Старые песни о Главном
Алла Горбунова (1985) давно работает непосредственно, будто так преисполнилась, что может писать о сущих безделицах, ведь пишет при этом о Главном. Сборник «Нет никакой Москвы» суть бытописание, за его тонкой плёнкой должны проглядывать такие зияния, от которых становится жутко и сладостно. Но если в тексте что и проглядывает, то только дырочка на шортиках четырёхлетнего мальчика, промежность которого щекочет прутиком трудолюбивый мигрант.
Это реальная сцена из рассказа «Надо меняться → Во что верят суфии?»:
На детских оранжевых шортиках образовалась дырочка на причинном месте. Рустам увидел, улыбнулся, сорвал хворостинку и пощекотал его там: «Это у тебя что такое?» «Ой, дырочка!» — расхохотался Игнат.
Рассказ строится на свободном отношении Игната к миру, который он опознаёт так же невесомо как суфий, и по задумке сцена должна выглядеть радостной и невинной, ведь вдруг обнаруженная дырочка для ребёнка и правда какое-то волшебство, практически кротовья нора, проход до ближайшей к Солнцу звезды. Но из-за того, что текст на всём протяжении бездумно и уплощённо перечислял случайные вещи, сцена остаётся тем, чем является: незнакомый мужик шурует палочкой в паху мальчишки. «Пукающая мама», её же лоно для граждан Таджикистана, Георг Тракль, суфии… если бы вещественный ряд был соблюдён, мальчику вообще могли прочистить пальцем пупочек и сказать, что это ангелы туда накрошили. Но ряд не соблюдён. Между элементами нет потайного единства. Магии нет.
Кстати, можно ли «сорвать хворостинку»? Встречается у Бориса Житкова, но всё-таки хворостинка — это опавшая веточка, то есть что-то сохлое и лежалое, её подбирают, а не срывают. Срывают стебельки, например. Горбунова пишет вольно, сознательно нарушая конвенцию, но здесь нарушение показывает небрежность письма, его случайность, а когда ты случаен по отношению к самым простым вещам, они не способны предстать многомерной фигурой, развернуть быт в бытие.
Сборник вообще замкнут, стрелочки в названиях никуда не ведут:
Я просто по приколу что-то начала писать, баловаться, и вдруг вижу: батюшки святы, да я же, оказывается, могу и прозу писать! Ай да сукина дочь!
При таком отношении проза должна получаться беззаботной, насвистывающей, интересующейся скворечниками и лепкой снеговиков, но проза Горбуновой пустотела, при тряске в ней ничего не гремит. Даже разламывается такая проза не как вафелька, а как исхоженная половица. Слишком много повторов, дурного дрочевания каких-то своих отростков.
Примечателен большой рассказ «Тупик».
Он описывает будни заштатного философского факультета. Обобщения не впечатляют: Горбунова выделяет бестиарные сущности (студентов, преподавателей, аспирантов) во вполне реальном университетском цикле, что ставит вопрос — а зачем их тогда описывать таким экстравагантным способом? Это же ничего не добавляет. При этом текст центрируется на образе салона МТС, своеобразного ада, сулящего обывательские муки «для тех, кто выпал из Академии». Выбор странный, всё-таки в салоне связи не пашут всю жизнь, неправильно назначать эту временную подработку вечным пристанищем. Да и было бы не так плохо, если бы ад был местом с большой текучкой. Картины «бездушного» МТС повторяются, но не гипнотизируют, а утомляют — сравнение наполнено таким превосходством, что образ не может передать даже антипотребительский помысл, наоборот, хочется встать на место обиженных текстом продавцов, и когда рассказчик придёт в салон за сим-картой, кротко улыбнуться ему и ответствовать: «Хуй».
К слову, мат в сборнике определённо лишний.
В автофикциональной части «Тупик» сделан лучше. Осевой рассказ вполне можно было дотянуть до авто-повести, где вся эта слабосильная мешанина сгустилась бы в экзистенциально настроенный студень. И пошли бы колыхания, волны, теория струн… Всё согласно апологии самой Горбуновой:
Я вообще хорошо понимаю разного рода безумные, шизофренические логики, полные разрывов, вкраплений абсурда и случайных нелепых совпадений, на которых строятся дикие, неожиданные умозаключения. У меня у самой точно такая же логика, поэтому меня обычно плохо понимают те, кто мыслит своими одномерными силлогизмами, приправленными здравым смыслом.
Проблема в том, что Горбунова не пишет в духе шизофренических логик. Это вам не Ник Лэнд. Её бессвязность — не атональный джаз, он не разрывает привычное, помогая просунуть голову сквозь атомарную решётку. Это традиционно скомканное письмо, подчёркнуто неряшливое, неотдуманное, вываленное тем потоком, который критики любят считать искренним, потому что к нему не подобрать других приличных определений. Из чего состоит тот же «Тупик»? Травма, несколько анекдотов, два сквозных сходящихся образа, простенькая композиция, примитивная концептуализация, пара хороших наблюдений, я-я-я. Горбуновой утрачен навык возгонки привычного: ключи к раю обменены на хворостинку.
По совокупности проза Аллы Горбуновой представляется вот как: выросла умная нефорка, что аскала в переходах и звонко отвечала на семинарах, зубастая, смеющаяся, и выросла так, как жила — смесью из религии, фенечек, весёлого переливчатого нью-эйджа, поэзии и бед с башкой. Но при этом идейно она осталось в нулевых, с их славно продающейся критикой потребления, неизменной дачей и ещё живыми её подвижниками, надеждами на будущее, первым налётом русской хтони, залихвацкими пьянками и любовями… Двухтысячные у Горбуновой всё время возвращаются к точке расхождения, к неправильно осуществлённому выбору, с тоской животного на бойне оглядываются на затворённую дверь. Это чувствуется даже в текстах, которые не имеют к эпохе никакого отношения. Лимб однокоренных слов.
Алла Горбунова застряла в нём и, судя по всему, не планирует возвращаться.