Воспоминания Надежды Арсентьевны Зимиловой о Донской улице в Москве. (были записаны в 1930-х годах)

Перейдемте сразу на 20-30 лет назад и пройдете по Донской улице. Улица эта начинается площадью и кончается Донским монастырем. 20 лет назад посреди площади было большое круглое здание — бассейн. Водовозы в каких-то особенно толстых и огромных, точно каменных сапогах окружали бассейн своими бочками и на телегах , запряженными лошадьми и на ручных тележках, наливали бочки водой из рукавов бассейна и переговаривались тяжелыми, как сапоги их, прямо деревенскими голосами. Каждые полчаса к бассейну подъезжал вагон конки. Выпрягали новых лошадей, не торопясь, переговаривались со сторожем бассейна, терпеливые пассажиры внимательно следили за перепряжкой, слушали разговоры, не торопясь занимали места, подробно изучали друг друга в ожидании отправки вагона. Некоторым вагон казался ненадежным, слишком старым, или с каким-нибудь изъяном, они выходили и ждали следующего — торопиться, особенно, некуда.

Вначале улицы были лавки — это была торговая ее часть. На площадь выходили две очень большие лавки — мясная Коровкиных (Богачёвы) и булочная Веселовых. В мясной торговал дед Коровкин с двумя сыновьями Сашкой и Алешкой. Уж у Сашки и Алешки седина стала пробиваться, уж стали они совсем старыми, уж и дедка Коровкин давно умер, а их вся Донская и до сих пор зовет Сашкой и Алешкой. 20 или 30 лет назад Сашка и Алешка были молодцами — кровь с молоком: румяные, кудрявыми, черноглазые, в меру толстые, всегда веселые, стояли они всегда по очереди , то один , то другой у дверей лавки и здоровались с проходящими: « Здравствуйте-с-с с праздником Вас-с-с!» Или «мое почтение-с-с с постом Вас-с-с!» И т. п. А на святую смущали всех проходящих девиц игривым «Христос-с Воскрес-с!» Девицы шарахались в ужасе или далеко вокруг бассейна обходили опасную лавку.

Впрочем не было случая, чтобы Алешка и Сашка предпринимали что-нибудь больше т.е. действительно приступали к христоцелованию. Ведь в лавка всегда сидел дедка Коровкин. Он был строг на счет женского пола, не позволял ни детям , ни мясникам жениться, сам был вдов и кухарку в доме держал лет 60.

Сашка и Алешка оставались холостыми и целомудренно закатывались для своих похождений по этой части куда-то в Грузию. В мясной прохладно , просторно и чисто. Пол усыпан опилками, полки покрашены былым, мясо покрыто Московским листком. Посередине за прилавком сидит дедка, по сторонам молодцы в белых фартуках. Тишина. Но вот входит покупательница — молоденькая купеческая вдовушка, в траурной еще тальмочке ( по парижской модели — сшита для глубокого траура, но куда ж она , в сущности, как не для мясной, это ведь вам не Париж, где Булонский какой-то лес) в кружевной косынке. Сашка за ней следует от порога, улыбаясь и рассыпаясь в невнятных с-с-с. Вдовушка тоже улыбается заразаясь неотразимой Сашкиной улыбкой. Дедка дремлет на стуле. Молодца смотрят дипломатично в сторону. «Чем могу-с служить?» шипит Сашка, делаясь совершенно масляным. «Окорока у вас хорошие?» Спрашивает вдовушка, отводя глаза от Сашкина взора и направляя их в глубину лавки, где в сумраке висят на потолке окорока. « Унас-с?» подмигивает Сашка. «Останетесь довольны!» Какой-то молодец не выдерживает и бурно фыркает. Вдовушка изумляется сначала , но вдруг догадывается, краснеет и хохочет: «да не у вас бесстыдники! Не ваши , а свиные, вон они!» Хохочет вдовушка, хохочет Сашка , громогласно ревут все молодцы. Пробуждается дедка , встает и берется за счеты , подозрительно оглядываясь кругом, Покупательница вытирает слезы, выступившие на глазах от смеха и уходит с Сашкой в глубину лавка выбирать окорок. Молодцы откашливаются косясь на дедку . Входит новый покупатель. Весело покупать в такой лавке.

А уже в булочную, молодым делом, хоть и вовсе не ходи . Братья Веселовы - их пятеро ( а женатый только один) уже истинно , что Веселовы. И засмеют и рассмеют и высмеют. У них отца нет — их только берегись. Будут совать крендельки, да плюшки , да конфетки , а там и выманют вечерком за бассейн. Они не ---------. А жениться ни-ни-ни. Норовят приданного побольше, да откуда нибудь подальше с Мещанской или с Сенной , чтобы поменьше знали об их проказах. Ну и на работу молодцы! Лучше Веселовских черного хлеба , да калачей и у Филиппова нет, только , конечно, капиталу не столько сколько у Филиппова. И как у них все дело распределено; как будто и мать то их на свет родила, чтобы булочную содержать. Старший женатый у них муку закупает и женился на дочке макоторговца, большое приданое взял. Его в пекарне никогда не бывает, он по закупкам с утра шныряет. Второй по белому хлебу и калачам пошел. И печет и торгует. И уже ласков , да красноречив — и булочку то помягче и порумянее положит и пакетик то сердечком свернет.

Третий по черному хлебу мастер и черный хлеб не хлеб , а «ланности небесные» как говорит одна его знакомая. Он в лавку редко ходит , все в пекарне , около тестов, а уже на гитаре играет по вечерам — невольно лишним разом мимо ворот пройдешь. Четвертый здобы работает и кондитерское пирожное - ----- у него без числа и цвета на них как в радуге. Он не красноречив и на гитаре не играет , но за то манерами берет. А младший такой пес — он пока еще по булочной части не выучился, нет у него специальности, только в лавке торгует, но научился стихи писать и пакеты с булками барышням сует. Завертывает булку , а сам все посматривает на барышню улучит минутку , видит , что барышня смотри и сунет ей записочку в пакетик, но так , чтобы она видела. А не увидит барышня, пожалуй, принесет булку мамаше , а та прочтет стишки, да барышню за косу, да в булочную автора срамить. А тут увидела барышня, взяла булки, вышла из булочной — сердце бьется , в глазах темнеет, не вспомнит как до дому дойдет. Но в воротах не выдержит, вытащит из пакетика записочку и прочтет что нибудь вроде.

«Если б знали вы как трудно

Мне без вас жить в цвете лет

И как тягосно мне нудно!

Шлю сердечный вам привет

Счастья радости желаю

И жизни много, много лет!»

Барышня вся запылает и затрепещет. Записочку сунет за лиф. Мамаше пакетик с булками отдаст, как во сне. Целый день пройдёт под знаком двух первых строчек из незабвенного стихотворения. Спать ляжет, повторяя его как молитву. Ночью проснётся, улыбнётся, потянется, Ах, что же хорошее, хорошее на душе! Да стихи чудесные. Стихи любви, как в книжке, как в романе. И вновь заснёт, счастливая. А на завтра, может уже наступит горе. Младший Веселов ведь забыть может, кому он сунул стишки. Может встретить её равнодушно или другой сунет при ней же, забыв вчерашнее. Но переживёт барышня своё горе, а записочка со стишками останется. И потом уже всё это забудется, выйдет замуж, после смотрин и торгов за приданное. Наступит прозаическая жизнь - дети, пьяный муж, стирка - и на всю жизнь одним светлым лучом, одним романтическим воспоминанием, как в книжке, как в романе, останется записочка, когда то подсунутая коварным молодым Веселовым.

Рядом с булочной мануфактурная и галантерейная торговля Ворочилина. Этот торгует с женой - он ещё молодой человек и торговля у него недавняя. Обходительностью, умением предложить и посоветовать он на всю Москву прославился. Это талант своего рода, самородок. Каждый покупатель …....,что цель его жизни одеть получше да подешевле все ее семейство. И за модой следят они оба с с женой: и сами одеты как картинки и покупателей просвещают в этом отношении. Но знают с кем можно и должно и поругать моду. « Вот взгляните-ка! Ну к чем тут складки наложены! Ведь зад полосами выгорел! Волнуется какая-нибудь почтенная старушка, стараясь повернуть спиной свою сконфуженную дочку, чтобы показать «выгоревший полосами «зад» у пальто. Ворочилин улыбнётся и так, что мамаше покажется, что он моду осуждает, а дочке, что нетактичную мамашу. Ворочилин, впрочем, человек новый на Донской улице - он первый из местных торговцев отдал сына в коммерческое, а дочку в гимназию. Значит, не хочет, чтобы они в лавке торговали. Ещё неизвестно, что он за человек.

Напротив его гробовая лавка Чистова. У лавки всегда толпа подозрительных личностей в длиннополых кафтанах с измятыми похмельными рожами. Это его вассалы, таскающие покойников на кладбище. Когда работы нет, они толкутся около лавки, буйно требуют аванс, иногда дерутся. А в окне лавки выставлен белый гроб обшитый тюлем и глецетом, фарфоровые венки из ландышей и незабудок. Окно только одно, лавка длинная, в ней полумрак, пахнет сосновой смолой, сырыми досками и ещё чем то, таком ли, краской ли , но чем то напоминающим покойника в доме. По стенам стеклянные …..... и в них бархатные туфли, саваны, тюлевые …..., весь туалет для покойников. В глубине …. и вечно горит над ним лампа молния, а под лампой всегда сидит бледная красавица с ресницами, как крылья у чёрной бабочки, единственная дочка гробовщика. Она всегда с работой, пришивает оборочки и рюшки, завязывает и свивает белые банты на свечи и подушки. Ресницы и тени от ресниц медленно двигаются на бледных щёчках. Её ждет близкое замужество, ведь приданное у ней много-тычное. Но пока она всегда под этой лампой и только в праздники ходит в церковь со своей тетушкой. Гробовщик маленький и юркий как то точно прячется, точно чувствует, как неприятна встреча с ним. Он следит за больными и имеет повсюду верную агентуру. Когда появились телефоны он первый во всей Донской улице провел телефон. И долго он был единственным. Более эмансипированная молодежь ходила в гробовую лавку для переговоров по телефону с друзьями и не мало свиданий назначалось среди тишины гробовой лавки под заглушенный ропот недовольных вассалов гробовщика, доносящейся с улицы.

Удовлетворенные посетители мертвецов исчезали обычно в рядом расположенном двухэтажном трактире «Семирамида». Наверху были отдельные кабинеты и чистая зала с герофоном, а потом с грамофоном. Внизу просторная чайная. Во дворе — постоялый двор для извозчиков и крестьян, а в глубине двора за тощим пыльным палисадником с зеркальным шаром посреди одноэтажный домик владельца трактира Домик выкрашен зеленой краской , а лепные лилии и розы над окнами розовой и голубой. Парадная дверь с позолоченной решеткой. Окна из цельного стекла, а за ними тюлевые и кружевные занавески с геранями всех цветов. Сразу видно , что не какие - нибудь люди живут в домике , а со вкусом. И действительно трактирщица всю Донскую волновали своими туалетами. Собираясь к обедне в день приходского праздника вся Донская предвкушала эстетическое наслаждение новым платьем трактирщицы. Вот гнусавый Пашокин — псаломщик начинал читать часы на клиросе. В церкви движение. Как в балете во время апофеоза, как в древней трагедии , как во дворце настоящей Семирамиды происходит наконец выход трактирщицы. Впереди бонна с девочкой-крошкой в локонах , кружевах и бантах, потом картинка , как из балета Стравинского «Петрушка» в бусах и в атласах. Все повернули головы , все затаили дыхание. И , наконец, вот и она важно входит крестясь и закидывая назад голову вместо поклона. За ней толпа любопытных ожидающих ее прихода на паперти. Она становится налево на небольшое возвышение , какие бывают в церкви для уважаемых прихожан, а в Успенском соборе для царей и цариц. Так видна она почти все церкви и все жадно вглядываются в пальто или шляпу. Обедня идет, становится душно. Все уже нагляделись на чудное кружевное пальто. Но вот новое развлечение, Трактирщица оборачивается немного назад и что-то говорит бонне. Та помогает снять чудесное пальто. Церковь задерживает дыхание и едва удерживается от возгласа. Платье из полевых цветов - из …..........., из незабудок, из буе, всех поднебесных и морских цветов, платья симфонии трактирщица показывает из года в год по большим праздникам. Ей уже никто не завидует. Возвращаясь домой беседуют за праздничными пирогами о нежном теноре, певшим соло, об умилительной проповеди отца Амвросия и о новом платье трактирщицы. Но мы не слова не сказали о трактирщике. Он плох, о нём и говорить нечего. Правда и он одет как картинка, но держит себя неподобающе. Стоя позади своей великолепной жены, он держится робко и пугливо, крестится невпопад, и вдруг забывшись начинает осматривать себя с ног до головы, любуясь новым сюртуком, или даже ещё хуже: смотрит, смотрит на брильянт в перстне на указательном пальце и крестится не отрываясь от него взглядом, как дурачок. Трактирщице, впрочем, стоит только повернуться. Муженёк сейчас же приведёт себя в порядок. Теперь он умер давно в каком то дальнем монастыре, отправленный туда догадливой трактирщицей.

Рядом с трактиром дом, в котором жильцы «коечно - коморочные». Носители мёртвых от Чистова, прачки, сапожники, портнихи, торговцы с лотков. Дом тоже принадлежит трактирщице, он очень доходный и он то создаёт платья симфонии. На улицу окнами живут двое квартирных, а не коечно - каморочных жильцов - портной Хлабыстов под вывеской, изображающей огромные раскрытые ножницы и сапожник Ларьков с сапогом, нарисованным на картоне д.б. ваксой. Ларьков не шьёт новой обуви, а только чинит старую и всегда обманывает насчёт срока. Он лицо незаметное на Донской улице, но сапожница - известность. Она очень опытная сваха. Портной Хлабыстов шьёт и новые и всегда страдает от недостойного соседства. На лицах его жены и двух дочерей, нежно розовых и всегда неизменных от Брокаровской розовой пудры, застыло выражение страдания. Они одни не чувствуют бескорыстного эстетического восторга при виде трактирщицы, облачённой в симфонию.

За дровяными складами идут дома, населённые домовладельцами и квартирными жильцами.

Вот дом вдовы Ушаковой синего цвета, крошечный, но двух этажный. На верху живёт Ушакова с сыном Иваном Григорьевичём. Сын служит бухгалтером и всегда носит цветок в петлице: летом анютин глазок, а зимой герань. Он ходит в 12 часов домой обедать из конторы от каменного моста и меняет дома цветочек. В два он вновь уходит и возвращается в семь. Снова меняет цветочек и ходит после ужина по Донской, смущённо опуская глаза при встрече с девицами. Он не ночевал дома только раз в жизни, когда нужно было спешно составить бухгалтерский отчёт для хозяина. Его мать в ту ночь чуть не умерла и заставила его поклясться на иконе, что он не потерял свою девственность. Он её так и не потерял и скончался в 1918 году от чахотки и лежит на кладбище рядом со знаменитым композитором, в музыке которого слышится страсть, доходящая до боли и исступления.

Внизу жила девица Машенька со своей слепой матерью. Девица эта, представленная сама себе умершим отцом, оставившем ей маленький капиталец, занята тем, что влюблена в регента Казанской церкви. Он отличается необычайно туго завитыми волосами и неравнодушен к трактирщице. Машенька называет его оп причине локонов ангелом и, выйдя из дому с утра ходит оп знакомым и рассказывает о своей любви. Все выслушивают с интересом. «Я батюшке Арсению каялась» - говорит горестно Машенька - «Батюшка советует акафисты богородице на ночь читать. Намедни всю ночь почин читала, а пошла к ранней, а он на паперти дискантов бранит. Услышала я его голос - искушение моё - не могу глаз от него отвести, а он и не взглянет. Он в церковь я за ним, не помню, как и обедня прошла. А тут ежели из церкви выходить он ко мне и подошёл, да говорит «Машенька отнеси маменьке просвирку, я домой чаи пить не приду.» Взяла я просвирку то, стою с ней, а он к трактирщице, с ней из церкви и пошёл. Залилась я слезами, всю просвирку облила». Тоже самое Машенька расскажет и дворнику у ворот и даже городовому на перекрёстке. Никому в голову не придёт, что Машенька больна, а «ангел» гордится этой любовью и впрямь считает себя ангелом

За забором дома Ушаковой начинается громадный сад, почти парк, выходящий и на соседнюю улицу. Среди парка дом белый каменный с колонами и мезонином. В доме 24 комнаты, а живут в нём две сестры Поповы, купчихи — суконщицы. Одну зовут худушка, другую толстушка. К ним никто не ездит, большинство комнат закрыто. Иногда к подъезду подъезжает коляска и худушка осторожно выводит толстушку с огромными чёрными и дикими глазами. Они едут кататься или на кладбище. У младшей толстушки какая то душевная болезнь Её очень берегут и никто не знает, как живут они. Только в виде легенды ходит рассказ, что как то очень давно, когда толстушка была молода и с чёрной длинной косой, она однажды бегала по улице, предлагая детям с ней перегоняться. Когда в августе на Донской идёт крёстный ход - худушка с балкона собственноручно усыпает дорогу перед домом цветами и раздаёт букеты народу. Около балкона набирается перед крёстным ходом порядочная толпа и на всех хватает астр и лютиков из огромного парка, куда никто не ходит.

Но умерла худушка, умерла и толстушка. Всю улицу почти с полгода занимали торжественные похороны и поминки, последовавшие вскоре друг за другом: сёстры умерли почти вместе. Через год в домик для старшей прислуги, выходящей на улицу сбоку, приехали две племянницы сёстры, точнее сёстры Зальцфит, одна худенькая и светловолосая, другая полная и черноглазая. Как будто произошло какое то чудо и всё начинается сначала. Но ничего не началось сначала. В большом доме устроена по завещанию умерших богадельня для старушек купеческого звания. И у всех, прежде пустых и безлюдных окошек появились силуэты с чулками и книжками в руках. А в доме сестёр Зальцфит пошла таинственная и оживлённая, но чуждая Донской улице жизнь. Сёстры приехали из-за границы, привезли с собой много книг, постоянно получали новые книги, но куда то уходили днём, а вечером принимали гостей и как будто никогда не читали. Они были уже не молоды и всегда озабочены. Младшая иногда улыбалась детям. А 1905 году их арестовали и нашли много запрещённой литературы. Потом они исчезли и в домик переехал смотритель богадельни, который тоже уже обзавёлся ребятишками.

Купеческие вдовы гуляли в чудном парке. Уличные дети прижимали свои личики к железной решётке, чтобы рассмотреть чудеса парка; там были даже каштановые деревья и вьющиеся розы. Дети протягивали ручки, чтобы достать цветочек из сорной травки у решётки, но кололи руки о колючую живую изгородь. После 1905 года город продал часть парка неожиданно разбогатевшему после Японской войны кроватному фабриканту Дерюгину. Он построил себе дом среди розариума в парке, снаружи похожий на воздушный пирог. Семейство, не пришедшее ещё в себя от неожиданно свалившегося богатства, зажило в новом доме необыкновенным, привлекающем на себя всеобщее внимание образом. В доме поселились фабрикант с женой, его глуповатая, старшая дочь, выданная ещё до богатства замуж за собственного приказчика из боязни, что никто не возьмёт её за глупость, старший сын женатый на дочери содержателя ассенезационного обоза ( тоже не очень лестное родство) и младшие сын и дочь. Младшему сыну было уже трудно где нибудь учиться - ему уже 18 лет, но 12 летнюю дочку спешно подготовили и отдали в частную женскую гимназию

Сознание большого богатства давало, конечно, большую радость, но когда нужно было приступать к действиям получалось что то смущающее. Можно было удовлетворить все свои желания и потребности, но какие они? Вот одно желание - вставши утром за чаем есть булку не с колбасой, а с икрой. Можно купить пуд или бочонок икры, семья так и делала. Все любили мозговые кости в мясе. Кухарка покупала мозговые кости каждый день. Младший Дерюгин любил зайти в пивную, а прежде на это денег не хватало - теперь же сиди хоть целый день. Сама Дерюгина любила новые модные платья. Всегда завидовала всем кто имел возможность их носить, но ведь следить за модой, шить платья, мерить, покупать, тоже утомительно. Сам всегда мечтал о какой нибудь штучке и сейчас же получил её: но штучка ломалась, капризничала и в первый же месяц подносила ему счёт на полторы тысячи за шёлковые чулки. Это было уже неинтересно и дорого. Сначала в доме было весело, всему радовались, всё покупали, всё украшали, всё что возможно обшили кружевами, а потом приуныли. «Сама» располнела как перина и ей запретили, наконец, врачи ужинать и велели ходить пешком по Донской. «Сам» никак не мог попасть в настоящий тон ни дома, ни у штучки, был грозен с «штучкой» и игрив дома к изумлению «самой», ходил тоже унылый и раздражённый, похудевший и жёлчный. Зять обленился и спился. Невестка пропадала в пассажах и завела роман с приказчиком. Младший сын то и дело пропадал без вести или пил вместе с зятем. Бедная младшая дочка, девочка — гимназисточка никак не могла понять, что это у них делается дома. А утром, когда она ехала в изящной коляске в гимназию, покрытая тёплым платком и со шляпой фасона «Пушкин» поверх платка вся улица видела какое у неё грустное и растерянное личико. В гимназии m-me Printemps ей было не легче. Коляски такой не было ни у кого из девиц. Но никто и не надевал шляпы Пушкин поверх платка, никого не смазывали дома так щедро помадой, никто не говорил «ужасти» и «намеднысь». Много нужно было перетерпеть этой девочке, чтобы превратиться в надменную истеричку, ненавидящую свою семью.

Таковы были nouveau riches ' ы, а напротив в роскошном особняке пример для подражания: давешние богачи - фабрикант сарпинок и дисконтер Простов ( Простяков) с семейством. У них было 19 человек детей, цифра библейская. Дети — как «дети Ванюшина» наполняли антресоли, во втором этаже были парадные комнаты, внизу кухня и прислуга. Второй этаж наполнен редкостными вещами, полученными в наследство от родственников известных миллионеров, а «дети сверху» «дети Ванюшина» спал на самодельных кроватках на сундуках, на сооружениях из гладильных досок. Девочками заведовала гувернантка Каролина Карловна, а мальчиками гувернёр, которого все называли “herr Jeek”. Среди детей были уже взрослые и грудные. Взрослые обедали и ужинали с матерью и отцом и больше с ними не виделись. На мужской половине развлекались пивом и водкой. На женской гаданьем на картах, пасьянсами, игрой на рояле, вышиванием и рисованием. Каролина Карловна всё это умела, но самым большим искусством отличалась в гаданьях. По утрам от дома отъезжало два экипажа - один с мальчиками в коммерческое училище, другой с девочками в гимназию. Иногда по средам их всех отвозили в Большой театр в балет......

конец записей Надежды Дунаевой.