Поле позади

Строго говоря, это не совсем автофикшн, Богданова не собирает себя в процессе письма, но и аутофикшей про пьющего отца и дачные помидоры это всё-таки не назвать. Роман сухо, немного отстранённо, как о том, что готово было убить, рассказывает о раке лёгких. Одна повествовательная линия идёт вперёд, к встрече с болезнью, другая вспоминает прошлое. Больше похоже на отчёт о выпавших испытаниях, расширенный, с экскурсами, пост в соцсети.

В основе древний сюжет о том, как человек столкнулся со смертью и оглянулся на свою жизнь.

Всё же автофикшн — это то, насколько Я способно проявиться в границах письма, извлечение себя из слоёв памяти, травмы, идеологии, желания, причём не в качестве погребённой античной статуи, а как её след, отпечаток. Главное в автофикшне то, на каких условиях, с каким риском Я может быть сказано. Это сложный, очень интересный жанр.

«Царствие мне небесное» обычная автобиография с ретроспективно-проспективной композицией, что выглядит немножечко запоздало.

Вера Богданова вообще отстающий писатель. «Павел Чжан» вышел в 2021 году, когда антиутопиям под пятой Китая уже было тесно. «Сезон отравленных плодов» говорил о девяностых позже остальных тридцатилетних, из далёко стоящего 2022 года. «Семь способов засолки душ» попытались войти в тру-крайм в наманьяченном 2024-ом. Богданова верно считывает моду, но чуточку не поспевает за ней, пишет после других, не открывает своё. Вот и для травматизированного авто-письма с возделыванием дачного сада и бабушками в 2026 несколько поздновато. Такое уже не раз было, и в этом смысле Богданова вошла в большое (даже не российское) поколение, которое, отказавшись от трансцендентных объяснений, пытается сжиться с неизбежным через вещи и воспоминания.

Нацеленность на глобальную аудиторию видна сразу.

Рак — главная западная болезнь, по неясным причинам вторгающаяся в жизнь богатого и безопасного общества, великий нарушитель порядка. Конечно, никто не выбирает заболеть ему раком или нет, но его описание выбором уже является и сразу включает в разработанную традицию. Богданова опирается на знаменитый текст Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора», вслед за ней отказываясь мифологизировать болезнь. В каком-то смысле Богданова просто применила теорию Зонтаг к нашим очередям в поликлиниках. Американский критик писала о том, что рак является событием тела, ошибочно переносить его значения на общество и политику, это не наказание и уж тем более не поле битвы, где нужно непременно одержать верх. Рак — это просто рак, давайте его лечить. Поэтому на протяжении всего романа Богданова ни разу не говорит о «поражении» или «победе», ну или хотя бы о «борьбе», писательница не хочет делать недуг могущественным, запирая его в собственном теле. Богданова показывает сильную волю, ограничивающую распространение болезни. Это очень здорово. Единственная борьба, о которой пишет Богданова, борьба с колорадским жуком на даче.

Ну это святое.

Увы, Зонтаг дело не ограничивается. Время от времени Богданова выдаёт совершенно чуждую тексту политинформацию, причём в таких вот заклинивших формулировках:

Как пишет британский писатель-натуралист Ричард Мейби в своей книге Weeds, растения становятся сорняками, когда они мешают нашим планам. Сорняк — это растение, выросшее не на своем месте или там, где вы не планировали его видеть.

Другая ценная мысль:

Психотерапевт Джулия Самюэль в своей книге «Переживая горе. Истории жизни, смерти и спасения» говорит о непринятии обществом самого факта горевания.

Только что была впечатляющая сцена как бабушка авто-героини перед смертью переселилась на пол и обложила себя сухарями с грушами, как тут же следует:

Британский поэт Джейсон Аллен-Пезант пишет в своих мемуарах The Possibility of Tenderness, что вещи его бабушки после ее смерти стали заместителями ее тела.

Зачем профессор критической теории с Ямайки привлекается к выражению горя из Реутова? Что-то полностью постороннее, васякинское, Почему нельзя было обойтись без чёрта по квоте, ведь это не Аллен-Кант, его суждение ценности не имеет. Но таков обязывающий ритуал, без ссылки на угнетённого товарища не пустят в глобальную литературу, как раньше без Ленина не пускали в советскую. Даже когда Богданова цитирует стоящих авторов («Клайв Стейплз Льюис в своей работе «Исследуя горе» писал, что…»), не покидает ощущение вымученности, словно для развития собственной мысли ей непременно нужна чужая. Пусть будет просто, зато по-своему, для писателя ведь так важно высеивать самому. Тем более Богданова говорит о себе без особых сомнений:

Когда назвали сложной меня саму, я подумала, что человек в целом сложная форма жизни. К тому же я много над собой работала, чтобы стать такой: прочла много книг, окончила институт, училась за рубежом, и точно не собиралась становиться проще только потому, что кто-то не получил от меня желаемого.

Но где сложность? Не считать же ею такие наблюдения:

Есть ощущение, что на постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия, кроме одного — совместной выпивки.

Богданова даже пытается привязать мем «А что, так можно было?» к «девизу отсутствия выбора и переоценённого смирения» советского общества. Всё же всякому приплетанию есть предел. Литературное мышление Богдановой очень напоминает подзабытого уже Евгения Гришковца. Тот тоже любил инвентаризировать жизнь, измеряя её в понятных повторяемых единицах. Вот и Богданова нанизывает одно и то же. Рефрен из сбора больничных вещей («резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце»), газелек и вопросов о татуировке отлично выстраивает роман. Но в существенных размышлениях Богданова настоящий Гришковец для миллениалов:

Я вдруг понимаю, насколько важно контролировать свое внимание и не тратить его на малозначимые вещи. Что даже если выживу и проживу еще лет тридцать, это на самом деле не так уж много. Это тридцать весен и девяносто летних месяцев. Возможно, это девяносто поездок на дачу, если позволят здоровье и обстоятельства. Тридцать дней рождений, если я захочу их отмечать. Тридцать Новых годов, которые я надеюсь провести в кругу семьи и друзей. Это пятнадцать книг.

Роман пройдёт через знакомые сцены психотерапии, дачи, операции, смерти, измены, развода. Такая долгая поездка на природу, вид из окна машины. У Богдановой получилось холодное, задумчивое письмо. В нём не предполагалось напрягать мышцу, наоборот, расслабленно подмечать пролетевшую в небе птицу. Отличная, необходимая вялость, этакая незаинтересованность в происходящем. Очень похоже на взгляд больного, уставшего человека. Но когда пасмурность пытаются сгустить, получается плохо:

Квартира на время опустеет, остынет и заплачет пылью, а потом наполнится другими людьми, возможно, теми, кто и знать не знал меня и мою бабушку.

И по составу, и по механике это неудачный образ.

Я стою на пешеходном мосту над железнодорожными путями. Рельсы похожи на позвоночник. Натянутые над ними провода — это нервы.

Когда Богданова хочет небанально, получается неверно:

Грохочет колесами по кафелю накрытая каталка, а следом не спеша идет священник в черном, как грач по вспаханному полю.

Кафель по определению нечто плоское, гладкое, тогда как вспаханное поле, наоборот, вздыбленное, там ведь плугом прошлись. Кроме того, грач птица важная, учёная, она ходит как с заложенными за спиной крыльями, поэтому в сходстве с ней любят изображать тех же врачей. То есть вместо «идёт» тут нужно «вышагивает», но тогда, получается, священник гордится своей миссией, хотя по контексту это не так, то есть грачиный образ совпадает только в чёрной рясе. Но потенциально всё могло быть очень круто. Что делает грач на поле? Он там кормится. Следовательно, священнослужитель точно так же подкармливается в онкологической больнице, где к вере льнут отчаявшиеся люди, питая тем самым её держателей.

Ну не хватает Богдановой смелости письма. Она типична, усреднена под мировой стандарт и не замечает, как повторяется:

Вторая ягодица была не лучше, обе они выглядели как бока подпорченного яблока — когда тебе делают по три укола в день в одни и те же места, гематомы неизбежны.

Это образ ещё из «Павла Чжана», дебюта Богдановой в большой литературе:

Синяки возникали на ее теле повсюду, как пятна на лежалом яблоке.

Можно сказать, что это такой оммаж, но делать его по отношению к самой себе? Целесообразнее сосредоточиться на пейзажных вставках, которые так и не смогли выявить природу. Лишь иногда ветер лаконично стрясает с сосны «строчку хвои», да дети скатываются в «придонный сумрак». К сожалению, Богданова не может всё время писать на таком уровне. Она описывает природу в статике, без развития, просто меняя карточки в проекторе. Вот трава, вот летит бабочка. Пахнет мёдом. Так пастораль не создать, она кажется неукоренённой, вообще не способной существовать, будто всё это кадры просмотренного давно фильма. Кинематографичность не позволяет занырнуть в яблоневый сад Богдановой, искупаться в той же, что и она, реке, даже на тех же самых корнях верхом на велосипеде не подпрыгиваешь — как будто читаешь воспоминание о чужом воспоминании, всё слишком отдалёно, с резкими переходами:

Все здесь парное: дома, калитки, воробьи, которые голосят в кустах шиповника. Небо линуют нити проводов — их тоже две. Березы горят рыжим. Земля, укрытая желтой листвой, светится.

То же ощущение от опыта Богдановой. Она с некоторым превосходством говорит о своём тяжёлом детстве, писательской стезе, материнстве, покровительственно посматривая на персонажей, которые заняты чем-то менее выдающимся. Но разве «Царствие мне небесное» досуг не того же рода, что и, скажем, «компот из экопродуктов», который готовит Лена, или «маникюрный салон на дому» Марины? В плане литературы онкология — престижный недуг, не скучная почечная недостаточность, рак гораздо лучше рассказывается, и Богданова вовсю использует его преимущество.

Нужно ли при этом раздавать самоутверждающие щелчки? За авто-героиней всё же видна реальная женщина, которая гордится тем, сколь многого она добилась: выползла из бедного детства с пьющим отцом, ушла от постного мужа, встретила любовь, выздоровела, попала в финал книжных премий, в том числе «Национального бестселлера» (так в тексте).

«Царствие мне небесное» — очень верно подобранное местоимение.

Роман нацелен на современную городскую женщину, напоминает ей о том, что совсем необязательно терпеть общественный или телесный недуг. Богданова обращается к простым вещам вроде платьев, поездок, описаний блюд, и честно говорит, что ради повседневных радостей стоит жить. В её прозе нет мистических озарений, она не призывает к самоотверженному бытию-к-смерти, напротив, говорит, что суть в том, чтобы «постараться отдалить смерть на как можно больший срок». При этом повседневности роману как раз и не хватило, в нём слишком мало сентиментальных мелочей, которые заменены большим семейным фотоальбомом. Читатель может с удовольствием взять идею с закапыванием клада в саду, а судьбу чьей-то бабушки он взять не сможет, это чужое, не извлекаемое. Для утверждения жизни через её заботы тексту требовалось накопить ещё вещества. Вместо этого роман набивают поролоном двух старых рассказов и скучных эссе. Западные примеры повествовательно не оправданы, это инкрустация под глобальную аудиторию, книжки которой то и дело освещает «The New York Times» (тоже упоминается). Но для Оливии Лэнг кто-то слишком долго завязывал шнурки, ковид в романе выглядит таким же архаичным, как и Троянская какая война.

Вера Богданова словно хочет прорваться в глобальную литературу, застолбить за собой её российский сегмент. По сути, «Царствие мне небесное» это вообще мотивационный учебник по личностному росту, ну вот как раз то, что в монологе делал Гришковец. Так вот она измеряет скорость жизни.

Но даже съезжая с горки, на которой известно кто просвистел, подгоняемая в спину всеми ветрами ярости, Вера Богданова опять выглядит опаздывающей. Как ни крути педали, ей не нагнать тех, кто выехал в поле и небо раньше неё.