Премия им. Катаева (2025)
Взглянем на рассказы-финалисты премии имени Катаева.
Дарья Андреева, «Обещание».
У рассказа нужный объём (14500). Структура чередует состояние ещё обрадованной Натальи и пациентки Сулимовой, беременность которой пошла не по плану. В не самом интересном пинг-понге читатель ждёт, что же породит текст, который и правда обещает произвести на свет неведому зверюшку:
В кювезе, на клеёнчатом матрасике, выстланном нелепыми зайчиками, что-то копошится. Двигает кривой черепушкой, открывает припухшие веки, крючит шелудивые пальчики с острыми птичьими коготками…
Результат вполне ожидаемый — ещё одна контрастная история ни о чём. Героиня попадает в роддом с отслоением, в одну из ночей ей снится ребёнок, утром она видит кровь на простыне и понимает, что потеряла плод. Жалко? Жалко. Но лишь от того, что всё это пришлось прочитать.
Проблем несколько.
Во-первых, вряд ли выкидыш можно проспать, как остановку.
Во-вторых, действие происходит в канун Нового года, что в постсоветской традиции накладывает обязательства святочного рассказа, но они не исполняются и даже не инвертируются. С тем же успехом всё могло происходить перед Восьмым марта. Ну или перед днём рождения Ленина.
В-третьих, переключения между Натальей и Сулимовой не переключают сам текст. Всё остаётся плюс-минус тем же, а композиционную задумку не отыгрывает язык.
Сбой начинается с «подъезжающих сирен», которые вполне могут приближаться или удаляться, но не своим же ходом. Некоторое время прикидываешь — обращать на это внимание или нет, а потом решаешь, что всё будет зависеть от текста, и он вскорости подтверждает, да, медикаментозный реализм загублен именно языком.
Один из повторяющихся образов — «красно-синий» проблеск машин скорой помощи, который то озаряет двор светомузыкой, то медленно кружит огоньком, то мечется по тёмной палате. Нелишним было бы выяснить, что проблесковые маячки «Скорой помощи» сейчас синие, без красного цвета. Хотя, конечно, в роддом женщин могли возить ФСО или ФСБ. И это была бы такая антиутопия.
Оптимизма не прибавляют метафоры вроде:
Отблёскивает свет от чистопомытого линолеума, стены светлые, безжизненные, кости кровати торчат из-под казённого белья в васильках.
Расцветка белья важна: когда героиня просыпается после выкидыша, то от ужаса «падает в василёчки на простыне, которые превратились в огромные красные маки…». Опять нарочитость, под которую подгоняли рассказ: героиня по экстренному вызову лежит в грубом государственном заведении, где её, кровоточащую, вот так запросто кладут пачкать драгоценные простыни? Лежала бы на клеёнке, но с клеёнкой не получилось бы превратить васильки в маки (и хорошо). Теоретически ситуация возможна, просто это вновь указывает на искусственность текста, на желание как-то его изукрасить, что и делает рассказ механической слезодавилкой из самого дешёвого силуминового сплава.
Оценка: 3 из 10.
Надя Алексеева, «Телефон звонил, хотел, чтобы я встал»
У рассказа приятный объём (15000), но это опять та пена для окон, которой заполняют щели между действительно стоящими вещами. Законопачено на совесть, хотя и печалят странные ошибки, вроде надетых на глаза очков или солнца, которое «сквозь ситечко светит, разбавленным таким киселём». Солнце, светящее киселём — довольно точное выражение надуманной женской поэтики, которая в попытке метаморфировать обыденность опять изобретает что-то припадочное.
…прямо журавль-композитор навис над мужчиной: нос длинный, роговые очки на глазах и пучки волос за ушами, красивые даже пучки.
Пожилой мужчина едет на трамвае через всю Москву, чтобы купить смеситель. Его путь превращается в поток воспоминаний о прошлом и размышлений о настоящем, в дорогу к самому себе и обратно к тем, кто его ждёт. Что определяет как достоинства произведения, так и его недостатки. Плюсы вполне типичны для умелого мастеровитого текста. Минусы тоже: всё очень, очень предсказуемо, особенно в финале, где выброшенный старый смеситель олицетворяет расставание с прежней, окончательно протёкшей жизнью.
Хотя первая половина рассказа вполне бодрая и будто бы накапливает заряд чуда, разрядки всё-таки не происходит. Текст пускается в побочные рассуждения от семьи до архитектуры, которые не успевают явить ту причину, ради которой стоило бы прочитать этот смутный рассказ.
Оценка: 5 из 10.
Анастасия Астафьева, «Красавица».
С первых строк настораживает, что для описания блокадного Ленинграда используются выражения вроде «жалящего роя снежинок» или «глухой декабрьской темноты». Вскоре появляется однорукий суетящийся мужичок, «громко, с матерком» распоряжающийся бабёнками, отправленными на заготовку лапника, и текст окончательно превращается в серую непримечательную болтушку:
Грузовик остановился. Евдокия вытянула шею, выглянула из-за борта. Из кабины, хлопнув дверцей, выпрыгнул однорукий и заговорил с военным патрулем, снова щедро снабжая свою речь матерком. Солдаты рассматривали бумаги, которые он им подал. Потом один из них подошел к грузовику, встал на колесо и заглянул в кузов сначала той машины, где ехала Евдокия, а потом другой. Через минуту грузовики тронулись с места.
Скоро всё и вовсе скатывается в эксплуатационную прозу, выжимающую эмоцию из того, как смотрительница Ленинградского зоопарка Евдокия Дашина выхаживает бегемотиху Красавицу:
Красавица печально посмотрела на кормилицу и сдвинуться с места не смогла. От отчаяния и бессилия из глаз животного полились слезы. Евдокия не выдержала, тоже разревелась, сдалась и поставила лохань поближе. Красавица без аппетита жевала безвкусные свекольные опилки и плакала…
Лучшее, что можно сделать с такими текстами — это не обсуждать их, дабы отучить автора давить на чужие глаза. Единственный вопрос, который пробуждает «Красавица», таков: умеют ли бегемоты плакать? Дело-то для млекопитающих не самое простое.
Оценка: 2 из 10.
Вера Богданова, «Антитело».
Рассказ о столь сильной ненависти к своему телу, что это приводит к его исчезновению. Текст является несчастливым союзом двух прискорбных женских историй: «Ненавижу своё тело» и «На меня напали». Впрочем, по отдельности они смотрелись бы так же плохо.
Дисморфофобия раскрывается лишь на уровне отчуждения, когда даже двум претерпевшим подругам, в общем-то, всё равно друг на друга. Столь надоевшую метафору следовало бы удивить, выдумать о теле что-то новенькое, но зачем, когда перед тобой работающая модель? Богданова тот ещё схемолиз, работающий лишь от опробованного материала. Так получилось и на этот раз.
Говорить здесь, к сожалению, не о чем.
Оценка: 4 из 10.
Яна Вагнер, «30-70».
Бывший муж и жена ведут переписку из замерзающего Питера и выжигаемого Мельбурна. Постепенно проступают черты не только климатического Апокалипсиса, но и разрушительной родственной драмы. Рассказ написан с участием нейросети, хотя машина не добавила тексту ничего помимо понтов. В остальном это незамысловатый, но увлекательный триллер, выполненный по контрлвэшной технологии.
Чего-то важного в истории нет.
Оценка: 4 из 10.
Евгений Кремчуков, «Кто по лесенке приставной».
Замечательное название обещает хороший рассказ, и текст соответствует, хотя и не дотягивает до высокой языковой планки. Избыточно обставленное письмо пытается быть красивым («Дом походил на книгу, из которой высыпались все буквы»; «почасовой старушечий уклад»), но чаще остаётся напыщенным и чрезмерным:
Торжественно строг и хаотично всклокочен, истов и расхристан природный закон. Ведь подземная тьма одна и та же что для жизни будущей, что для прошлой смерти — государыне-землице возвращаем мы, отчуждая, наших мертвых. Но так же и воздух здесь, в апреле, прозрачен для всех: для умолкнувших и для объявленных, для детей и великанов.
Ситуацию спасает то, что тон помогает настроиться на прощание героя с детством, которое он готовится продать вместе с домом бабушки. Рассказ мог бы стать ещё одной ностальгией, если бы Кремчуков не ввёл в него фантастический элемент. Герой подсматривает в прошлое, где замечает линованную тетрадь с «законом сохранения времени». И он, что называется, работает — герой, уже согласовавший продажу дома, теперь годами прощается с ним. Получилось сентиментально, получилось щемяще, хотя в такой формулировке закон говорил бы не о бесконечной длительности мгновения, а только о том, что сколько времени прибыло, столько и убыло, и раз герой оказался способен «несколько десятков лет» смотреть на «чистое, пустое апрельское небо», то кто-то и где-то был лишён такой возможности. И это занимает ум куда больше, чем вся кремчуковская грусть, выводит рассказ в раздел настоящей печали, где ностальгия может отнимать не хуже любой войны.
Притом рассказ можно прочитать и вполне реалистично, но он, как и всякая достойная вещь, позволяет взглянуть на себя с неожиданной стороны.
Но стиль, все эти «карандаши воображения» хочется как следует заточить. Ну что это такое:
…сторожко и быстро поднимались друг за другом по брускам-перекладинам. Там наверху мы кублились,
Много лишнего, осадочного, сбрызнутого изо рта. В тексте нет той лёгкости, с которой можно мотать года.
Оценка: 7 из 10.
Сергей Кубрин, «Святой Геннадий».
Неплохой рассказ. Во-первых, он короток. Во-вторых, Кубрин мимоходом показывает, что может писать сложнее и ярче, но ему и так хорошо под «пропитанными звёздами небом». Разве что опростился Кубрин слишком уж явно, чуть ли не как подпоясанный странник, повторяя за модернистской, на самом деле, литературой вот какие юродивые сентенции:
Пил осторожно, мелкими глотками. Закусывал ничем: глотал воздух — говорил, что божий свет.
Вопроса возникает два. Передают ли подобные вещи что-то значимое и веришь ли им? Может быть, передают, но им пока что не доверяешь. В рассказе больше мастерства, чем мудрости, и больше таланта, чем понимания. А без этого историю, что святыми могут быть и самые обычные вещи, не получается одухотворить. В текст не удаётся завести то, что больше его изначального объёма. Причём видно, как «заводили», видны вспомогательные конструкции и заготовленные слова.
Как бы это выразить…
Согласно апокрифам, авангардист Филонов верил, что может нарисовать такую картину, что она будет способна висеть на стене без гвоздя.
Так вот, Кубрин зачем-то пишет такие же тексты, не веря при этом, что они смогут «висеть» сами по себе.
С художественной точки зрения его рассказы пока что не могут убедить в фиксации чуда.
Казалось бы, чьи могут?
Да почти ничьи. Но ведь почти никто и не претендует.
Оценка: 6 и 10.
Елена Посвятовская, «Пятница вечер».
Славно сделанный рассказ, при этом непонятно зачем написанный. В нём три истории пожилых женщин. Относительно молодая Рита срывается в другой город к любовнику. Подтянутая Марианна Сергеевна старательно избавляется от всего дряхлого и ненужного, но случайно разбивает единственный дорогой сердцу предмет. Совсем уже старая Петрова ломает кости и переезжает к сыну. Лейтмотив всего рассказа: «Ты — это не твоё тело».
Первая история говорит о последнем торжестве своего тела. Вторая о напрасности полного контроля над ним. Третья — о том, как тело в конце концов подводит всех.
Истории не выглядят связными. Их могло быть пять. Могло быть две. Можно было написать и двенадцать. Можно было сделать даже роман. То есть это не так уж чтобы рассказ, скорее три отрезка большой повествовательной протяжённости. В каждой истории перед кульминацией звучит вальс, но звуки его нужны лишь для того, чтобы хоть как-то связать сюжетно разрозненные события. Они производят впечатление ненужности и типичности, хотя языковая сила велика и при этом неявна. Но не было найдено идеи, которую такое письмо смогло бы подсветить.
Поэтому тускло.
Оценка: 6 из 10.
Илья Прозоров, «Давай смотреть в окно».
Рассказ кажется похожим на ту себялюбивую озабоченную прозу, которая не замечает этой страсти. От размышлений до сюжета, от имени и до деталей, всё в лирическом герое сводится к авторскому, надменному, превосходящему:
Да и люди в наше время без комфорта не могут. Лишних пару километров заставить их пройти пешком — тяжело. Обязательны парковки, кострища, скамейки, навесы, магазин недалеко.
Моё место — без этого всего.
Лирический герой везёт трёхлетнюю дочь на природу, периодически выпадая в собственное детство. Но куда бы он ни взглянул — на ребёнка, в прошлое, за окно — он видит только себя и только про себя. Вряд ли в этом была цель. Скорее, это целеполагание самого Прозорова, который возвращается к автобиографическому герою из любой ситуации. Он отыгрывает роль неотмирного писателя, который предпочитает суете уединённость природы. Как-то вот он намеренно не подготовлен к жизни, будто это и правда может подтвердить талант.
Где, как мне казалось, удастся создать немало шедевров, и где я не написал ничего близкого к ним.
Мать ребёнка ушла к мужчине, у которого много денег и который совсем не интересуется литературой. Его «джип на гигантских колёсах» не даёт прохода всему двору, но герой вовсе не язвит по этому поводу, а лишь вновь принижает себя, отчётливо нарываясь на похвалу.
От такого позиционирования неприятно. Оно ещё более развратительное, нежели работа в вебкаме.
Прозоров оказывается не способен перевести рассказ из личностной плоскости в художественную. Он пишет будто бы для себя, в уже известных ему координатах, нимало не заботясь о том, чтобы снабдить автобиографические сведения хотя бы скромненьким сюжетным ускорением.
Крайне позёрский текст, совсем забывший о том, что проносится за окном.
Оценка: 5 из 10.
Подводя небольшой итог.
Сезон 2024 выглядел посильнее. В 2025 году в коротком списке оказалось лишь три неплохих рассказа.
Это «Кто по лесенке приставной» Евгения Кремчукова; Елена Посвятовская, «Пятница вечер»; Сергей Кубрин, «Святой Геннадий».
По идее, рассказы такого уровня должны смыкать соревнующуюся фалангу, из которой выбирают уже действительно особенный текст. В тройке их, к сожалению, не наблюдается. По сути речь вообще идёт о паре Кремчуков-Кубрин, каждого из которых легко представить победителем.
Но раз приходится выбирать, наиболее сильным рассказом кажется «Кто по лесенке приставной» Евгения Кремчукова. Из него есть выход в пространство, где можно подумать вещи, смежные и даже противоположные изложенному.
У других текстов такой возможности как будто бы нет.