Как перестать возрождать литературную критику и начать писать

«Союз 24 февраля» высказал много полезных соображений о том, как возродить литературную критику. Было бы неплохо создать соответствующий факультет, вписать критиков в состав премий, завести им страничку в ТАСС, оплатить полутолстый литературно-критический журнал на тридцать рецензий в месяц, а ещё выделить шатёр в стране Кокань и по две непорочные филологини.

При этом не прозвучало самого простого и важного.

Проведём мысленный эксперимент.

Вообразим, что литературным критикам оказались предоставлены неограниченные ресурсы. Любые деньги, любые площадки, сам президент раз в месяц обязан отрецензировать книгу, иначе его сошлют в Клязьму. Включает работяга «Утро России», а там вместо ярких, помогающих проснуться сюжетов сидят Олег Демидов и Алексей Колобродов: «Нет ничего лучше, чем начать новый день с обсуждения романа Захара Прилепина “Тума”. Как пророчески написал живой классик: “Выспавшись в непролазном хмызняке, чёрный секач с утра почухался”. Почухаемся вместе, страна!».

Иными словами, возродила бы инфраструктурная свобода русскую литературную критику?

Или чего-то всё же бы не хватило?

Правда ведь, не хватило бы: как соли в пище, как ветра в лицо. Какого-то простого неучтённого нюанса, вещества настоящего.

Каково оно?

Не вызывает сомнений, что самый известный русский литературный критик — Белинский, хотя причины его возвышения уже не так очевидны. Он много ошибался: из личной приязни хвалил не задержавшегося в литературе Лажечникова, нахмурился на Достоевского, когда вместо социального текста тот принёс «Двойника», незадолго перед смертью Пушкина объявил о «падении» его таланта. Стилистически Белинский нудноват, много пересказывает, утопает в повторах, в нём бодрит лишь весёлая негашёная злость. У Белинского типаж несостоявшегося комиссара, который уверен, что необходимо причинять счастье не только отдельному лицу, но и всему человечеству: «чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную». Это тиран, стремящийся к пропасти, как в переписке с признавшимся в онанизме Бакуниным, которого уязвлённый Белинский решил перещеголять ещё более оголтелой дрочкой («Я начал тогда, когда как ты кончил — 19-ти лет»).

А теперь представим 1840-е, Россия. Набирает мощь научный позитивизм, релятивизм и романтический национализм, но единственной разрешённой политикой всё ещё остаётся литература. Родившиеся в 1820-30-е классики пока имеют столь восприимчивый родничок, что через него одним мизинцем можно вложить самоубийственный радикализм. И ровно тогда болезненный, нетерпимый, двойственный Белинский провозглашает социализм «идеею идей, бытием бытия, вопросом вопросов», всей своей заострённостью всаживаясь в вымуштрованное николаевское десятилетие. Он молод, взвинчен, горяч, совсем не похож на старую эпоху и старый при ней порядок, что производит на юношество спазматическое впечатление. Нам уже не понять какой разрядкой для молоденьких мальчиков выступал наэлектризованный, накопивший статический порок критик. Это был проводник в запретное, возможность свести коленки. «Его страстная, гуманная, нежная душа, сквозившая в статьях, имели чарующее влияние на молодые, восприимчивые сердца…», — вспоминал актёр А. П. Толченов.

И уже не важна предвзятость, ошибки, многословность — Белинский совпал, даже в общем-то эякулировал.

Другой пример.

Самым известным современным американским критиком является обозревательница «The New York Times» Митико Какутани (1955). Попавшая даже в глобалистскую поп-культуру («Секс в большом городе»), эта этнически манифестированная леволиберальная женщина в свою очередь является её воинственным олицетворением. В 2018 она выпустила книгу «Смерть правды», великолепную в своей незамутнённости прокламацию, отстаивающую во имя истины самую нелепую ложь на подобии того, что «фейковые американцы в Facebook (изображаемые российскими троллями)» привели к власти Дональда Трампа. За некоторым исключением, вроде отзывов на «старых» американских постмодернистов, рецензии Какутани преисполнены прогрессистским пафосом, возвеличивающим бездарные расовые былички. Её последний на данный момент текст в «NYT» посвящён тому, почему книги Толкина из любимцев хиппи становятся любимцами «правых радикалов», среди которых, цитата, «Aleksandr Dugin, a Russian philosopher and adviser to President Vladimir V. Putin». Морфология мокрицы не помешала Какутани добиться культового энтомологического статуса, так как её вульгарное проповедничество совпало с настроением глобальных медиа. Главным лит-критиком в позднем капитализме не мог не стать кто-то кроме невротичной заряженной активистки, чьё привилегированное происхождение позволило говорить максимально резко и широко.

Иначе говоря, критик — это не столько навык, талант или даже призвание, а общественная роль, определённый капитал, разграбить или приумножить который так хочет читатель. Критик влечёт к себе как сокровище, он помечен большим крестом. На нём сосредоточено жаждущее внимание, он значимее одних только профессиональных качеств. Его лучший аргумент — он сам. В конечном счёте у критика нет ни одного объективного довода, способного убедить в величии или ничтожности литературного произведения, кроме собственной личности.

И вот он, главный и такой неприятный вопрос.

Талантливых, умных и просто оригинальных российских критиков сегодня очень много, но есть ли среди них хотя бы одна совокупная, особенная фигура? Под чьей редакцией расхватывали бы журнал? За каким именем заходили бы в ТАСС? Кому банально хотелось бы набить морду?

Когда-то таким именем был Лев Данилкин, совсем недавно — Галина Юзефович, заботливая женщина с византийским лицом. Когда на смену восторженной и всегда неожиданной похвале Данилкина пришли вкрадчивые утешения Юзефович, это отрецензировало и политические перемены в стране: Юзефович стала ласковым неконфликтным проводником для своих. Все её тексты — это лёгкий удостоверяющий вздох: да, ребята, вокруг нас сгущается тьма, но вот есть приятная тёплая книжечка. Юзефович заполнила межвременье 2014-2022 терапией для тех, кто считал, что мир становится всё более к ним враждебным. Она была не столько даже критиком, сколько умелым и отзывчивым защитником читательского комфорта. У неё и внешность как бы такая врачебная, с шеей для стетоскопа.

В те же годы на другом конце страны критик Александр Кузьменков писал однообразные несмешные фельетоны, слабость которых сам же и признавал. Но за ним следили, потому что Кузьменков обладал странной называющей силой, которая могла объязычить самый дурной роман. Кузьменков казался нужнее именитых критиков, ибо чуть ли не единственным из всех обладал историей жизни начитанного рабочего или, скорее, наработавшегося интеллигента. Это само по себе неожиданно разворачивало перед ним книгу.

Посему на вопрос о том, как возродить литературную критику может быть дан только один ответ — писать, много, отважно писать, при этом интересно, самостоятельно быть. Без сильных текстов и сильной личности не получится ни-че-го.

Это не значит, что не стоит возводить инфраструктуру, в которой могли бы самореализоваться таланты, но даже если российским критикам выделят долгожданный шатёр, читателя под его полы сможет заманить лишь персона, в нём сидящая.

«Критика — это критики», — написал один знающий человек.

Более печальная фраза, чем можно себе представить.