Светлана Павлова, «Сценаристка»
Поначалу это до смешного архаичный текст, который даже открывается иноагентами да СПИДом с полировкой из панической атаки. И кажется, что на последующих двухстах страницах тебя ждут кандидоз или оптимизм. Но вскоре всё меняется к лучшему.
С одной стороны, Светлана Павлова написала прогрессивный, социально одобряемый текст в духе той западной литературы, где автор рассказывает, как его сифилисы и чирея могут предостеречь тебя от ошибок. С другой, это увлекательное, порою смешное, иногда даже остроумное произведение, где, пока не пришли результаты анализов на ВИЧ, героиня последовательно вспоминает своих парней.
Их трое. Интеллектуал Ян, гопник Андрей, промежуточный Виталик. В перерывах героиня рассказывает о своих сценарных делах и подруге Сене. В финале о ВИЧ-положительной Насте.
Самая интересная история посвящена пианисту Яну из аристократического московского семейства. Ян доучивается на дирижёра, а дома над ним властвует деспотичная богемная бабушка Роза Брониславовна. Чем-то всё напоминает «Whiplash» — те же нездоровые отношения учитель-ученик, но учеником вдруг становится сама героиня, жаждущая пройти испытания женщины, которая называет её «чернозёмом»:
— Какой баян? — не поняла Зоя.
Ян продолжал молча есть.
— Да он нам в 17 лет устроил подростковый бунт. Уборщица нашла под кроватью спрятанный баян. Не поняла, дурёха, что это Яночкин тайник. И поставила его на видное место. Там ещё и ноты ужасных песен всяких лежали. Ну, эстрада, вы понимаете. Я увидела, говорю: Янчик, откуда эта гадость? А он как давай орать: а мне нахуй ваше пианино не сдалось. Представляете? Сказать “нахуй” при родной бабке. So gross!
Куда сложнее было представить “нахуй” из уст Розы Брониславовны. Но потом Зоя вспомнила, что ханжеское отношение к мату — удел провинциальной интеллигенции. Столичная же используют её с обилием и шиком.
Старая московская богема показана здорово, фактурно и, наверное, точно. По крайней мере, как-то так оно и представляется. Парвеню пытается выжить в непредназначенной для него среде: даже московские гостиные упоминаются с понятно на кого намёком. Хорошо! К сожалению, в нужных местах Павловой не хватает мощи выразительного таланта. Ей удаётся лёгкий весёлый репортаж в духе проститутки Кэт, но когда нужно подключить сравнение или мощный троп, объёма лёгких уже не хватает:
Заносчивая гнида. Ты вообще хоть на секундочку понимаешь, что пока тебя в детстве водили в Большой зал консерватории, пока Ботвинник играл с твоим отцом в шахматы, пока репетитор по французскому сменял репетитора по какому-нибудь мёртвому языку, пока твоя бабка приносила тебе хорошие книги, я с родителями смотрела на скелеты рыб в краеведческом музее и слушала “Наше радио”.
Противопоставление сделано как долгий подъём по лестнице, и в конце надо ухнуть, разом скатиться со всех ступенек, а этого нет. В целом, то же самое можно сказать и про историю Яна.
Фигура второго любовника, Андрея, не впечатляет. Во-первых, типаж по-житейски мудрого «гопника» более представим, многие с таким сожительствовали. Во-вторых, Андрей слишком сильно стилизован от лексики: «Турчага», «краля», «туалетка», постоянные матерные прибаутки. В-третьих, Андрея неправильно атрибутировали — это работяга, а не гопник, обычный русский впахиватель. Заранее ясно, что он произнесёт и чем всё закончится. Да и сам типаж выбран так, что лексически его можно дёшево обставить. В совокупности это превращает отделочника-Андрея в гипсокартонного персонажа, история которого не работает даже в качестве интермедии.
А вот Виталик дан хорошо, объёмно, хотя до уровня Яна всё равно не дотягивает. Талантливый тридцатипятилетний позёр сделан от двух вещей: мысли и поведения. Поведение у него скрытного шарлатана, который ловко утаивает от других внутреннюю пустоту, а мысль — телеграмная, критикующая твиттерную примерно вот так:
Выбери жизнь. Выбери хэйтить зажравшуюся белую знать, а в инстаграме подрачивать на их декаданс. Выбери борьбу с ригидными гендерными нормами, но возмущайся, какого хуя он не заплатил. Выбери понятное левацкое кино с нескрытой целенаправленной демагогией. Выбери принудительное единомыслие, научась уму разуму у фейсбучных интеллектуалов. Выбери конъюнктуру. Выбери слушать Хаски утайкой.
Выбери быть “творческим” и вести свой телеграм-канал — не не слишком часто, а то полетели отписки. Выбери стиль жизни champagne socialist.
Ты такой необычный, так скорее же выбери это всё.
Чем дальше заходит роман Павловой, тем плотнее он засаживается в актуальное — неважно, критикуя или поддерживая его — ведь в любом случае это откомпостированный материал, продырявленный ещё во второй половине 2010-х. Умонастроения западной левой молодёжи в России после 2022 не столько странны, сколько нерепрезентативны — у нас тут появилось кое-что понасущнее, чем обсуждение какой-то там белой знати, которой, к тому же, отродясь не водилось в Отечестве.
Чем больше они сближались, когда были вдвоем, тем больше Виталик отдалялся от Зои на публике. В обеденный перерыв они частенько уходили заниматься сексом в его машину, после чего он обычно не смотрел в её сторону, не обращался по имени, избегал взгляда в глаза, почти не комментировал её идеи. А Зоя, сидя на общих встречах, подносила руку к лицу, будто чтобы опереться, а на самом деле, вдыхая оставшийся на пальцах запах его члена.
Книгу Павловой нельзя назвать повесточной — нет, она в том числе полемизирует с коллаборационистскими идеями, просто сама их критика поддерживает на плаву уверенно идущий ко дну дискурс. Внимание к таким концептам как «яппи» или «интерсекционный феминизм» не позволяет Павловой разработать нашу местную специфику, выделить из неё собственные описания. Например, в книге есть Сеня, бывшая «жена айтишника», но без развития профиля она остаётся всего лишь подругой главной героини. Насколько умнее, разнообразнее, просто смешнее «жену айтишника» прописывает чета Серенковых, создавая, в общем-то, главный современный мещанский типаж. Одно лишь это успешно отталкивает от нашего берега весь «имперский ресентимент», ибо связует день сегодняшний с русской классикой.
Нужно отметить, что к финалу героиня не то, чтобы критикует, скорее сожалеет о скораптившейся где-то в Германии подруге, которая теперь изъясняется через «индоктринацию» и «колониальность». Ближе к концовке героиня даже произносит что-то вроде манифеста отечественного капитализма, где утверждает список московских переживаний, который и означает для неё дом.
«Сценаристка» — это и есть роман о повседневности людей позднего капитализма. В потребительском плане поздний капитализм отличается от классического тем, что вместо вещей в нём потребляются переживания: ощущения, статус, эмоции, отличия… Если в обществе потребления само потребление было представлено как товар, в обществе переживания товаром является опыт. Героиня может сколько угодно иронизировать и даже отдаляться от актуального, но всё равно остаётся под контролем той же логики, что движет её оппонентами. Хотя, по сути, и оппонентов-то нет. Просто есть коррекция: я не лезу в вашу борьбу с режимом, вы, пожалуйста, не нарушайте мои потребительские границы.
Стоит ещё раз повторить: даже в прогрессивной среде рыночные отношения рано или поздно приведут людей к их собственному интересу.
К сожалению, они не в силах исправить фундаментальную проблему со структурой. У романа сломан позвоночник.
Становление героини должно было проходить сквозь три истории о незащищённом соитии. Они конституируют весь роман. Но когда готовы результаты анализов, впереди ещё четверть книги. Там умещаются:
1) Наладка-настройка главной героини;
2) развод с прогрессивной подругой;
3) ссора и восстановление отношений с лучшей подругой;
4) знакомство с ВИЧ-положительной Настей, её история;
5) лекционная вставка о ВИЧ;
6) увязка Насти с мечтой придумать сценарий для большого кино.
Сюжетно это вообще не работает. Ира, с которой в финале разрывают дружбу, благополучно отвалилась ещё в самом начале повествования. Лекция про ВИЧ? Читатели подобной литературы и так прекрасно всё знают: к слову, поэтому фабула (вся такая прогрессивная героиня никогда не делала анализа на ВИЧ) не выглядит достоверной. Знакомиться с Настей после трёх мужиков совсем не хочется, её случай выбивается из ряда. Прилаживание к Насте сценарной линии выглядит сценарной же попыткой сцепить все крючочки. К тому же появляется мелодраматизм, которого Павлова успешно избегала на протяжении книги. Да и самой героине стоило измениться в собственных размышлениях, а не в событиях после — роман растерял кульминацию, причём столь незамысловато подготовленную, что запортачить её было крайне сложно.
Читать книгу после результатов на ВИЧ совершенно неинтересно. Затянуто, как удавка.
Как стоило окончить роман?
Конечно, тем квитком из принтера. Героиня, уже много отдумавшая и со многим смирившаяся, упорядочившая свою жизнь в голове, берёт его и видит не отрицательное, а положительное значение.
Ещё пара кратких предложений. Может быть, абзац-другой.
Всё, точка.
Без морали, без проповеди. Конец.
И читатель бы невольно спрашивал — кто? Кто её заразил? Утончённый аристократ Ян? Непосредственный работяга Андрей? Талантливый манипулятор Виталик?
Да на самом деле любой из них.
Что изящно возвращало бы к главной идее романа: ВИЧ повсеместен, заразиться может любой.
Берегите себя.
Оценка: 6 из 10.