Кира Лобо, «Хромая лошадь»

Психологическая повесть о трагедии в Перми напоминает не предуральский город, а голливудскую локацию, с тем киношным поведением, когда через секунду после совершённого преступления уже доносится вой сирен. Даже имена из старых американских фильмов. Например, Док.

Интересно, что у другой финалистки, пермячки Катерины Гашевой, в романе тоже горит «Хромая лошадь» (образно) и тоже есть персонаж с позывным Док. Но если Гашева клише высмеивает («Ну, прозвище такое тупое. Как в боевиках»), Кира Лобо идёт, гм… в лобовую, не считаясь с потерями смысла. Ведь из самого названия ясно, чем всё кончится: сюжетные линии сомкнутся в пожаре, где и сгорят. То есть значение у повести сугубо прикладное, она предлагает увидеть за обезличенным списком жертв реальных людей с их реальными переживаниями.

Текст с самого начала неумело распоряжается людьми и пространством: на первых страницах появляются рассказчик Макс, его сестра, Глеб, Матвей, Митя, Док, Леся и два сюжетных покойника не считая собаки. Многовато, чтобы запомнить героев без фамилий и отличительных черт. В других главах поток невразумительных персонажей усиливается. Какие-то Антоны, Дианы, Марины, Ильи, Марки… их трудно удержать в голове, они похожи друг на друга, словно то, что герои вскоре сгорят, делает их облик совершенно неразличимым.

Вдобавок текст постоянно переключается между Максом, Лесей, Мариной, Ильёй. Каждому доверено по три главы, после чего тринадцатая сводит всех в огне. Сразу создаётся затык. Во-первых, между рассказчиками тройной интервал с незначительными пересечениями, поэтому короткое произведение не выглядит цельным. Во-вторых, Макс ведёт историю от первого лица, а все остальные от третьего. Волей-неволей Максим становится главным, как бы ведущим персонажем, хотя появляется он не чаще других. В-третьих, Макс явно попал в текст из другого произведения. Такой охолощённый «Заводной апельсин» (Алекс ДеЛардж упоминается) и «Бойцовский клуб» (днём Макс обычный клерк, но вечером…). Остальные персонажи вполне себе обыватели, но Макс герой романа взросления, герой маргинального романа, даже герой мистического романа… Он вообще не к настрою повести, его линия не согласуется с бытовыми проблемами других героев. Задумка ведь была в том, что погибшие кого-то любили, из-за чего-то ссорились, радовались, страдали, бестолково или уверенно шли по жизни, и это важно, это тоже надо помнить. Но Максим зачем-то наделён даром трагического предвиденья. Он отмечен сверхспособностью, и раз так, героя нужно было делать иглой, которая сшивала бы текст, вводить в повесть драматизм и пророчество, возможность предотвращения трагедии и мощный этому противовес (что-нибудь о судьбе), иначе получается перекос. Он усугублён «самоанализом». Максим подарит читателю тот набор незабываемых рассуждений, который захочется передарить:

Знаете, почему чаще всего в плохие компании попадают дети из неблагополучных семей? Потому что в таких семьях они не чувствуют, что у них есть семья, не чувствуют себя частью единого целого.

Ну прям чеховский Ипполит Ипполитыч: «Теперь май, скоро будет настоящее лето. А лето не то, что зима». Или полковник Циллергут из «Швейка», который объяснял подчинённым что такое дорога или окно.

Человек — существо социальное. Никто не хочет быть отщепенцем. Большинство людей нуждаются в ощущении причастности к какой-либо группе. Это может быть что угодно: семья, хоккейная команда, секта. Но чаще — оттого что проще — это «плохая компания».

То есть с читателем говорят на уровне двенадцатилетнего ребёнка, хотя книга заявлена 18+. Видимо, маркировка предупреждала о глубокомысленных суждениях, которые поджидают читателя среди тёмных страниц. Переворачиваешь, и тебя бьют по голове во имя старого доброго ультранасилия:

Воспоминания — это всё, что у нас есть. Из них складывается вся жизнь. Болезнь Альцгеймера страшна не тем, что ты чего-то не помнишь, а тем, что постепенно ты стираешь свою жизнь. Сначала — теряя прошлое, а позже — не воспринимая настоящее. И вот вопрос: есть ли в таком случае будущее? Мы живы, пока о нас помнят, а если мы не помним о себе сами, есть ли смысл продолжать жить?

Столь низкий уровень рассуждений в интеллектуальном жанре недопустим. Кира Лобо пытается работать в нём сценическими, сугубо вспомогательными средствами: расставляет героев, изготавливает декорации, наводит камеру, но эта телевизионная постановка ничем не одухотворена. В ней нет мысли, которая дала бы сюжету ход.

Курение называют вредной привычкой. Но если докапываться до терминологии, то любая зависимость и есть вредная привычка. Только слово «зависимость» звучит как-то страшно, болезненно, смертельно. Его почему-то не произносят, когда говорят про бизнесменов с сигарой в руке, про девушек с тоннами одежды по всей квартире, про религиозных фанатиков, про весёлых завсегдатаев казино. Зависимость может быть любой. От сладкого, от адреналина, от порно, от людей. Но никто не говорит об этом вслух.

Кира Лобо провозглашает трюизм тайной, чтобы было о чём написать. Правда, для этого выбраны очень уж странные средства:

Когда разваливается семья, никто не хочет становиться отломанным куском. Когда отломанные куски продолжают болтаться в одном стакане, они не хотят в этом себе признаваться.

Что за образ вообще? Что за куски в стакане могут быть? Корки квасные, что ли? Почему квасные корки не хотят в чём-то друг другу признаваться? Ааа!!!

К сожалению, психологическая составляющая повести столь же плачевна:

В любых отношениях — будь то семья, друзья, коллеги, родственники — итоговые сто процентов результата равномерно распределяются между всеми участниками конкретных отношений. Например, то, какие отношения будут в браке, зависит ровно от двух человек. Соответственно, сколько бы один из них ни вложил сил, как бы ни старался, от него одного будет зависеть только 50 процентов. И всё. Хоть убейся.

Будто нет на свете свёкров и тёщ, которые порой разрушают брак.

Так много цитат приведено для того, чтобы показать главную проблему повести — ей нечего сказать, но она продолжает объяснять банальности и проповедовать пошлости. Психологизм в таком случае оказывается обычными качелями вроде отношений Антона и Марины, где Антон заботливый деспот, а Марина зависимая жертва. Или тяги Максима к авторитету Доку, который замещает для него погибшего в аварии отца, а потом сам разбивается на машине. Туда-сюда, плюс и минус. Это настолько скучно, что повесть читается из интереса — ну сейчас-то автор наконец всё поймёт и резко закончит «Извините, я только учусь», и можно будет кивнуть — да не переживайте вы так, все с чего-нибудь начинали, но Кира Лобо прёт напролом до самого конца:

А исцелить больную душу удаётся лишь единицам. Остальные попадают в психологическую зависимость от того, что эту боль облегчает.

В этом вечном круговороте человек не живёт, а существует. Психологическая зависимость — одна из основных причин, по которой в девяностые годы по России прокатился героиновый бум. Многие просто существовали и потому так сильно хотели уйти от реальности. Но если называть вещи своими именами, эти люди просто не хотели жить. Или не могли. Или считали, что не должны…

Не хотели жить… или не могли… или считали, что не должны… Философия! Когда называешь «вещи своими именами», пусть даже называешь камень или ком грязи, нужно соответствовать выбранной патетике (однозначной формулировке проблемы), а «не хотели жить» и «не могли» — на минуточку, разные агрегатные состояния, вообще противоположные вещи!

Сравним эту мысль с рядовой мыслью из непрошедшего в короткий список «Да» Антона Серенкова:

— У Писемского один герой говорит: «Я всю жизнь буду служить моему государю и ни одной минуты русскому обществу!»

Плавина подождала продолжения и удивилась, когда поняла, что его не будет:

— И? Это все?

— Ну да, я согласен с ним. Хорошо сказано.

— Ну и что же тут хорошего? Ахинея какая-то. К чему это твоего Писемского привело. Я даже не знаю, кто это!

Лев Антоныч тихо проговорил: «Я, собственно, тоже». Плавина налила себе еще и тут же отпила.

Насколько это умнее, изящнее, ну даже просто занятнее! Писемский какой-то… почему это нельзя ни минуты служить русскому обществу? Пожалуй, что и нельзя… это он дело написал! «Да» отнюдь не шедевр, роман можно оценить на семь с половиной баллов, но он полностью отличается от всего (всего!) короткого списка «Лицея» — мыслью, настроением, духом. Видно, что автор иначе складывался, иначе читал, не пел с альпинскими дьячками, не ваксил шубинских сапог… «Да» — это проза русского мещанина, и только за такую родословную о романе можно сказать тёплое слово.

Избежав обмолота семинаров и мастерских, Серенков сумел сохранить своё личное зернышко. Он сыт. И вместе с ним сыт читатель. А короткий список — это опять мякина. То есть даже не сам злак, а отлетевшая шелуха. Воробья и то не обманешь. Почему читателей и участников «Лицея» год за годом держат за глупых птиц? Потому что нет публичности, никто не несёт за свой выбор ответственности и не объясняет его. Торговцы чокопаями блинами делают гешефт. На каких основаниях «Хромая лощадь» прошла в финал? Капустину в пример не приводим — там можно поспекулировать про честную вылущенную прозу (хотя это не так), но у Киры Лобо же вымысел, попытка в литературу, и эта литература объективно плоха по всем позициям — языку, мыслям, сюжету, героям, композиции… Тогда почему? Как? Ведь даже если ты предвзят или попросту глух, должны же действовать базовые законы, которые не пропустят в финал откровенную чепуху? И тем не менее, факт. Чем больше такого, тем больше подписчиков у Владимира Лорченкова. Потому что иного объяснения нет.

Было у Киры Лобо хоть что-то хорошее? Да, было. Вот это предложение:

В углу, у входа, впившись руками в своё лицо, на корточках сидел молодой человек, он раскачивался и жужжал.

Без этого предложения оценка была бы нулём.

Оценка: 1 из 10.