Миноносец «Бесстыжий»

Иван Кошкин

С юга задувал жестокий норд-ост. Миноносец «Бесстыжий» резал мидель-шпан­го­утом мертвую зыбь Желтого моря. Мичман Ецкой-третий стоял на свежевы­мы­той вахте и с тревогой вглядывался в горизонт, с минуты на минуту ожидая увидеть дымы японской эскадры. Боцман второй статьи Етько слегка повернул штурвал влево и миноносец послушно наклонился в крутом вираже. Величест­в­енный альбатрос, не успевший увернуться от мачты, потерял несколько перьев и суматошно замахал крыльями, крича что-то морское на своем птичьем языке.

— Так что Вы как рассуждаете, Ваше Высокоблагородие, — нарушил напряжен­ное молчание боцман. — Встренем мя япошек, али нет?

— Голубчик, ты не мог бы выражаться по-русски? — Не отрываясь от бинокля сказал мичман.

— Виноват, Ваше высокоблагородие, — ответил, облегченно вздохнув боцман. — Его благородие старший офицер любит, чтобы с ним по народному говорили. А я и слов-то таких не знаю: инда, понеже...

Альбатрос поравнялся с мостиком и выкрикнул несколько особо морских фраз.

— Не знаю Етько, не знаю. Горизонт чист, хотя темноват — кажется надвигается шторм. Какой у нас курс?

— Два румба.

— Добавь десять кабельтовых.

Боцман незамедлительно выполнил приказ. Несчастный альбатрос, вни­ма­тель­но следивший за мачтой не заметил кормового флагштока и в расстроенных чу­вствах покинул негостеприимный корабль. На мостик, гремя шканцами, спус­ти­лся по трапу комадир миноносца лейтенант Вской. Как всегда он был в оту­т­ю­женом белом кителе и при кортике, но почему-то без штанов. Мичман востор­женно смотрел на обожаемого командира.

Весь флот знал, что лейтенант Вской служил на Балтике в гвардейском экипаже. О его удали ходили легенды, а проделка с медведем и тремя околоточными в свое время рассмешила государя до слез. Погубили лейтенанта, как водится, женщины. Соблазнив жену офицера кавалергардского полка грузинского князя Содомия, он был вызван ревнивым мужем на дуэль, с которой князя увезли пря­мо в морг. Затем Вской в трех последующих дуэлях отправил в лазарет трех братьев князя и был сплавлен командованием на Дальний Восток, когда Коман­дующий узнал, что поезд «Тифлис-Санкт-Петербург» вышел в Северную столи­цу, забитый под завязку.

Лейтенант взял у мичмана бинокль и опытной рукой снял защитные крышки с окуляров. Минут пять на мостике царило напряженное молчание — командир вглядывался в море. Етько старался не заржать, а мичман меланхолично при­ки­дывал, из чего лучше застрелиться — из казеного нагана или любимого брауни­н­га. Командир опустил бинокль и одобряюще похлопал мичмана по плечу:

— Ничего страшного, молодой, со всеми бывает. Помню как-то шли мы с семьей датского короля в Кронштадт, а я стоял на вахте. И можете себе представить: за­ходит на мостик король! И просит у меня подзорную трубу. А я так перевол­но­ва­лся, что вместо трубы подал ему бутылку беленькой, у нас, знаете ли, под ко­м­пасам был небольшой тайничок-с. Да еще дурацкий тик приключился — ле­в­ый глаз задергался...

— Ну а что король? — задыхаясь от волнения спросил мичман.

— Обрадовался, как ребенок. Он не дурак был по этому делу, а жена его в стро­го­сти держала. Так что пока она его на мостике нашла, мы бутылку уже и угово­рили. Входит она, а король как ни в чем не бывало в трубочку обозревает Балт­и­ку.

— А запах?

— А что запах, я компас разобрал и начал в нем копаться. Чистый спирт, знаете ли.

— А чем все кончилось? — мичман едва не падал в обморок от обожания.

— Десять суток гаупвахты за порчу компаса, а король мне какой-то орден потом прислал.

Мичман, наконец, набрался храбрости:

— Господин лейтенант, а...

— Что?

— Штаны-с, — мичман покраснел, как девушка.

— Ах штаны, — лейтенант досадливо поморщился. — Два туза на мизере, ме­ха­ник натурально раздевает кают-компанию. Такое чувство, что он знает прикуп.

— Ну как же, господин лейтенант, — озадаченно посмотрел на командира Ецк­ой-третий. — Он же из Сочи!

Температуры на мостике резко упали.

— Да? — совершенно спокойно поднял бровь лейтенант.

Етько попытался слиться со штурвалом. Альбатрос, который было передумал и нагнал миноносец, в панике забил крыльями, пытаясь как можно быстрее наб­рать высоту. Лейтенант невозмутимо отодвинул мичмана и наклонился над пе­реговорной трубой:

— Кают-компания?

— Да, — откликнулась труба голосом минного офицера Вздеева. Голос был мра­чен.

— Александр Петрович, как там у вас?

— Старший офицер и артиллерист сидят в кальсонах, я только что снял китель. — в трубе раздался смех. — И нечего так смеяться Виктор Васильевич, просто Вам сегодня везет.

— Александр Петрович, надевайте китель и захватите мои брюки. Виктор Вас­и­ль­евич из Сочи.

— О-о-о-о, — донеслось из трубы.

Вздеев был на мостике через минуту. Он подал Командиру брюки и потер кулак с содранными костяшками. Альбатрос, почувствовавший, что обстановка нес­ко­лько разрядилась, рискнул снизиться почти до высоты мачты. Мичман снова по­днял бинокль...

— Дым! Дым на горизонте! Три минуты двадцать секунд на зюйд-зюйд-вест!

На мостике снова воцарилось неловкое молчание.

— Мичман, не выеживайтесь с секнудами и покажите пальцем! Горизонт ма­ле­нь­кий, в нем всего 360 градусов, так что будьте любезны! — командир посмот­рел в направлении мичманского пальца. — Тэк-с. Во-первых, ногти надо стричь, молодой. А во вторых — пять миноносцев. Хм-м-м посмотрим-посмотрим...

Он прищурился на тоненькую полоску дыма.

— «Экасука», «Самосека», «Ибука», э-э-э…

— Ни хера себе! — восхитился глазомером командира мичман.

— Во-первых, призносится с ударение на предпоследний слог: «НихирасИба", а во-вторых, это не он, этот — двухтрубный. Видимо «Покемон» и...

- Не ебаться! - продолжал восхищаться мичман.

— Верно, только это английское произношение от неправильного написания. Но это действительно «Ниибака». Свистнуть всех наверх! К бою!

Мичман наклонился над трубой и попытался свистнуть, как его учили в Морс­к­ом Корпусе, но губы пересохли и раздалось жалкое шипение. Из трубы донес­лось:

— Виктор Васильевич, сейчас ведь мичман на вахте?

— Да.

— Значит, это тревога!

Из люков на палубу полезли, звеня шкотами, матросы. На ходу, застегивая ките­ль выскочил из недр миноносца артиллерийский офицер и бросился к носовому трехдюймовому стомиллиметровому орудию. Матросы уже расчехляли пушку, со скрипом повернулся гюйс. Командир быстро, но без суеты натянул штаны и поправил фуражку.

— Мичман, — голос Вского был спойоен и холоден. — Будьте добры, посмотрите, как там у Вздеева, боюсь, что он не успеет с минами.

Счастливый, от оказанного доверия Ецкой-третий бросился к трапу, едва не на­ступив на хвост корабельному коту Кошкодралу. Кот спешил занять свое место по боевому расписанию на вороте у командира и только недовольно мявкнул. Перекрестившись, мичман поднялся по трапу. Последняя неловкость по отнош­е­нию к хвосту Кошкодрала кончилась для него неделей лазарета и пятью швами на ляжке.

На палубе происходила боевая суматоха. Старший офицер, прибалтийский не­м­ец Аршхенфельт, слегка подтормаживая, выкрикивал команды, матросы быстро их исполняли, опережая командира уже на: «Пистреее, пистрее суукины деет­ии» и «Заадраааить люуукиии». Ецков бегом бросился к минным аппаратам. Вздеев и минеры обливаясь потом закручивали против часовой стрелки винт на мине во втором аппарате.

— Братцы, ну еще пару оборотиков, — хрипел красный от натуги Вздеев.

— Так что никак нельзя, Ваше Благородие, — хрипел в ответ усатый минер, — Резинка лопнет. Надо на стопор ставить!

— Ставь!

Вздеев с рычанием ухватил винт обеими руками, а усатый вставил под винт за­г­лушку.

— Теперь второй, давайте ребята, нет времени. — Вздеев обернулся к мичману. — Скажи командиру, что успеем все вовремя. Пусть не беспокоится. Сколько их?

— Пять. Помочь?

— Не надо. Сбегай в машинное, у них что-то с переговорной трубой — сигнал не проходит.

Ецков кубарем скатился в машину. Механик, потомок старинного морского ро­да грек (как он говорил) Абасраки склонился над турбулентным манометром. обернувшись на шум, он подмигнул мичману:

— Шо я Вам скажу, Петенька, таки Вы вовремя сказали командиру, что я из Со­чи. А то старший офицер уже ставил свои кальсоны и это был бы такой конфуз, такой конфуз... Я извиняюсь, но не могли бы Вы посмотреть трубу — коннекта с мостком нет. Я их слышу, а они меня нет.

Мичман по праву гордился тем, что хорошо разбирается в системе связи мино­носца, поэтому достать из трубы дохлую крысу было для него делом одной се­к­унды. Механик на секунду отвлекся и внимательно осмотрел труп грызуна.

— Судя по тому, шо у этой крысы сильно поцоватый вид, ее туда загнал Кошко­драл, а вытащить, естественно, не смог. Надо мне будет с ним поговорить, шобы в машинном больше не охотился. Идите, мичман, большое вам спасибо.

Кочегары как заведенные бросали в турбину уголь.

Ецкой-третий бегом вернулся на мостик, чуть не сбив по пути Аршхенфельта, выкрикивавшего выполненную пять минут назад команду. Матросы раскатыва­ли по палубе противопожарные брамсели, в кают-компании старый фельдшер Недобей раскладывал топоры и молотки, готовясь принимать раненых. Мимо со спасательным плотом в лапках пробежали корабельные крысы.

На мостике все было спокойно. Вской чистил кортиком ногти, время от времени поглядывая на приближавшихся японцев. Кошкодрал уже улегся у него на пле­ч­ах, предупредив предварительно блох, чтобы не баловали. Етько твердо сжимал рукояти штурвала и, только по закаченым глазам можно было понять, что он да­­вно в глубоком обмороке. Вской полюбовался аккуратными ногтями и обер­ну­лся к мичману:

— Молодой, будьте любезны, дайте этому гамадрилу в ухо.

— Есть!

Весь дрожа от оказанного доверия мичман стянул с правой руки перчатку и с размаху врезал рулевому по морде. Етько вздрогнул, очнулся, и, увидев при­б­лизившиеся дымы, приготовился упасть в обморок снова.

— Только попробуй, паскуда, — предупредил командир. — Скажу Недобею, что­бы клизму с красным перцем поставил.

Стуча зубами Етько уставился прямо перед собой. Сигнальщик поднялся на мо­с­тик держа в руках стопку свежепостиранных сигнальных флагов, выбрал три и сунул за пазуху, а остальные свалил в углу. Лейтенант с интересом посмотрел на него:

— Вообще-то это не «Погибаю, но не сдаюсь». Третий флаг неправильный. А этот сигнал означает: «Шесть белых мышей охотятся на тюленей». Впрочем, оставь. Пусть поломают голову.

Сигнальщик поднял сигнал, подумал секунду и привязал к фалу еще четыре флага.

— Ого, — поднял бровь капитан. — «Флагманский морж прекращает пресле­до­вать двенадцать зеленых собачек». Пожалуй, на этом стоит остановиться.

Труба машинного отделения откашлялась, затем донесся голос Абасраки:

—Я таки сильно извиняюсь, но когда будете рулить, сильно передачи не пере­ключайте. Вы когда перекладываете с «полный назад» на «самый полный впе­ред» мое греческое сердце обливается кровью. Пар мы вам дадим, не сомне­ва­йтесь, но на газ сильно не жмите.

Миноносцы врага приближались, грозно сверкая шпангоутами.

— Не менее 25 узлов в час, — пробормотал лейтенант. — А мы больше 20 не вы­жмем, да и те по спидометру. Кстати, кажется через пять минут мы выйдем на дистанцию артиллерийского огня.

Он перегнулся через ограждение мостика и внимательно посмотрел на носовое орудие. Артиллерийский офицер стоял у самого мощной своей пушки и прис­та­льно и грозно всматривался в несущегося навстречу противника. Комендоры озадачено переглядывались, подталкивали друг друга локтями и наконец, как по команде обернулись в сторону мостика, с надеждой глядя на командира.

— Арсений Викентьевич, — позвал Вской.

— Да? — не оборачиваясь откликнулся артиллерист.

— Арсений Викентьевич, будьте добры, откройте затвор.

Артиллерист в недоумении повернулся к командиру:

— Владимир Петрович, но зачем?

— Выполнять!

— Есть! — комендоры откинули затвор в сторону.

— А теперь, будьте добры, вставьте туда снаряд, — лучезарно улыбнулся ле­й­те­нант.

Артиллерист ударил себя по лбу и комендоры с облегчением зарядили орудие.

— Зднов — лучший артиллерист во всей бригаде, — пояснил Вской обалдевшему мичману. — Но постоянно забывает зарядить орудие. После первого выстрела приходит в норму. Собственно, из-за этого первые стрельбы перед светлейшим мы чуть не завалили.

Вражеские миноносцы расходились клещами, охватывая русский корабль, вода кипела под их острыми фарватерами. На палубе Аршхенфельт пропустил кома­н­ды «Шевелись!» и «Переодеться в чистое» и приказал раздать абордажные саб­ли. Грянули орудия японских миноносцев. Перед миноносцем поднялось два фонтана, два снаряда упали у левого борта и один просвистел в двух футах от головы альбатроса. Несчастная птица, борясь с подступающей истерикой реши­ла, что от судьбы не уйдешь и села на мостик, бормоча что-то настолько морс­кое, что даже Кошкодрал с интересом поднял одно ухо.

Мичман машинально подвинулся и украдкой глянул на орудие вниз. Арсений Викентьевич выжидал, спокойно следя трехдюймовым стволом калибра сто миллиметров за ближайшим миноносцем. Кошкодрал с одобрением наблюдал за этой такой знакомой ему тактикой. Японцы выстрелили снова. Лейтенант невозмутимо впечатал голову мичмана в компас. Ецкий почувствовал, что ка­кая-то сила срывает с него фуражку. Подняв голову от картушки и утерев кро­ва­вые сопли, мичман увидел дыру в ограждении мостика примерно на том месте, где должна была быть его голова.

Лейтенант спокойно раскуривал трубку, глядя на приближающийся миноносец врага. Теперь мичман видел, что это «Самосеки» с его характерным мостиком неприличной формы и четырьмя трубами различной высоты и диаметра. Отче­го-то нестерпимо захотелось писать.

— Арсений, - крикнул, перекрикивая рев котлов командир, — мне оскорбить те­бя предположением о том, чем ты там занимаешься? Ты стрелять будешь ВВВ­Ы­ЫЫЫТТТ?!!!!

Последнее слово вырвалось у Вскова главным образом из-за того, что Кошко­драл укоризненно запустил ему пять когтей в ухо — кот отлично понимал ар­тиллериста и не терпел, когда мешали хорошей охоте.

— Ну ладно. — потер ухо командир и обернулмя к рулевому, — Етьков, манев­ри­руй на свое усмотрение.

Мичман едва успел вцепиться в поручень. Рулевой был перепуган настолько, что знал, куда упадет снаряд еще до того, как японский артиллерист жал на спу­ск. Пять столобов, расстояние между которыми было меньше ширины "Бес­сты­жего" встали по обоим бортам корабля. Мичман открыл рот от такого зверского надругательства над естественными науками, когда лейтенант вторично при­ло­жил его головой об компас. Что-то часто застучало по ограждению и мичман увидел рядом с собой альбатроса, закрывающего голову крыльями, причем из клюва птицы вырывались уже настощие военно-морские слова.

На палубе стоял тот характерный мат, которым всегда сопровождается на Руси любое святое дело. Первых раненых потащили в лазарет, раненые вырывались и кричали, что это только царапины. «Самосеки» был в каких-то пяти кабель­то­вых, когда рявкнуло орудие Зднова. Мостик «Самосеки» принял уже совершенно похабную форму, а из двух труб вместо дыма повалил пар. Японец отвалил в сторону. Сигнальщик торопливо поднял еще три флага.

— «Розовый дельфин пьет рыбий жир» — прочитал лейтенант и одобрительно похлопал сигнальщика по плечу, — Ты делаешь успехи, голубчик. Етьков, два узла ост-вест, дадим Вздееву возможность проверить, как он закрутил резинку.

— Есть, — обезумевший от ужаса рулевой захохотал как шакал, обожравшийся мухоморов и резко переложил штурвал.

— Мне не нравится наш кильватер, — озабоченно пробормотал лейтенант, в третий раз ударяя головой мичмана о компас.

Ецкий-третий, успевший подложить на компас запасную фуражку, вытряхнул из-за шиворота осколки и посмотрел на кильватер. Тот действительно выглядел неважно.

— Мне кажется, он немного коптит, — робко сказал он, краем глаза замечая, что «Бесстыжий» летит прямо на «Ибука».

— Абасраки, — заорал в трубу лейтенант, — ты перебрал кильватер перед похо­дом?

— Что Абасраки? Что сразу Абасраки? — затараторила труба, — Таки Абасраки перебрал кильватер. Абасраки перебрал кильватер так, как никто не сможет его перебрать! Только господь Б-г мог бы перебрать кильватер лучше, чем Абас­ра­ки, но у него много других дел! Я предупреждал, что это корыто с котлами надо ставить в ремонт? Я предупреждал, чтобы вы не вертели штурвалом, как Саро­ч­ка задницей?

— Ладно, ладно, — примирительно крикнул лейтенант, — держи давление, после этого выхода будем ремонтироваться.

«Ибука» был уже в пятнадцати кабельтовых и летел прямо навстречу русскому ми­ноносцу. Внезапно мичман похолодел: японец, несомненно, тоже шел в мин­ную атаку! Если сейчас отвернуть, чтобы пустить в ход минный аппарат, «Бес­сты­жий» подставит борт! Миноносцы шли в самоубийственную атаку один на другого. Писать хотелось уже совершенно нестерпимо. Внезапно на палубе пос­лышался шум и мат, перекрывший даже рев котлов и гром выстрелов носового орудия, стрелявшего теперь непрерывно.

—Навались ... сынки! ...!!! За Веру, ... Царя и Отечество ...!!!! ....!!!!! ****** !!!!!!!!!­!

Так виртуозно ругаться на корабле умел только великолепный Вздеев. Мичман обернулся и почувствовал, что волосы под фуражкой становятся дыбом. Вздеев с минерами снял передний минный аппарат и перетащил его в нос. Огромный трюмный матрос Ититькин, уже погнувший лбом все коммингсы на корабле, крякнув, поднял аппарат на плечо. Вздеев нечеловеческим усилиев взвел выб­ра­сывающую пружину и прицелился, водя миной за хвост. «Ибука» был в трех кабельтовых, когда минер выдернул стопор винта, одновременно спуская пру­жину.

— Ин-нах!!! — проводил он мину.

Мощная резинка раскрутила винт до бешеной скорости и мина, хищно побле­с­кивая в волнах, понеслась навстречу «Ибуки». Японец слишком поздно понял, в какую ловушку попал и отвернул направо от «Бесстыжего», подставив борт под залп носового орудия и пятиствольных полуторадюймовых пушек. Окутавший­ся паром, «Ибука" постепенно терял ход, опсывая циркуляцию.

— Второй готов, — невозмутимо заметил лейтенант.

Три других миноносца проскочили мимо русского и, развернувшись, посте­пен­но начали его догонять.

— Владимир Петрович, — донесся из трубы голос Абасраки, — вторая кочегарка повреждена осколками, больше 18 узлов я дать не могу! Совсем не могу! Я и 18-то давать не должен, просто хочу показать, что может сделать один ...грек, если этот грек знает, к чему приложить руки!

«Экасука», вырвавшись вперед, осыпал русский миноносец снарядами из носо­во­го орудия, «Бесстыжий» огрызался из кормовой пятистволки. Командир сме­рил расстояние до японца: три кабельтова. Нехорошая улыбка заиграла у него на губах. «Бесстыжий» постепенно терял ход. Вской наклонился с мостика и крикнул старшему офицеру:

— Зигфрид Гуннарович, будьте любезны, пришлите на мостик Ыуынна с вин­т­о­вкой. Да, камчадала. Побыстрее, пожалуйста.

Ыуынн, камчадал, как легко догадаться, с Камчатки, славился среди команды феноменальной меткостью (на спор делал из винтовки чаек самцов на всю жи­знь несчастными) и полной неспособностью делать что-нибудь еще, кроме это­го. Поэтому в бою его обязанностью было сторожить с винтовкой якорь, чтобы кто-нибудь не украл. Винтовка у него всегда была в полном порядке. На мостик он прибыл почти мгновенно и попытался встать по стойке смирно.

— Вольно, голубчик. Видишь вон тот миноносец?

Ыуынн кивнул. «Экасука» был уже в трех кабельтовых и не стрелял, видимо соб­и­раясь захватить русский миноносец.

— Видишь у него на мачте белая такая тряпка с красным кругом? А отстрели-ка мне ее.

Ыуынн вскинул винтовку к плечу и, казалось бы не целясь, выстрелил. Флаг на «Экасука» сорвало и понесло ветром. Лейтенант схватил за лапы сидевшего под компасом альбатроса и поднял его так, чтобы ошалевшая птица увидела летя­щий флаг.

— Видишь тряпку, ты, баклан-переросток? Давай, поступай с ней в меру соб­с­т­венной испорченности, — крикнул Вской и придал альбатросу мощный испульс в сторону мечущегося на ветру японского знамени.

Озверевший от всего этого безобразия альбатрос догнал священный символ Ям­а­то и моментально сожрал прямо в воздухе. «Экасука» была уже в полутора кабельтовых, так что можно было различить лица японцев. С каким-то отстра­не­нным интересом мичман наблюдал, как японские офицеры уселись на палу­бу, сняли кителя и стали обматывать бумагой лезвия кортиков.

— Это их отвлечет на некоторое время, — прокомментировал Вской, — Абасра­ки, как русский грека тебя прошу, дай хотя бы двенадцать узлов!

— А где я пар возьму, лейтенант? Где Абасраки таки возьмет пар?

— ДОСТАНЬ!

— ЕСТЬ!

Израненный «Бесстыжий» постепенно набирал ход, но «Покемон» и «Ниибака» уже поравнялись с ним. Офицер на «Покемон» что-то прокричал в рупор.

— Мичман, Вы, говорят, Японией увлекаетесь? — спросил командир, — что он нам там орет?

— Он требует отдать якорь и заглушить машину, — перевел Ецкий-третий, го­р­дясь своей нужностью.

Командир кинул взгляд на два абсолютно неповрежденных японских мино­но­с­ца, а потом посмотрел на свой изрешеченный корабль.

— Ну что же, придется подчиниться. — кивнул он.

Свет померк в глазах у мичмана. Его командир, его герой, собирался сдать кора­б­ль врагу! Плен, позор! В первом же походе? Как он теперь посмотрит в глаза своему отцу, капитану 1-го ранга Ецкому-второму? А маме? А дедушке, адми­ра­лу Ецкову-первому? А Вареньке, Катеньке, Машеньке, Оленьке и Верочке? Осо­бе­нно Машеньке и Оленьке, ведь одна из них, почти определенно, его невеста, правда он пока еще не разобрался, кто именно? Ужасаясь самому себе, мичман принял решение: сейчас он застрелит этого предателя, которому он так верил, а потом застрелится сам. Расстегивая негнущимися пальцами кобуру, он сквозь слезы услышал голос Вскова:

— Ититькин, голубчик, отдай-ка левому якорь!!!

Похоже, японцы все-таки заподозрили что-то неладное, когда на бак русского миноносца вышел огромный мужик и начал раскручивать над головой мино­но­с­ный якорь на цепи, но было уже поздно. Направленный мощной дланью рус­ско­го матроса, привыкшего при отсутсвии топора валить деревья руками, пяти­тонный якорь грозно просвистел в воздухе и угодил точно между труб «Поке­мон». Японский миноносец окутался паром и специфическими японскими вы­ра­жениями.

— А правому, будь добр, заглуши машину.

Ититькин повернулся на другой борт и набрал в грудь побольше воздуха

— БО-ЖЕ ЦАРЯ-А ХРАНИ!!!! - заревел Ититькин и мичман понял, что оглох.

На мостике полопались все стекла, на «Ниибака» маленькие японские матросы за­крывали уши ладонями. Дым из труб японца, загнанный внезапным порывом ветра, преодолел мощь вентиляторов и устремился в кочегарку, гася топки. «Бе­сстыжий», окутанный клубами дыма и пара медленно полз во Владивосток.

Прошло три часа. Солнце клонилось к закату. На палубу выполз в одних каль­со­нах красный и мокрый Абасраки. Повернув опухшее лицо к Вскову он прокаш­ля­лся и прохрипел:

— Все, Владимир Петрович. Пар весь. Насосы сейчас встанут, вода поступает в обе кочегарки. Я глушу машины. Вы знаете, что Абасраки хороший механик. Но у этого корыта котлы с машинами сейчас провалятся сквозь дно.

Он лег на палубу и захрапел. Командир прикинул расстояние до берега.

— Пять миль... Все наверх, шлюпки на воду.

Мичман шмыгнул носом.

— Не грусти молодой, это был хороший корабль. Ты сегодня неплохо себя вел. Так и быть, разрешу тебе открыть кингстоны.

И. Кошкин
06.06.2003