после первых же поражений революции; в послереволюционный период уже не хочет никакой нелегальной деятельности, а то царизм по попке больно надаёт; после начала империалистической войны горой встаёт за родное национальное правительство; после прихода к власти продолжает старую политику капиталистов; а после настоящей социалистической революции пытается её уничтожить в союзе с буржуазией. То есть люди начинают как марксисты, продолжают как народники и соцдемы, а заканчивают как махровая правашня. Заметим, что этот путь типичен: его проходят и организации, и тем более многие индивидуумы; другое дело, что на завершающей стадии именовать себя марксистами и хотя бы номинально обращаться к левым идеям они чаще всего перестают, а значит, перестают быть даже и меньшевиками.
Можно рассматривать меньшевизм не только как длинный оппортунистический путь, но и как всякое сиюминутное оппортунистическое уклонение от большевистской линии, влекущее или могущее повлечь большие негативные последствия. Характерным примером такого ситуативного меньшевизма будет поведение Зиновьева и Каменева перед Октябрьской революцией – они не только сопротивлялись решению партии осуществить её, но и открыто рассказали в прессе о принятии партией такого решения. Аналогичным образом можно посмотреть и на поведение членов ГКЧП: они декларируют своё намерение противостоять контрреволюции (я упрощаю), но тут же решают, что ой, да ну его на фиг, слишком тяжело и опасно, лучше найдём способ поскорее сдаться с наименьшим для себя ущербом. Это, конечно, пример особенно глупого ситуативного меньшевизма, но ему вообще весьма свойственна недалёкость. Вот можно взглянуть, например, на некоего владельца кота Степана, раз за разом ставящего на грядущий успех то Берни Сандерса, то «Справедливой России», а при случае – пытающегося активно влиться в ряды предполагаемых только им будущих победителей…
Как видим, и это направление не просто неустойчиво, но как бы есть воплощённая неустойчивость по самой своей глубинной сути: это кривая, но надёжная дорожка от какой-то там революции и строительства нового мира всё в тот же привычный и уютный капитализм.
IV.13. Троцкизм. В чеканной формуле «троцкизм есть меньшевизм, прикрытый революционной фразой» вся сущность троцкизма выражена до дна, хотя непосвящённому человеку кажется, что определение это вроде бы ни о чём. Но у троцкизма действительно нет никакого постоянного идейного содержания, кроме культа Троцкого и взятых из последних 15 лет его деятельности фанатичного бюрократоборчества, ненависти к Сталину и к Советскому Союзу. Именно поэтому существует миллион разновидностей современных троцкизмов, именно поэтому «троцкизм» – часто одно из самых бессодержательных обзывательств в левой тусовке, именно поэтому сам Троцкий постоянно говорил одно, потом делал другое, а после этого писал что-то совершенно третье. Для примера – сегодня он хочет организовать трудовые армии, завтра бьётся в падучей из-за «чрезмерных» темпов индустриализации и призывает распустить колхозы; сегодня он горячий борец за коммунистические идеи, завтра обещает устроить мятеж в Москве, как только Гитлер нападёт на Советский Союз; сегодня он меньшевик и кроет Ленина последними словами, завтра корчит из себя лучшего большевика, послезавтра собирается разоблачать преступления большевизма перед комитетом по антиамериканской деятельности. Но зато всё всегда выражено в очень эффектной, крикливой и революционной форме. Главное – поза, секс-манера, и ты будешь пророком, героем, примером… (с).
В общем, множим классический меньшевизм на революционную позу – получаем троцкизм. Он будет таким же неуловимым по идейному содержанию (за исключением свойственного ему последовательного антибольшевизма) и ещё более подлым и предательским при этом. В привычный и уютный капитализм он тоже приводит с не меньшей гарантией. Для народа от деятельности обычных меньшевиков и троцкистов обычно сплошной вред, потому что они на постоянной основе готовы предавать революцию и дело строительства нового общества. Небольшую пользу от них можно увидеть иногда в предреволюционный период, пока меньшевики и троцкисты раскачивают ситуацию и участвуют в каких-то мелких полезных делах наряду с прочими леваками, не считая нужным в данный момент их предавать. Но и в этом случае связываться с троцкистами – всё равно что играть в русскую рулетку ради возможного счастья выиграть три рубля.
А теперь давайте посмотрим на более устойчивые варианты меньшевизма.
IV.14. Бухаринство. Это вариант меньшевизма, сохраняющий достаточную устойчивость, чтобы, например, длительное время существовать внутри большевистской партии. Глобально он всё равно, конечно, неустойчив и шарахается туда-сюда в поисках самой тёплой и уютной линии поведения (если мы посмотрим на карьеру и творчество самого Бухарина, то там этого дела в изобилии), но, пока его удерживают некие внешние и внутренние скрепы, в открытый антибольшевизм он всё же не склонен сваливаться. Основная отличительная черта бухаринства – привнесение в большевистскую экономическую политику всяких рыночных элементов, разрешение капиталу в неких рамках существовать в социалистической экономике, покровительство мелкой собственности и частной инициативе, в общем, вся суть в одном лозунге – «Обогащайтесь!» (повторно напоминаю об истинном смысле слова «богатство»). У бухаринства есть разные варианты, но все они находятся где-то на стыке меньшевизма и красного госкапа; если госкап говорит о конвергенции справа, то бухаринство – слева.
Бухаринство в узком смысле слова – это встраивание в плановую экономику мелкого частного предпринимательства. Если взамен ввести в неё понятие прибыли и потребовать от государственных предприятий стремиться к обязательному извлечению оной, то мы получим экономическую составляющую брежневизма (можно назвать её косыгинством, чтобы отличать от брежневского политического меньшевизма, выражавшегося в попытках консервации общественных отношений в различных сферах, что было тогда самым лёгким политическим решением). Если сочетать то и другое («узкое» бухаринство и косыгинство, мелкого частника и прибыль как цель деятельности госпредприятий) – мы получим кадаризм (экономическую практику поздней Венгерской Народной Республики). Если же позволить капиталу расти и отъедаться, но при этом держать его в рамках плановой экономики, не выпускать из-под контроля формально коммунистического руководства, то у нас будет послемаоистский Китай – и по сегодняшнему дню мы видим, до каких грандиозных размеров можно откормить капитал, осуществляя такую политику. Вероятнее всего, куда-то в ту же обширную бухаринскую степь намеревались двигаться Маленков, Берия и Андропов, но об этом мы ничего точно не знаем.
По сравнению с классическим меньшевизмом и троцкизмом бухаринство – далеко не такая вредная штука, и уж во всяком случае она левее и прогрессивнее всего, что мы рассмотрели выше. По сравнению с большевизмом бухаринство, конечно, являет собой далёкий откат назад, но оно оставляет возможность при случае вернуться в большевизм достаточно безболезненно. Впрочем, на практике бухаринство чаще всего оказывается промежуточным шагом перед настоящим откатом вправо и окончательным крахом формально социалистических порядков. То есть, если вы большевик, вы в эту сторону двигаться ни в коем случае не должны, но если ситуацию туда уже кто-то сдвинул до вас, гораздо лучше работать с бухаринской системой (восстанавливая её назад в здоровое чисто плановое состояние), чем с какими-то другими небольшевистскими левыми практиками или с обычным капитализмом.
IV.15. Народные фронты. В разных странах в разные времена иногда создаются коалиции разнородных левых сил, целью которых чаще всего является борьба с близкой угрозой фашизма или империализма. В принципе понятно (в том числе из этой статьи), что действовать они всегда будут как лебедь, рак и щука, невзирая даже на реальную угрозу существования всей левой корпорации; и на практике мы обычно и в самом деле наблюдаем как раз такую картину. В наиболее благоприятных случаях равнодействующая левых сил даёт меньшевизм, почему я и счёл нужным упомянуть о народных фронтах именно в меньшевистском разделе. Лучшей иллюстрацией нам послужит альендевское Чили: люди вроде действуют даже в большевистском направлении (вплоть до попытки создать компьютерное управление плановой экономикой), но настолько половинчато во всём (нежелание сворачивать буржуазную демократию, частичная национализация, частичный отказ от выплат внешнего долга, отказ от чистки силовых структур), настолько пытаются найти такой баланс, чтоб никого не обидеть и серьёзные стены не пробивать, что финал неудивителен и закономерен. Такой же закономерный финал ожидал и действовавшие столь же половинчато власти Испанской Республики; особенно пикантно, что самыми первыми их предали такие же народофронтовцы, управлявшие в тот момент соседней Францией.
С точки зрения пользы людям, народный фронт иногда и в самом деле является единственным средством приостановить наступление фашизма. Однако связывающемуся с фронтом большевику следует помнить, что единственный способ повысить эффективность деятельности подобной организации – это как можно скорее обеспечить большевистское доминирование внутри неё. Если же этого не сделать, то не только вся затея обречена на провал, но и большевик обречён на скорый удар в спину от номинальных товарищей по коалиции. Иное дело, если в стране уже присутствует Красная Армия, как в Прибалтике перед войной или в Восточной Европе после войны – тогда народофронтовская тактика закономерно развивается в социалистическую или по крайней мере антибуржуазную революцию.
IV.16. Акционизм. Практическое воплощение меньшевизма как левого оппортунизма – «мы ненавидим капитализм, давайте пойдём и устроим какую-нибудь уличную бузу в знак протеста». Это явление очень широко распространено в капстранах для стравливания протестной энергии молодёжи – ну побили витрины и успокоились, капитализм уже трепещет в ужасе, сейчас акционисты пивка выпьют и окончательно его добьют. В России самой известной и эффектной акционистской организацией была лимоновская Национал-большевистская партия, находившаяся где-то на стыке с народничеством, левым фашизмом и отчасти новыми левыми. Более унылым и скучным (я бы сказал, официозным, социал-демократическим) акционизмом занят сегодня Левый фронт Удальцова, некогда пытавшийся зажигать как НБП, а теперь перешедший в более спокойное русло. Легко догадаться (в том числе по многочисленным практическим примерам), что ни к каким полезным результатам акционизм не приводит никогда, кроме сиюминутного морального удовлетворения акциониста и его восхищённого зрителя.
IV.17. Титоизм. Вот это (не считая анархизма) самая вредная штука из всего обсуждавшегося до сих пор, хуже даже троцкизма, потому что титоизм, в отличие от троцкизма, конкретен. Титоизм (политико-экономическая система, существовавшая в Югославии с 1950-х по 1980-е годы включительно) ухитряется сочетать в себе все самые отрицательные элементы рассмотренных до сих пор сортов левачества. Но я отношу данное учение в первую очередь к меньшевизму – по признаку молниеносного переобувания в прыжке после конфликта с СССР: поскольку перед конфликтом социализм в Югославии строился опережающими темпами, а в результате конфликта социалистические преобразования были почти полностью свёрнуты, то очевидно, что строительство социализма было обусловлено лишь оппортунистическими соображениями. Тем не менее, выстроенный взамен кооперативный капитализм югославские власти поддерживали достаточно упорно, чтобы всё-таки считать эту их позицию принципиальной для них.
От социал-демократии титоизм берёт социальную демагогию и фактический отказ от преодоления капиталистической системы («миллионы безработных, вынужденных добывать пропитание на Западе? мы сделали у себя свободный рынок без государственного участия? да похрен, главное, что мы называемся социалистической республикой!»). От правого госкапа – политическую диктатуру, проявившую себя в основном в отношении коммунистов (далеко не все помнят о развязанных титоистской кликой после 1948 года массовых антикоммунистических репрессиях). От классического народничества и рабочизма – кооперативную модель экономики (капитализм, в котором в роли конкурирующих хозяйствующих субъектов выступают не частнособственнические, а кооперативные предприятия) и децентрализацию управления территориями (причём интересно, что по мере учащения правонационалистических выступлений в югославских республиках автономия последних только расширялась). От меньшевизма, как уже было сказано – измену делу революции, меньшевистский принцип организации партии (местная компартия была насильственно преобразована в значительно более аморфный «Союз коммунистов»), стремительные контрреформы (не только экономические – например, Тито прекратил поддержку греческих коммунистов в их гражданской войне, хотя одной из причин советско-югославского конфликта было как раз стремление Тито глубже вмешаться в греческую гражданскую войну), дальнейший последовательный антисоветизм и пляски на подтанцовках у мирового империализма (с 1949 года Югославия пользовалась постоянной поддержкой США, чрезвычайно заинтересованных в продолжении антисоветского курса Белграда).
Неудивительно, что при таких методах строительства нового общества на выходе получилась не слишком развитая капстрана (вместо частников прибыль на рынках вышибают себе рабочие кооперативы, вот и вся разница с обычными капстранами), обременённая чудовищным внешним долгом, огромной безработицей, нищетой и дикостью самых бедных территорий изрядно лоскутного югославского государства (децентрализация же, кто их развивать будет). Нараставший на этом фоне разгул национализма (ведь никто не занимался формированием единой югославской нации, а из-за балканского исторического фона и явных контрастов в благополучии разных областей этносы всё сильнее ненавидели друг друга) довершил дело – и Югославия явила миру полную неспособность к самостоятельному существованию сразу же, как только у Запада минула нужда в использовании этой страны как антисоветской силы.
Вывод прост: титоизм – зло, не будьте как Тито и компания. Ну а если более серьёзно, то Югославия – поучительный пример, на практике демонстрирующий всем способным мыслить людям, что основанная на кооперативах экономика, во-первых, не приводит народ к счастью и процветанию, а во-вторых, остаётся капитализмом, какую бы лапшу борцы с централизацией и бюрократофобы ни вешали наивным людям на уши.
IV.18. Хрущёвщина. Это некая во многом напоминающая титоизм эклектика, но куда менее концептуальная и куда более непоследовательная. Перечислю те из тенденций в деятельности Хрущёва, что породили некий эхо-вариант югославской системы:
- экономическая децентрализация (минимизация значения центральных экономических органов, организация совнархозов вместо отраслевых министерств, поощрение хозяйственной самостоятельности предприятий);
- политическая децентрализация (не вызывавшееся необходимостью чрезмерное сокращение госаппарата, перекидывание государственных полномочий с союзного уровня на республиканский, ликвидация многих нехозяйственных союзных министерств, дезорганизация партийной структуры);
- стремительная деконструкция большевистской системы (во всех смыслах слова – в аспектах политики, экономики, идеологии);
- попытки сближения с США (в случае Хрущёва – неудачные, сменившиеся острым конфликтом со Штатами);
- вызванный антибольшевистскими реформами кризис в снабжении населения даже элементарными продуктами.
Список отрицательных сторон деятельности самого Хрущёва этим не исчерпывается (его следовало бы пополнить множеством других мероприятий – антибюрократической кампанией, антирелигиозной, сельскохозяйственными авантюрами, реформой образования, погромом армии и так далее) – выше я перечислил лишь то, что явно сближает Хрущёва и Тито.
Однако налицо и различия с Югославией. Во-первых, советская система оказалась гораздо более неподатливым материалом для экспериментов в титоистском направлении. Вероятно, здесь сыграли весомую роль размеры страны (устроенные Хрущёвым горизонтальные совнархозы немедленно принялись стихийно укрупняться и тянуться ввысь – если над двадцатью миллионами населения ещё можно издеваться подобным горизонтальным образом, то над двумястами, да ещё на такой обширной территории, видимо, нельзя уже чисто технически), достаточно долгая история большевизма (югославский разворот произошёл уже через два-три года после первых коммунистических реформ, поэтому в Югославии, в отличие от СССР, не имелось прочного фундамента социалистического общества), статус СССР как центра коммунистического мира (Хрущёв всё-таки уважал себя явно больше Горбачёва, продавшего за пиццу статус руководителя полумиллиардного социалистического лагеря, а потому не мог просто взять и сдаться США). Во-вторых, сам Хрущёв вёл себя непоследовательно (чего он хотел глобально, а не в каждый конкретный момент времени, я подозреваю, он бы и сам в полной мере не объяснил), а также импульсивно и авантюристически (стихийщина – больше маоистское свойство, чем титоистское; а уж банальным самодурством – по крайней мере, столь ярко выраженным, как у Хрущёва – не страдали ни Мао, ни Тито). Как следствие, на выходе получилась даже не некоторая вредная политическая концепция, а просто какая-то дикая бессмысленная хрень.
IV.19. Маоизм. Ещё один гибрид меньшевизма и народничества схожего толка. Но существование этого гибрида доказывает, что хрущёвщина – хрень всё-таки не случайная: вот и Мао мыслил в аналогичном направлении. Бросающаяся в глаза разница с хрущёвщиной – только в том, что Мао не мог демаоизировать сам себя и не мог, следовательно, поставить под сомнение всю предшествующую историю коммунистического строительства в Китае. А так мы и в китайском случае видим то же самое:
- отступление с большевистских позиций после выполнения 1-й пятилетки (однако не только без демаоизации, но и без десталинизации);
- политическая и экономическая децентрализация;
- кампания против бюрократизма (вот этот прикол, кажется, не был свойственен титоизму, он характерен для практик Хрущёва и Мао, а это говорит о большем госкаповском влиянии на Тито и народническом – на Хрущёва и Мао);
- сближение с США (и подобно Тито – против СССР), порождение ложной антисоветской концепции социал-империализма (заключавшейся в утверждении, что СССР точно так же тянет все соки из своих союзников, как страны империалистического ядра – из своей колониальной периферии);
- сельскохозяйственный авантюризм (и это тоже общая черта именно для Мао и Хрущёва);
- стихийщина (но если у Хрущёва она была скорее следствием свойств его характера, то у Мао – явным народническим убеждением, что если массам что-то поручить, то они обязательно справятся).
Можно в первом приближении сказать, что Тито, Хрущёв и Мао – это три степени меньшевистского перерождения, осуществляемого в чём-то похожими Яркими Личностями (замечаем, что вождизм во всех трёх случаях проявляется очень выразительно) при схожих объективных обстоятельствах (в пределах одного десятилетия по тем или иным причинам требуется отречься от большевистской практики, но не отбрасывать прочь левые и даже революционные идеи). Если Тито – это перерождение окончательное, дающее в результате капитализм, хоть и своеобразный, то Хрущёв – перерождение непоследовательное, которое стихийно тащит общество в направлении капитализма, но не успевает дотащить ввиду значительного сопротивления среды и отсутствия твёрдой концепции у инициатора затеи, а Мао – перерождение неполное, народническое, которое по замыслу и не должно быть полным, которое проистекает лишь из коренной ошибки об абсолютной роли масс во всех сферах жизни.
Многие составные элементы маоизма сконструированы на том же предположении: теория новой демократии подразумевает, что раз народ хочет, то пусть капитализма в экономике будет лишь немногим меньше, чем социализма; концепция линии масс – требование к партийцам систематизировать разрозненные народные идеи и следовать им как целому; концепция народной войны – приоритет партизанщины над правильными военными действиями. В тех же идеях культа масс прячется и дух меньшевизма: ведь гораздо легче предположить, что какое-то дело и само сделается, если бросить клич, чем прикладывать собственные усилия, чтобы это дело всё-таки выполнить. Ну а когда оказывается, что массы не могут на одном энтузиазме самостоятельно плавить сталь, поднимать сельское хозяйство на невиданные высоты и побивать регулярные армии, равно и не могут одним революционным чутьём поддерживать верные политические идеи и перевоспитывать в истинно революционном духе зажравшихся партийцев и всяких там интеллигентов-горожан – тогда наступают тактически ещё более тяжкие, чем у Хрущёва, последствия реализации всех этих замечательных идей на практике. Стратегически, однако, маоизм сохраняет в себе некоторый большевистский революционный дух и разум (благодаря отсутствию «десталинизации» в широком смысле слова и всё-таки благодаря концептуальной опоре на массы, потому что лучше уж абсолютизировать их роль, чем пренебрегать ею) – а потому он и не приводит систему к окончательному краху (смотрим на современную КНР, а потом смотрим на осколки СССР и Югославии).
Эта моя попытка разобраться в соотношении явно весьма родственных друг другу титоистских, хрущёвских и маоистских идей, безусловно, не претендует на окончательную истину, да и на законченную мысль-то тянет с трудом; однако полагаю, что она по крайней мере может помочь читателям взглянуть на эти учения под одинаковым углом.
V.20. Большевизм. Сущность большевизма я уже описал выше. Выражаясь всяческими «-измами», это марксизм-ленинизм + сталинская практика. Относительно последней я бы добавил следующее важное утверждение. Считается, что Сталин вносил в теорию марксизма-ленинизма лишь некоторые дополнения. Если оценивать ситуацию по сталинским публицистическим работам, то можно сказать и так. Тем не менее, сталинская практика сама является очень важным вкладом в теорию, поскольку она показала необходимость и полезность всеохватного управления социалистическим обществом. Функция государства как аппарата насилия правящего класса при социализме отходит на второй план, а на первый план выдвигается организующая функция государства, причём эта функция применяется в обществе настолько широко, что несоциалистическим государствам такой размах деятельности и не снился. Организующая функция социалистического государства, широта и масштаб реализуемых им задач – это пункт, который следует рассматривать как неотъемлемую составную часть коммунистической теории. А на этом месте нужно вспомнить, что в начале статьи я говорил о некоторых прямых ошибках теории в её нынешнем виде. Важнейшая такая ошибка – это тезис об отмирании государства при коммунизме, заставляющий нас в числе прочего ошибочно видеть родственную идеологию в анархизме. Но на самом деле при коммунизме отмирает не государство, отмирает лишь его основная в эксплуататорском обществе функция классового принуждения. Организационная же функция коммунистического государства не только сохраняется, но и развивается.
То же самое можно сказать и о проблеме статуса большевистской партии при социализме. Стихийно сложившаяся ещё при Ленине роль партии как руководящей и направляющей силы социалистического общества должна быть осознана аналогичным образом, превратившись из чистой практики в элемент теории. Ведь партия – это инструмент отбора в народе тех людей, которым больше всех надо, людей идейных и активных, людей, стремящихся к переустройству и совершенствованию общества, к овладению коммунистической теорией, к лучшему освоению своей профессии, к накоплению других знаний и навыков. О, разумеется, всякий инструмент может сломаться, и, разумеется, инструмент нужно правильно применять; но ведь из этого же не следует, что если у вас однажды сломался молоток, то впредь гвозди нужно забивать руками, из этого следует только, что за состоянием молотка нужно следить и не позволять ему ломаться. Сегодняшняя широко распространённая в левой среде фобия по отношению к некоторой Партии с большой буквы была бы смешна, если бы не вызывала грусть: эта фобия совершенно алогично постулирует, будто бы в отсутствие плохой партии хороший народ непременно привёл бы СССР к коммунизму и будто бы в будущем он тоже приведёт нас к коммунизму без всяких гнусных партийцев. Остаётся совершенно непонятным, чем же в таком случае народ занят сейчас, когда ему уже тридцать лет как никакая плохая компартия не мешает…
Я скажу больше – наличие у большевизма цели в виде теперь уже точно известного из практики образа будущего, а также инструмента в виде массовой партии, построенной на принципах дисциплины и демократического централизма, суть те субъективные преимущества (наряду с объективным ходом исторического процесса), которые и позволяют большевикам добиваться успеха. Искази цель (а её мы более подробно обсудим чуть позже, в заключительной части статьи), скомпрометируй партию как инструмент – и можно будет бесплодно болтать на капиталистической помойке о светлом будущем до скончания веков. Несмотря ни на какую помощь нам со стороны исторического процесса.
Что касается предреволюционной тактики большевизма. Как показало обсуждение черновика статьи, по прочтении моей критики небольшевистских левых течений у обиженных троцкистов-активистов складывается впечатление, будто автор пренебрежительно относится к текущей чёрной политической работе типа агитации граждан, профсоюзной борьбы, защиты прав трудящихся, уличных акций, участия в политической жизни, участия в жизни города, коллектива, двора и подъезда – в общем, ко всякой деятельности, которой заняты современные активные левые. Это, само собой, не так – без в том числе этой работы большевикам не обрести субъектность, не создать партию, не заработать авторитета в массах, не получить практического опыта и не вырасти над собой. Однако всё это необходимо делать не в качестве самоцели, а в рамках общей стратегии действий, направленной к одному – организоваться, получить власть и начать строить новое общество. Если у вас есть стратегия, основанная на чётко понятых реалиях того общества, в котором вы работаете, то даже пресловутая розданная у проходной листовка в отдельных случаях может быть полезна. А если у вас стратегии нет и реалий вы не понимаете (чего только стоит количество участников нашей левой тусовки, до сих пор, на тридцать седьмом году перестройки, полагающих, что надо непременно участвовать в выборах, дабы после особенно дружного выступления просветлённого народа КПРФ завоевала большинство в Думе и заборола ненавистный режим), то бегать по акциям и организовывать профсоюзы можно до посинения – в предельном случае злобные буржуи даже не узнают о вашем существовании, а узнав, справятся со всей вашей многолетней борьбой одним лёгким движением левого мизинца.
Мы немного отвлеклись, так что вернёмся к основному предмету статьи. Что можно добавить по поводу каких-то ответвлений большевизма? Генеральная большевистская линия реализовывалась в СССР и союзных ему странах лишь до середины пятидесятых годов, а затем сменилась в большей или меньшей степени реакционными по отношению к большевизму течениями, которые перечислялись выше. Как большевизм, проживший значительно дольше, можно рассматривать кубинскую систему (хотя в последние десятилетия рубильник бухаринства повернули и на Кубе). Если говорить об экзотике, то, возможно, преимущественно большевистской следует признать политику Санкары в Буркина-Фасо, хотя она продолжалась слишком недолго, чтобы можно было утверждать что-то однозначное.
На стыке большевизма и антиимпериалистического народничества существует теория фокизма за авторством Че Гевары – теория скоординированного ведения партизанских войн в труднодоступных районах для совершения социалистических революций и подрыва позиций империализма в разных странах. Но это теория, посвящённая одному конкретному вопросу, а не нечто альтернативное большевизму.
Свою специфику имеет осаждённый большевизм – в этом случае в обществе возрастают национализм, интенсивность идеологической работы с населением, экономическая автаркия (страна стремится выстроить замкнутую экономику ускоренными темпами или ввиду своей малой величины вообще не имея к тому полноценной возможности, вследствие чего вынуждена приносить в жертву текущий уровень жизни населения) и милитаризация (аналогично, страна вынуждена содержать более крупные вооружённые силы, чем может себе позволить с точки зрения экономики). К этой ветви относится чучхе, а также, вероятно, ходжаизм и Румыния Чаушеску, хотя тут я не готов высказываться с полной определённостью.
А так с большевизмом в общем-то всё. Можно сказать, что истинно коммунистических опытов государственного управления пока что было мало, поэтому всё так единообразно. Но я уверен, что просто правильный социализм в принципе одинаковый, а значит, никакой развесёлой карнавальной пестроты мы в этом разделе никогда не увидим.
V.21. Побеждённый большевизм, или большевизм на руинах. Под общий большевистский заголовок стоит добавить ещё одно течение, но большевизмом оно уже не является – он тут остаётся только в роли исторического корня. Этот бывший большевизм пережил почти полную идеологическую деградацию: националистические настроения в нём расцветают ещё пышнее, нарастает ненависть к буржуазным политическим свободам (а заодно и к их социалистическим вариантам), разгорается любовь к милитаризму и вообще ко всякой жёсткости ради жёсткости, появляется пристрастие к архаическим общественным явлениям вроде религии и стремления отправить женщину на кухню, а борьба с гомосексуализмом становится настолько навязчивой идеей, что и непонятно уже, действительно ли от неприязни человек о нём столько думает… От большевизма сохраняется в лучшем случае верность плановой экономике и сталинской культурной надстройке, а также ностальгия по брежневским временам.
Феномен «красно-коричневых» постсоветской России представлял собой не только фигуру либеральной пропаганды: в первое десятилетие после контрреволюции красный консерватизм господствовал в левой общественной мысли абсолютно (собственно, и КПРФ выросла на этой идейной почве), да и во второе мало что изменилось, что было хорошо видно уже не только по газетам, книгам и митингам, но и по интернету (автор гарантирует, он сам тогда предавался тем же извращениям). Изменение состояло только в том, что условного генерала Макашова понемногу вытеснили условные теоретик Кара-Мурза, конспиролог Мухин и писатель-журналист Калашников – то есть от политической практики всё перешло в теорию и на бытовую плоскость. А уже в третье десятилетие истосковавшиеся по практике адепты подобных идей рванули в Донбасс – на чём, в общем-то, и закончилась эпоха красно-коричневого преобладания на левом фланге.
Причины такого явления довольно очевидны – потерпев поражение без сражения, сдав без боя все свои позиции, логично сделать вывод типа «нужно было больше Суровости, недаром всякие грязные демократы и правозащитники только о ненасилии и вещают». До всё того же левого фашизма от побеждённого большевизма – один шаг. Ещё можно добавить, что если исторический национал-большевизм двадцатых годов зародился как стремление к синтезу идей национализма и плановой экономики (добавить в салат прочих компонентов по вкусу конкретного кулинара) со стороны побеждённых правых, то большевизм на руинах – как стремление к тому же самому синтезу со стороны побеждённых левых.
Аналогичное национал-большевизму понятие «кверфронт» существует и в Германии, и тоже ещё с двадцатых годов, и тоже зачастую проявляется сегодня скорее со стороны левых, причём в основном в неорганизованном, бытовом плане.
