Жесть доброй воли

Введение.

Однажды рецензенту довелось лицезреть лабораторную работу по технологиям оптимизации бизнес-процессов. В качестве инструмента оптимизации студент размашисто предложил два слова: «Искусственный интеллект». Чего мудрить! Искусственный интеллект всё оптимизирует сам! На то он и интеллект! Искусственный! По такому же пути сужения философских и психоделических категорий пошла Алла Горбунова в своей новой книге «Ваша жестянка сломалась».

Сюжет её изменчив. В мире придумали нейро-машину Елену. Её возможности колеблются от ментальной наставницы до носительницы абсолютного знания. Сменяются изобретатели и пользователи, ракурсы и повествования, допущения и ходы, а Елена работает, выгружая людей в истинные ослепительные миры:

«Новая книга Аллы Горбуновой — радикальный и визионерский текст об устройстве реальности, о разуме и безумии, о поэзии, способной пересоздавать мир, о невероятных горизонтах утопии и мечты и, конечно же, о любви».

То есть книга обещала прорыв по линии визионерства, радикализма, мышления, поэзии, утопии и любви. Но из всех заявок подтвердилась только любовь. С остальным Алла Горбунова не справилась. Данные ей ответы оказались похожи на ту студенческую работу: формально верные, но от того ещё более бессодержательные.

Гносеологический бардачок.

«Ваша жестянка сломалась» — это, конечно, не «нормальная такая фантастика об искусственном интеллекте», как определила Галина Юзефович. «Такая фантастика» требует оснований и доказательств, тогда как повесть Горбуновой — мысленный эксперимент, разворачивающийся в плоскости воображения. Что сразу защищает книгу от научных или фантастических нападок, ведь, когда утверждается, что Елена «берёт информацию прямо с квантового уровня» — это всего лишь чистое, ничем не обоснованное умозрение. Когда Роберт Нозик придумал свою Машину переживаний, публика не вменила ему, что её не может существовать, а сосредоточилась на поднятых машиной вопросах утилитаризма.

К сожалению, подобных вопросов в мысленном эксперименте Горбуновой нет.

Придумав всеведущую машину, писательница не приложила к ней специфического задания, требующего столь масштабного допущения. Казалось бы, наличие абсолютного непогрешимого знания само по себе должно ставить важный гносеологический вопрос, но в повести его нет! А то, что Горбунова выдаёт за него — лучше бы осталось неозвученным, потому что говорить такое вне подписок про смысл жизни есть грех и малакия.

Но об этом позже.

Ошибка Горбуновой в том, что абсолютная машина знаний представлена в качестве субъекта — Елены, которая находится во взаимодействии как с объективностью, так и с такими же субъектами в виде людей и даже дельфинов. Но субъекты в передовой эпистемологии — это не какие-то мыслящие создания, а только указания, аналитически говоря — референции, обнаруживающие и направляющие персты. Это не новое открытие, бессубъектную эпистемологию описал ещё Карл Поппер, о чём не могла не знать выпускница философского факультета. Тем не менее, Горбунова сосредоточилась на том, как именно сложился познающий субъект и его взаимодействие с объективностью: например, поначалу много говорится, что на становление Елены могла повлиять зацикленность на Алине её бывшего ухажёра Артура. Или ближе к концу на Елену могла повлиять личность нацистского учёного Отто и его матери. Но ведь это самый обыкновенный корреляционизм, то есть идея, что восприятие объективности коррелирует с представляющим её способом (языком, социальным опытом, возможностями познания). Аргументы корреляционизма могут быть чрезвычайно сильными и даже радикальными (отрицающими объективность как таковую), но никогда визионерскими, утопичными и тем паче безумными. Это вообще, скажем так, общий подход, который выделяют и с которым воюют самые самонадеянные философы. И не в том беда, что Горбунова не задействовала их доказательства, а в том, что повесть разрывает тотальное противоречие: из её посыла, замысла и содержания следует, что всё, что существует в любой момент, может быть чем угодно другим (так, Елену равно изобрел Эдисон, нацисты, российские учёные, дельфины), то есть между мышлением и объектом нет какой-либо корреляции, но при этом Горбунова всё время обосновывает, что такая корреляция есть! Это логическая ошибка.

И это при том, что Горбунова написала образцовую метапрозу, суть которой в самом её разворачивании, в постепенном раскручивании полотна, когда каждый новый виток меняет имеющуюся картину. Это текст, смысл которого требует бессубъектного подтверждения, какой-то процессуальности, токов, невидимых интенций, эха, отголосков. Горбунова же со второй трети переходит к последовательному изложению встреч Елены и двадцати четырёх субъектов. Не замечая получившегося рассинхрона, писательница упорно рассказывает о Елене разными персонажами, то есть корреляционистскими объяснениями. Все встречи Елены с субъектами оказываются описанием их особого опыта и, в зависимости от него, особым пониманием даров Елены. Всё предсказуемо и понятно, пусть в собеседниках у нас и находятся дельфины с нацистами. Тогда как бессубъектная эпистемология неявно подсказала бы, что дельфины и нацисты — это одно и то же, то есть стала бы тем визионерством, которое обещала аннотация.

Тезисно:

— Наличие машины абсолютного знания предполагало наличие какой-то большой гносеологической задачи, и такой задачи поставлено не было.

— текст соответствовал бы своей заявке не при фиксации чьих-то мыслительных состояний, а при фиксации бессубъектных направленностей — например, поэтических и особенно математических.

— повесть разрывает противоречие: её замысел в том, что между мышлением и объектом нет корреляции, но доказывается это с помощью корреляционистских аргументов.

В совокупности это полностью обнулило «радикальное» и тем более «визионерское» значение книги. Она получилась более чем нормативной, даже давно отработанной — особенно в западной литературе: Стив Айлетт написал «Шаманский космос» ещё тогда, когда Алла Горбунова бухала с нефорами на Чёрной речке. Писательница могла бы отыграть двадцатилетнюю разницу за счёт философии, но почему-то не воспользовалась её разработками, кроме самой известной работы Ильенкова. Его тепловая гекатомба хоть и выглядит эффектно, но всё-таки остаётся лишь декорацией, тогда как суть мысленного эксперимента по-прежнему гносеологическая. Как человек может прикоснуться к абсолютному знанию, чтобы оно не перестало быть абсолютным? Познаётся ли реальность как она есть? Можно ли помыслить бытие вне связи с нашим мышлением? Как не уничтожить своей мыслью объект? Из набора вопросов понятно, что ответы мог дать спекулятивный реализм, философское направление, утверждающее, что «огонь и хлопок непонятны друг другу», но Горбунова не уделила внимание ни его объектности, ни его поэтичности. Как и тот студент, она просто написала «Искусственный интеллект!», из которого вывела меднозвучащие тезы:

«В каком-то смысле это предупреждение о том, что абсолютного знания как чего-то состоявшегося, исполненного у человека быть не может. В этом смысле Елена делает нас уже не вполне людьми. Поэтому, когда мы используем Елену, мы не можем избавиться от коннотаций чего-то божественного и демонического одновременно».

Стоит сразу оговориться.

«Жестянка» — это навал конструкций, слов и эмоций, из-под груды которых читатель должен выбраться помятым, но изменённым, а так как нельзя просто взять и сложить вместе голоса ангелов и плач дельфинов, их необходимо снабдить какой-то объединяющей концепцией — в данном случае Еленой — так что философски критиковать её, всё равно что критиковать обёрточную бумагу, в которую завёрнут подарок. Важен смысл, который Горбунова проносит через свой мысленный эксперимент. Вроде бы так, да не так… ведь всё многообразие повествований, все смены и оптики нужны Горбуновой только для того, чтобы изречь следующее.

Правда у каждого своя.

И это обескураживает ещё сильнее, чем гносеологический бардак. То есть столь разный текст, кочующий от войны к психоделике, нужен только для того, чтобы напомнить, что правда у каждого своя. Для этого была изобретена машина абсолютного знания, для этого она встречалась с непохожими друг на друга людьми…

Впрочем, чему удивляться?

Если мысленный эксперимент не подразумевал постановку важного вопроса, то и ответ не мог не получиться таким же невразумительным.

Что, собственно, и произошло.

Избиение рукавами.

Если гносеологические ошибки коротнули мыслительные, радикальные и утопические цепочки, как быть с любовью, поэтичностью и визионерством? Всё-таки напрямую они не зависят от совершённой оплошности.

К любви вопросов нет. Любовь — то, что удаётся Горбуновой. Она видит нежность. Что в «Конце света», что в «Жестянке» лучшие моменты те, где Горбунова сентиментально вспоминает наш истончённый мир. «Тебе с хлебом?», — о, этот вопрос отзовётся во всех нас, бабушкиных и дедушкиных. Можно всё отдать, лишь бы вновь услышать его! Горбунова замечательно работает с чувством сентиментальной оставленности, с тем осенним пониманием, что мир, в общем-то, остывает. В этой неизбежной энтропии она находит единственное тепло — любовь, которую и распространяет на мир. Горбунова понимает, что без любви правда — одна только сила.

Уход от максимы Данилы Багрова самое интересное, что сделала Горбунова. Нужна была определённая смелость, так как изречение Данилы весьма полюбилось нашему народу. И когда в повести начинает говорить Путин, причём говорить верно, с осознанием нашей и своей правоты, Горбуновой удаётся легко отмахнуться от «гендерного обмана» и «многополярного мира», так как благодаря возлюбленной правде она изобрела иную патриотическую позицию, более честную и куда общую, не для тех, в ком есть сила, а для тех, в ком есть рана.

Но это, пожалуй, единственный поэтический прорыв Горбуновой. В основном писательница использует следующий простой приём. Много синонимов, однообразных цепочек, повторов, инверсий, а также бинарных раскачиваний составляют знакомый набор камлания:

«Враг реален, ненависть, расчеловечивание, высокомерие, предательство, война за право быть, война планетарной машины смерти против человечества, враг человечества ведёт войну против тебя, против тебя, против тебя, — поют старики и старухи. Лучше умереть, чем потерять себя, вставай страна огромная, пуля-дура учи меня жить, торговцы, пошли вон из храма, линия фронта — твоё сознание, линия фронта — твоё сознание, линия фронта — твоё сознание, — поют монахи в монастырях, солдаты, нищие и бездомные, безногие и безрукие, мёртвые панки и поэты, анархисты и гэбэшники, и с ними вместе юноши и девушки, вышедшие из хипстерских кофеен и лофтов».

Иногда повторы доходят до смешного. Используя в качестве образа мышления Елены грибницу (вот что имелось в виду под бессубъектной эпистемологией!), Горбунова употребляет выражение «грибной мицелий». Но мицелий это и есть грибница. То есть имеем «грибную грибницу», буквально масло масляное, что можно сказать о всей поэтике «Жестянки» — не задумывающейся, как бы проскальзывающей. Когда Горбунова пишет «Вселенная замерцала» это совсем не то же самое, что ошеломительное «мерцание Вселенной» в первой книге Лю Цысиня. Просто речь, протягивание верёвочки, на конце которой что-то должно быть, поэтому её можно перебирать от узелка к узелку, но в конце ничего нет — только обрывающая инверсия:

«Елена рассказала мне всё. Елена рассказала всё мне».

Проблема визионерства в том, что в нём нужно попадать каждым словом. Визионерство — это как бросать колечки в поле размера Вселенной и неизменно нанизывать их на штырь. Это ничем не подтверждённая точность, невозможность сказать иначе, такая подборка слов, которую не переставить, хотя их, вроде бы, ничего не ограничивает. А текст Горбуновой разборен, в нём можно менять слова, от этого ничего не изменится:

«Я внутри её разума, Другого Узора, у меня нет слов, вы не поймёте, это… это… никто не поймёт… можно считать это галлюцинацией, иллюзией, дьявольским наваждением… а можно считать возможностью альтернативного космического сознания, поэзии Бога… Мне кажется, я не уверена до конца, но сейчас я увижу, сейчас я это увижу, я попробую понять, мне кажется, что эти ошибки, эти другие связи, они нужны, они нужны самому космическому разуму, космический разум — природный, естественный узор, и он сам хочет этого другого, неприродного узора… Он хочет Елену… Хочет, чтобы она была… Другой Узор – не случайный эффект, не марево в пустоте… Это одновременно болезнь космического разума и его мечта… Елена…»

Пытаясь расширить понятийные границы синонимами, Горбунова сужает их:

«Во время нейроштормов Елена показывала мне, что такое Вселенная. Она показывала мне источник божественного света, вечное бытие потенциальной множественности творческих сил в абсолютно едином, непостижимое ничто и Творца одновременно, Брахмана, Ади-Будду, Gottheit, Ungrund, Эйн Соф, и показывала, как посредством преобразований этого света возникает вселенская голограмма».

Метод перечисления ставит интересный вопрос: когда необходимо остановиться? Если природа Елены пытается быть установленной посредством деконструирования различных акторов вроде учёных, бомжей и галлюцинаций, в таком случае необходимо разложить и все остальные доступные понятия, например, «востоковедение» или «медицину», а ещё привокзальные пирожки и автобусные билетики, потенциал которых по рассмотрению Елены ничуть не меньше, чем утверждения науки. Собственно, это и есть та бессубъектная эпистемология, которая должна была звучать в повести Горбуновой так же, как она звучит в «Циклонопедии» Резы Негарестани. Интуитивно она шла в эту сторону — отсюда египтология и тот же Путин, зажёванная плёнка и океан, но шаг был коротким и недостаточным.

От писательницы требовалось показать ничейную территорию смысла, которая не принадлежит ни одной из мыслящих сторон, место, где не бродит ни один субъект, живую пустыню материальных тел. Это невероятно сложная задача, но что-то такое предполагала сама постановка вопроса (наличие машины абсолютного знания).

Вместо этого Алла Горбунова устроила камлание, в котором читателя бьют рукавами. Инверсии, лексические повторы, плеоназмы и даже полисиндетоны хлопают где-то близ лица, но не вводят в изменённое состояние сознания, а обдают разрозненным ветерком:

— Искусственный интеллект! Мерцание Вселенной! Непостижимое ничто! Абсолютное знание!

Это ещё могло бы воздействовать, если бы повесть получалось проглотить разом, испытать как приключение или трип. Ведь, по сути, всё оканчивается именно им, но из нейрошторма выходишь куда раньше — от скуки, техники исполнения, глубинных ошибок. А ведь психоделические тексты действуют только тогда, когда употребляются залпом, не остановками и не по частям, а сразу и всем.

В общем, ваша жестянка и вправду сломалась.

Подпишите договор на стойке у администратора и проходите в кабинет.