Кольцо из кораллов. Часть III

Жёсткая посадка

Пока я летел, единственным звуком, что я слышал, был ровный шум двигателя. В на­ушниках стояла тишина – не было даже редкого треска помех, который я слы­шал раньше. Попытка настроиться на приводной радиомаяк «Йорктауна» тоже ни­чего не дала. Напрягая все чувства, я продолжал осматривать море и небо перед собой. Наконец, прямо перед кончиком правой плоскости я увидел едва заметную на таком расстоянии слабую белую полоску на сине-серой воде. Присмотревшись, я обнаружил, что она тянется за настоящим «Made in USA» эсминцем, на большой скорости идущим параллельным курсом мне навстречу.

Без колебаний я повернул в сторону корабля, сбросил газ и снизился до 500 фу­тов [150 м]. Когда я приблизился к эсминцу, то слева у горизонта увидел и дру­гие корабли, один из которых был точно авианосцем, поворачивающим налево. Но я держал курс на эсминец и в двух милях по его правому борту, тщательно выверив крен, сделал горизонтальный разворот влево. Ак­ку­рат­но выполнив оба необходимых опознавательных разворота, я направился к авианосцу, уже не опа­саясь «дружественного огня» с эсминца. Приблизившись к авианосцу с пра­вого борта, я с радостью увидел то, на что надеялся – это был «Йорктаун».

С сигнального мостика в мою сторону замигал прожектор, но он выдавал точки и тире с такой скоростью, что я не смог ра­зо­брать, что мне сигналят. Облетев корабль слева, я достал свой «фонарь Олдиса» и попытался передать сооб­ще­ние: «Три АВ горят!». Но я был слишком близко к авианосцу – за то время, что потребовалось на передачу этих слов, я уже исчез из поля зре­ния этого крыла мостика, так что с противоположной стороны меня встретили вспышки про­же­к­тора, передающие: «По­в­то­рите, повторите».

Когда я во второй раз обогнул «Йорктаун» по правому борту, три F4F пронес­ли­сь мимо меня справа. Это был шкипер, но в его дивизионе не хватало одного са­молёта. Я пристроился на место отсутствующего как раз в тот момент, когда ко­мандирская машина начала выпускать шасси. Расстопорив левым локтем ры­чаг выпуска посадочного гака, я начал крутить ручку выпуска шасси.

Когда оно вышло, я потянулся, чтобы зафиксировать рычаг гака в выпущенном положении, но обнаружил, что он всё ещё находится в убранном положении – хо­тя обычно гак выходил просто под действием собственного веса. Пришлось при­ло­жить усилие, чтобы сдвинуть рычаг и загнать его в паз. Но я не придал то­гда этому особого значения. Тем более, что пилот летящего передо мной само­лё­та, оглянулся и показал мне большой палец, что означало: «шасси и гак выпу­щены». У него тоже было всё в порядке, и я тоже показал ему большой палец.

Когда подошла моя очередь я начал заход на посадку, вышел на глиссаду и, ког­да сигнальщик «резанул» ракеткой по гор­лу в знак того, что нужно сбросить об­ороты, потянул ручку газа на себя и опустил «Уайлдкэт» на палубу. И сразу же по­чув­с­т­во­вал, что что-то пошло не так. Когда истребитель грохнулся на палубу, не было ни характерного стука гака по ней, ни рывка тела вперед, когда трос аэрофинишёра останавливает самолёт. Вместо этого возникло ощущение не­ко­н­тролируемого дви­же­ния, как будто ты неожиданно наступил на очень сколь­з­к­ую поверхность. Отскок гака, или он вообще не вышел?

Отскочивший от палубы гак, пролетающий над тросом не был чем-то мне нез­на­­комым. Такое часто случалось, когда мы на «Лексингтоне» летали ещё на «Брю­стер» F2A-3 «Баффоло». К счастью, это только один раз закончилось встре­чей с аварийным ба­рь­ером. Но вот в прошлом я был свидетелем достаточного количества аварийных посадок с въездом в барьер, некоторые бы­ли с леталь­ным исходом. Но мне везло и у меня гак всегда цеплял трос, и вот, наконец, пе­р­вый незацеп!

Самолёт катился вперёд, а мои мысли неслись чуть не быстрей него. Уже на пол­дороги я решил, что буду делать. Как толь­ко перед глазами показался ава­ри­й­ный барьер, я выжал ручку управления максимально от себя и сам последовал за ней. На­кло­нившись вперед и свернувшись в клубок, я попытался пригнуть го­лову как можно ближе к коленям. Лопасть пропеллера зацепила один из тро­сов барьера, и двигатель мгновенно заглох. «Уайлдкэт» кувыркнулся через нос и рухнул на палубу кверху брюхом. Остекление фонаря разлетелось, и кокпит не воткнулся в палубу лишь благодаря гаргроту и бронеплите за сиденьем.

Оглушённый и дезориентированный, я повис вверх ногами на ремне безопас­н­о­сти. В голове мелькнула мысль о воз­мож­ном возгорании, и я потянулся к гла­в­ному выключателю электропитания – но не той рукой и не с той стороны при­борной па­не­ли. Послышались голоса и звук топающих ног, потом слева на уров­не палубы появился какой-то свет, и я повернулся в его сторону. И первое что увидел, был торчащий прямо у меня перед глазами нос человека, пытавшегося заглянуть в кокпит. И тут я заорал: «Уберите от меня этого сукина сына!». Нос исчез, и я услышал голос: «Он в порядке!». В ответ на это хвост самолёта на­чал подниматься. Я расстегнул ремень безопасности и, проскользнув под одним из тросов аварийного барьера, выбрался из раз­битого истребителя.

Я поднялся на ноги, выпрямился, и первым делом увидел нацеленную на меня кинокамеру, размером с сарай. Тут меня пе­ре­клинило, и я начал махать кула­ком в сторону оператора, но кто-то удержал меня, схватив за руку. Это был на­чальник медслужбы нашей авиагруппы. «Давай-ка спустимся в санчасть», – при­казал он. Не осознавая, что по правой стороне лица у ме­ня течёт кровь, я вырвал руку, повернулся и вместо санчасти направился в комнату готовности.

Раненый

На полпути я встретил Тача. «Ты в порядке? – спросил он и, не дожидаясь отве­та, продолжил. – Что там было?». «Один „Зеро “ я завалил точно…» – начал я, но Тач прервал меня: «Нет! Что ты видел... те корабли», – потребовал он. «Там бы­ло три авианосца, - ответил я. – Я видел попадания бомб во все три, и, кажется, одно торпедное. Они все адски горели, когда я улетал». Тач повернулся и побе­жал к люку, ведущему в надстройку, а затем вверх по трапу на мостик.

Я последовал за ним через люк, но повернул налево, в переполненную комнату готовности, где нашёл Дибба и Макомбера. Бассета не было, Шиди тоже. Вопро­сы сыпались на нас со всех сторон. Я повторил то, что рассказал Тачу, добавив, что видел, сбитый «Уайлдкэт», и что я не видел Шиди после того, как развер­ну­л­ся к первому «Зеро». В ответ я узнал, что прикрытие свер­ху, на которое я рас­с­чи­ты­вал, было окружено роем «Зеро», и пришлось через них прорываться. «Там было столько японцев, что им пришлось выстроиться в очередь, чтобы делать на нас заходы!»

Вскоре появился Тач. Он вручил каждому из вернувшихся пилотов эскорта по ли­сту бумаги и приказал писать рапорты о бое. Я сидел, уставившись на бумагу, пытаясь привести в порядок мысли, и тут какое-то тупое жжение привлекло моё вни­ма­ние к подъёму левой ступни. Где сквозь дырку в ботинке – размером с полдоллара – виднелось красное месиво. А это ещё ко­гда? Я смотрел на рану, она имелась, это факт, но мой разум отказывался в него верить. Забыв о рапор­те, я всё ещё пя­лил­ся на дырку в ноге, когда система громкой связи вернула ме­ня к реальности: «Всем занять боевые посты! Вражеские са­мо­лёты с левой рако­вины, дистанция 35 миль!» [65 км]

Все, кто был в комнате готовности, немедленно ломанулись на полётную палу­бу. Там уже все смотрели на северо-запад, где спиралевидные полосы чёрного дыма в небе выдавали падающие самолёты. Похоже, наши истребители охра­не­ния уже встречали противника. Глядя на эти дымные полосы, нам оставалось лишь гадать: «А кого сейчас сбили – вражеский самолёт или наш?»

Под ударом

Атаковавшие нас 18 «Вэлов» и 6 «Зеро» были с «Хирю». Скрытый дождевым шк­ва­лом, четвёртый японский авианосец не был замечен нашими пикировщи­ка­ми, наносившими удар по Первому ударному авианосному соединению. Теперь уже и пя­ти­дюймовые универсалки «Йорктауна» начали добавлять черные обла­ч­ка на пути приближающихся самолётов. Тут на палубе появился Тач. «Бегом на место! – приказал он. – Вы стоили Дяде Сэму слишком много денег, чтобы тор­чать здесь!»

Вернувшись в комнату готовности, мы сидели, напряжённо прислушиваясь к то­му, как волнами менялись звуки зенитного огня снаружи. Лай пятидюймовок сигнализировал о приближении каждого атакующего, за ним последовательно шли тара­х­те­ние 28-мм автоматов, стрёкот 20-миллиметровок и, наконец, треск .30 и .50 пулемётов, когда враг уже приближался к точке сброса. В тот момент, ко­гда зенитный огонь слился в непрерывный рёв, нас внезапно тряхнуло взры­вом в кормовой части ко­раб­ля. За ним немедленно последовал второй, затем третий, на этот раз более близкий и сильный. Я ещё крепче ухватился за подло­котник своего кресла и постарался вжаться в мягкое сиденье.

Внезапно наступила тишина. Пока мы ждали, в комнату готовности хлынул уду­ш­ливый чёрный дым. Люк, ведущий вну­трь надстройки был оставлен откры­т­ым, и дым с копотью поднимались по колодцам трапов, ведущих на нижние па­лу­бы. Ко­м­ната готовности опять мгновенно опустела. Задыхаясь и протирая сле­зя­щиеся глаза, мы выскочили на свежий воздух по­лёт­ной палубы и огляде­лись.

Корабль практически стоял на месте, а крейсеры и эсминцы эскорта вспенивали воду, окружая его защитным кольцом. Вскоре к нам присоединились кашля­ю­щие, почерневшие от копоти механики из машинного и котельного отделений. По­след­няя бомба пробила полётную палубу под углом, а затем вошла в дымо­вую трубу, где и взорвалась. Взрывная волна прошла по дымогарам, сбила огонь в котлах и заполнила отсеки удушливыми газами и дымом.

На полётной палубе позади надстройки бомба взорвалась при контакте с палуб­ным настилом, и теперь ремонтные бри­га­ды споро заделывали зияющую дыру заплаткой из листов котельного железа. Осколки этой бомбы выкосили расчёты зе­нит­ных авто­ма­тов и всех остальных, кто находился поблизости. Вокруг корм­о­вой пары 28-мм счетверёнок суе­ти­лись команды пер­вой помощи, вытаскивая тела и проверяя у них признаки жизни. Живых не было.

Любопытство потянуло меня в том направлении. Я прошёл в сторону кормы и по­пал в переворачивающую со­зна­ние зону. Подходя к задней части «острова», я вдруг увидел причудливой формы кровавое пятно на серой стене надстройки – оно напомнило мне детский рисунок «пряничного человечка». А на палубе под ним лежала куча окровавленного мяса вперемешку с рваной джинсой рабочей униформы.

«Я только наклонился за следующим барабаном. Что-то меня шарахнуло, а ког­да встал – он уже был такой!» Сры­ва­ю­щий­ся на визгливый крик голос доноси­л­ся от группы, собравшейся у края полётной палубы напротив пробоины от бом­бы. Все, кроме говорившего, молча смотрели на батарею 20-мм зенитных авто­матов на галерее уровнем ниже, где пристёгнутый рем­ня­ми к плечевым упорам обезглавленный стрелок продолжал стоять, сжимая ручки своего «Эрликона».

Вторая атака

Пережить атаку и вернуться на «Хирю» смогли лишь три «Зеро» и пять пики­ров­щи­ков. Они оставили «Йорктаун» неподвижным и с заглушенными машинами. Но уже в 14.00 ремонтные партии снова привели «Йорктаун» в движение. По ко­раб­лю пронеслось негромкое ликование, когда первые вибрации от запущен­ных ви­н­тов прошли по корпусу, и «Йорктаун» начал набирать скорость, доведя её до 19 узлов. Однако передышка была недолгой: радар обнаружил вторую гру­п­пу вра­же­с­ких са­мо­лётов, приближающуюся с запада. Снова все бросились по боевым пос­там. Мы едва успели занять свои места в комнате готовности, когда по громкой связи про­звучало: «Пилотам истребителей – по самолётам!»

Я завозился со своим лётным снаряжением и планшетом, так что мне пришлось локтями пробиваться через толпу, бло­ки­ро­вавшую люк. В результате я оказался одним из последних пилотов, кто покинул комнату готовности. Пока я бежал на ко­рму, на лётной палубе уже запускали двигатели, а в каждом истребителе уже сидел пилот. Наконец, почти прямо за над­строй­кой я нашёл незанятый «Грум­ман» и вскарабкался в его кокпит.

Пристегнувшись и убедившись, что механик показывает мне большие пальцы, я щёлкнул тумблером стартера. Двигатель дважды кашлянул и сразу заглох. В этот момент начали работать пятидюймовки, а я собрался попробовать запус­тить двигатель ещё раз, но тут на крыло забрался механик и прокричал: «Бе­н­зина нет!». К тому моменту к грохоту универсалок присоединились 28-мм зе­ни­т­ные автоматы, располагавшиеся на своих круг­лых платформах почти прямо надо мной. И я решил, что комната готовности будет более безопасным местом.

Когда я пробрался к своему месту у внутренней переборки и сел между Эвансом и Эппларом, помещение начало за­пол­нять­ся ещё и личным составом палубной команды. После того, как они увидели, что осколки бомбы сотворили с непри­к­ры­­ты­ми расчётами зениток – их уже не нужно было уговаривать искать укры­тие. На этот раз все люки были задраены, мы сидели и напряжённо слушали, как развиваются события.

Первые несколько минут все выглядело как повторение атаки пикировщиков: грохот зенитных батарей, шум от корпуса корабля, который, казалось, соби­рал­ся развалиться. Но затем последовал взрыв, который подбросил нас со своих мест. На са­мом деле, конечно, меня приподняло над креслом на какие-то доли дюйма, но ощущение было такое, как будто взлетел под под­волок. Весь корабль затрясся как крыса, которую дерёт терьер. Когда через доли секунды меня опу­с­тило обратно в кресло, в отсеке погас свет, а ещё я почувствовал, что мы с Эван­сом схватили друг друга за руки. Едва мы в наступившей темноте успели устро­и­ться на своих местах, как второй взрыв снова отправил нас в полёт.

Сразу же возникла неразбериха. Корабль резко накренился на левый борт, сту­лья и люди заскользили по палубе, и мы, сидевшие на переднем ряду кресел вдруг обнаружили, что наши ноги прижаты к бортовой переборке весом нахо­ди­­вшейся сза­ди мебели и тел. В этот момент зенитки замолчали и наступила тишина. Сначала я слышал только звуки тяжёлого дыхания и шевелящихся лю­дей. Затем в темноте послышались голоса и проклятия тех, кто находился ближе к выходам и пытался те­перь открыть люки.

Но тут раздался спокойный голос: «Фонарик у кого-нибудь есть?» Слабый луч показал, что задний люк перекошен и без­на­дёж­но заклинен. Удары со стороны переднего люка направили луч фонарика в его сторону. Ручки задраек люка бы­ли непод­виж­ны. Звук ударов кувалдой прекратился, затем начался снова. Тихие выдохи раздались по отсеку, когда одна за другой ручки стали разво­ра­чи­ваться в от­крытое положение. Когда люк распахнулся и свет хлынул в отсек, те, кто на­хо­дился ближе к открытому проёму, начали быстро, но довольно организованно выходить наружу. По мере того, как народ выбирался, нас всё меньше прижи­ма­ло к переборке. Наконец мы смогли высвободить ноги и выйти за остальными на свежий воздух и солнечный свет лётной палубы.

Оставить корабль!

Корабль сильно кренился на левый борт. Глядя через лётную палубу мы вместо далёкого горизонта видели серо-голубое море. Ходить было трудно – стоило сту­пить на скользкое место, и ты оказывался уже пятой точкой на палубе. Сто­я­ла не­обыч­ная тишина. Все говорили очень тихо и чуть ли не вздрагивали, когда падающая сверху латунная гильза звенела, как раско­ло­тый колокол, ударяясь о деревянный настил палубы. Корабль медленно качало, и с каждым качком крен на левый борт понем­но­гу увеличивался. Глядя на лица окружающих было ясно, что все думают об одном и том же: корабль в любой момент может перевер­ну­ть­ся. Однако не было никаких криков, только тихий гул голосов, когда дребез­жа­щий голос из динамиков подал, на­ко­нец, команду: «Внимание всем! Оста­ви­ть корабль!»

Нас атаковали десять торпедоносцев и шесть истребителей с «Хирю», и только по­ловине этой группы удалось вернуться на свой авианосец. «Йорктаун» же по­лу­чил два торпедных попадания в левый борт и снова замер на воде, готовый в любой мо­мент опрокинуться. Несколько дней спустя мы узнаем, что в 17.05 «Хи­рю» был атакован пикировщиками с «Энтерпрайза». Четыре попадания 1000-фунтовых [454-кг] бомб в середину корабля превратили японский ави­а­но­сец в пылающий остов, ко­то­рый недолго оставался на плаву. Первое ударное ави­аносное соединение перестало быть эффективной боевой силой. А ещё к ко­н­цу дня двадцать две сотни имён были вычеркнуты из списков личного состава Императорского флота Японии.

Когда большой звёздно-полосатый боевой флаг «Йорктауна» соскользнул с мач­ты, люди на лётной палубе начали про­би­рать­ся на корму, где с правого борта уже спускали канаты с узлами и грузовые сетки. Мы с Эппларом пошли за ними. На полпути, где-то на середине надстройки, мы прошли мимо открытого люка в голову лётной палубы. Эпплар вдруг повернул к нему и сказал: «К черту всё, я ту­да!». Я пошёл дальше, но пройдя остров остановился, посмотрел на со­б­ра­­вшу­юся на ко­р­ме толпу – и пошёл обратно к носу. В голове стучала мысль, что, если корабль опрокинется, то надо быть подальше от над­строй­ки и всего остального, что может оказаться надо мной, включая массу людей, собравшихся на корме.

За носовой орудийной галереей правого борта, на одну палубу ниже лётной, я за­метил небольшую группу матросов, спускающих два линя за борт. Но это ока­зались не тросы, как я сначала подумал – это были длинные резиновые шланги, что использовались для заправки самолётов на лётной палубе. Я присоединился к ним, когда первый человек уже перелез через леер и начал спускаться по это­му шлангу, а остальные встали в очередь за первопроходцем.

Я снял ботинки, бросил на палубу ремень с сорок пятым в кобуре, надул спаса­те­льный жилет и тоже встал в очередь. Скользнув в покрытую слоем мазута во­ду, я повернулся, чтобы сразу оплыть подальше от болтающегося заправочного шланга на случай, если кто-то из спускающихся потеряет хватку или в панике отпустит его и упадёт. Мне и без этого хватало проблем с выедающими глаза ис­парениями рас­тёк­шегося по воде мазута.

«Ну и что дальше делать?» Этот вопрос задал молодой матрос в белом шлеме па­лубной команды, плывший в кап­ковом спасательном жилете рядом со мной. Указав на эсминец в камуфляжных полосах, ярдах в 75 [69 м] от нас, я ответил: «Греби к этой жестянке, парень!». В соответствии с собственным советом, я на­п­равился в ту сторону, а мой новообретённый приятель шлё­пал рядом со мной. Он оказался неплохим пловцом, но в громоздких спасжилетах ни один из нас не поставил бы рекорд в заплыве на 100 ярдов вольным стилем.

Через несколько гребков мой надувной лётный спасжилет начал подниматься вверх, острые края его пройм, врезались мне в подмышки. Верхняя часть жиле­та огибала шею, а нижняя обхватывала грудь. На спине две его части сходились и сое­ди­ня­лись коротким ремешком с одной стороны и пряжкой с другой. Пере­вер­­нувшись на спину, я завёл руки назад, расстегнул пря­ж­ку и продел ремешок за пояс брюк. Но только собрался застегнуть пряжку, как жилет рванул вверх к шее. Я судорожно вернул его на место, застегнул и перевернулся.

«Я уж думал, у тебя проблемы и придётся брать тебя на буксир». – проком­мен­ти­ровал мои трепыхания молодой матрос. Я ответил, что всё в порядке, хотя в те секунды, когда потерял контроль над жилетом – совсем не был в этом уверен.

Спасение

Когда мы приблизились к носу эсминца, то увидели уже сброшенные людям в воде лини с большими петлями на концах. В эту петлю нужно было продеть го­лову и руки, а потом тебя, подцепленного за подмышки, поднимали на борт. Один из тро­сов упал в воду совсем рядом с нами, но прежде чем мы успели за него уцепиться, он внезапно ушёл вверх. Резко набиравший скорость корабль «присел» на корму, а по его громкой связи мы услышали команду: «Всем занять боевые посты! Воздушная тревога, воздушная тревога!»

Ошеломлённые, мы смотрели, как эсминцы и крейсеры набирали скорость и вставали в защитное кольцо вокруг дрей­фу­ю­щего «Йорктауна». Перевернув­шись на спину и глядя в небо, матрос рядом со мной спросил: «Господи, им что, ещё мало?». «Двигай, парень», – ответил я и поплыл прочь от неподвижного ави­аносца. Но каждый раз, когда я на него оглядывался, то ка­за­лось, что рас­сто­яние до него никак не увеличивалось. Воздушной атаки не последовало, но про­шла, казалось, целая вечность, прежде чем кордон кружащих кораблей замед­лил ход, и эсминцы снова сблизились с «Йорктауном». Схватившись за первый линь, что плюхнулся в воду рядом со мной, я проскользнул в петлю и был под­нят на бак эсминца «Балч».

Один из матросов на эсминце крикнул: «Помоги нам, парень!». Присоеди­ни­в­ши­сь к группе на одном из линей, я начал тя­нуть вместе с остальными, подни­мая людей на борт. В последний раз я видел своего напарника по заплыву, когда он уже пере­ле­зал через леер – он тоже благополучно добрался до палубы. Про­ш­ло немного времени, прежде чем холод от мокрой одеж­ды и внезапно навалив­шаяся усталость привели к решению свалить оттуда, и я направился на корму.

Когда я поднялся на главную палубу прямо за надстройкой, меня встретили два матроса. Один держал здоровенный кофей­ник, а другой протягивал мне боль­шую белую миску, наполненную горячим кофе. «Выпейте это», – приказал он. Взяв миску в обе руки, я поднёс её ко рту, но, когда она коснулась губ, руки на­ча­ли неудержимо трястись, так что лишь несколько капель го­ря­чего напитка попали в рот, а остальное пролилось на подбородок и дальше под расстёгнутый воротник рубашки. «Чёрт, как же здóрово!» – промелькнуло у меня в голове. Я не запомнил вкуса этого кофе, но его тепло не забуду никогда!

В районе надстройки палуба была тёплой. Другое дело – стальная палуба ближе к корме, где её прогревало котельное от­де­ление внизу. Стоять в одних носках бы­ло горячо, и мне пришлось переминаться с ноги на ногу, наблюдая, как ко­ма­нда «Бал­ча» поднимает на борт все новых спасённых с «Йорктауна». Некоторые подплывали к борту на спасательных плотиках или тол­пились в вельботе «Бал­ча», но большинство добралось до линей и грузовых сетей, висевших по левому борту, как и я – вплавь. Некоторых, уставших или раненых, тащили за собой дру­гие пловцы.

Двое из плавающих спасателей были членами экипажа «Балча». Одетые только в трусы плюс привязанные к поясу лини, они раз за разом отплывали от кораб­ля, чтобы взять на буксир тех, кто не мог догрести самостоятельно. В какой-то момент я ус­лышал голос с юта – их звали подняться на борт, чтобы отдохнуть и согреться. Но они лишь помахали в ответ и продолжили свою работу. Позже я узнал, что операции, за которыми я наблюдал, были тщательно продуманной про­цедурой, основанной на опыте «Балча», полученном во время спасения эки­пажа авианосца «Лексингтон» в Коралловом море.

Раненых быстро поднимали на борт на специальных носилках из метал­личе­с­кой рамы с проволочной сеткой. Их опускали в воду, а затем заводили на них пациента. Один из раненых доставил наблюдавшим немного веселья. Когда его пере­кан­то­вы­вали на сетку носилок, одна из его ног вывернулась в сторону под неестественным углом. «Осторожно, у него сломана нога». – раздался голос с мо­стика. На бледном лице раненого появилась ухмылка, и он в ответ заорал: «Да хрен с ней, с ногой – вы, глав­ное, задницу мою на борт поднимите!».

Мои наблюдения прервал наткнувшийся на меня санитар. Он отвёл меня в ка­ют-компанию, где первым делом вытер ма­зут с моих век и из ушей. Затем дру­гой член экипажа отнёс мою одежду сушиться в котельное отделение, пока я и еще пять че­ло­век пытались отмыть остатки мазута с наших лиц, волос и рук в ближайшем душе. Выйдя из душа, я надел комплект выдан­ного нижнего белья, завернулся в предложенное мне одеяло и вернулся в кают-компанию.

Назад в Пёрл

Первые минуты 5 июня 1942 г. застали меня завёрнутым в одеяло и сидящим с пятью аналогично одетыми фигурами на ди­ване в кают-компании. Полусонно, как в тумане, мы наблюдали за командой врачей и санитаров, которые прямо на обе­ден­ном столе резали, зашивали и перевязывали сменявших друг друга раненых.

С первыми лучами рассвета на палубе «Балча» было многолюдно – спасшиеся с «Йорктауна» ждали, что принесёт им но­вый день. Вскоре основную часть вы­жи­в­ших – тех, кто мог самостоятельно передвигаться – без происшествий пере­п­ра­вили на корабль побольше «по угольной схеме». В мешках, скользящих на ро­ликах по тросам, натянутым между эсминцем и крей­се­ром «Портленд».

На крейсере я позавтракал яичницей с беконом и тостами – это была моя пер­в­ая еда за более чем тридцать часов. А ещё мне выдали новую одежду: пару бот­и­нок, три рубашки и двое штанов. Правда это была повседневная форма морс­кой пехоты – цвета хаки и штаны без карманов. Через два дня, 7 июня, мы – опять «по-угольному» – переправились на плавбазу подлодок «Фул­тон», кото­рая и доставила нас в Пёрл-Харбор, где нас встретили развевающиеся флаги и приветствие глав­нокоман­ду­ю­щего Тихоокеанским флотом.

И только тогда пришло полное осознание того, что нам удалось сотворить. А сде­­лали мы, казалось бы, невозможное – по­бе­дили знаменитое Первое ударное авианосное соединение и заставили могучий Объединённый флот Японии под­жать хвост и бежать!

Эпилог

После Мидуэя старший мичман Том Ф. Чик получил лейтенанта, а в октябре 1942 г. до него добралась и заслуженная на­гра­да – Военно-морской крест, став­ший к тому времени высшей наградой ВМС США. Поскольку сам он наблюдал да­ль­ней­шую судьбу лишь первого из подбитых им над Первым мобильным со­е­динением самолётов, то официально за ним был запи­сан только он, что отра­же­но в приказе о награждении.

Вместе с тем его ведомый Дэн Шиди видел взрыв самолёта, рас­стре­лян­ного Чи­ком в лобовой атаке, а общее количество «Зеро», что по японским данным были потеряны в данный промежуток вре­ме­ни, позволяет предположить, что и тре­тий атакованный им японец тоже был сбит. После Мидуэя Чик продолжил служ­бу и вышел в отставку в 1956 г. в звании капитана 2-го ранга, а дальше прожил долгую жизнь – он умер в 2004 г. в возрасте 87 лет.

Подбросить на кофе и сигареты, а также на хостинг Мидуэйского сайта автора можно здесь.