Илья Лебедев, «Оглянись и увидишь дым».

Это с ходу недостаточная проза, которую читаешь с надеждой, что, может, намеренно так написано или будет в конце что, но каким-то чутьём на первой ещё странице понимаешь — нет, не намеренно и не будет в конце ничего. Собственно, так и случилось, что внимательного читателя только порадует: приятно же в себе не разочароваться. Да и автор вышел в прибыток — нашлось и в его тексте что-то хорошее.

То есть работа Ильи Лебедева послужит для разбора кое-каких ошибок.

Например, что такое картонный или плоский персонаж? Это клише означает отсутствие у героя целостности. Не сложности даже — не всем сложность к лицу — а законченности, достоверности, разносторонности. Персонажу нужен объём, а объём создаёт не простое наличие черт, а запутанность их взаимоотношений как между собой, так и по отношению к внешним событиям. Плоский же персонаж выделяется одной-двумя однотонными чертами. Пьяница имеет живот и похохатывает, чиновник скрючился и ворует, а Ленка (с ногами которая) уткнулась в слишком дорогой для неё телефон. Здесь длится горизонталь: одна характеристика продолжает другую (пьёт — значит толстый; толстый — значит добродушный). Плоский персонаж всегда работает на свою узнаваемость, эксплуатирует её, определяет себя через типический жест. Поэтому за таким героем скучно следить: чтобы с ним ни случилось, клише вывезет, определит судьбу.

Повесть «Оглянись и увидишь дым» под завязку наполнена двумерными персонажами. Таков толстый мэр, который толстит в каждом своём описании и разговаривает под вопрос: «Ты какой сегодня красавец, а? Ты что у нас теперь, вместо бати, а? Вместо бати? Батин костюм стащил, а?». Создание речевой привычки — сложный приём, за него нужно браться с осторожностью, а не прикручивать к каждому предложению удивляющуюся частицу: «Вот меня сейчас судья спросит, а? Что я скажу? Что де запер двери завхоз. Так мне сказать-то? Или как? А?»; «Серая толпа, а? Заводит вот кто-то людей, да? Такая беда, а кто-то пользу извлекает, да? Собрал кто-то людей, да?» и т.п. Похоже, хитрый автор смекнул, что, насытив речь лексическими повторами, он придаст героям живости. Поэтому случайный оператор трижды за своё краткое появление повторяет ругательство «мама с папой», поэтому случайный водитель многозначительно двоит «очень», поэтому случайный зритель в суде повторяет «ну его, а», поэтому случайная старушка из окна дважды начинает отсчёт a la «Туберкулёз — раз. Корь — два…», поэтому пилот вертолёта Альфред уменьшительно-ласкательно произносит чужие имена, поэтому один из главных героев — богач Ксандер — когда ему дают слово в тюрьме, разговаривает повторами под свихнувшегося («А! А. Ха-ха-ха. Вот это смех в коробке. И он вас прислал ко мне сюда? Вы знаете, после этого пожара всё ужасно смешно. Вы не находите, что всё смешно? Вот вы приехали в город, да? Уже сейчас приехали, когда всё уже произошло. Как вам, смешно? Мне очень смешно. Зачем вы нацепили эту ленту? Все нацепили ленты и ходят как павлины. Очень смешно»), поэтому под конец крышак едет у поисковика Марка, который так же циклично симулирует сумасшествие: «Длинненькое и остренькое. Всё же ясно. И гроза так кстати. Длинненькое. Нету длинненького, а у того было. А у того было!».

В общем, описать сию эхолалию можно только в одном предложении. Как-то не хочется в нескольких. Ибо всё выглядит так, как если бы в глухой деревне Гадюкино местные стали осваивать методы нейролингвистического программирования.

От персонажей плоскость передаётся сюжету: когда судят мэра, он тысячу раз повторяет про сухость и что ему нужна вода (и это обуславливает нарратив), когда повествование перекидывается к другому лицу, город неоднократно сравнивается с «тошнотой» (и это тоже что-то да значит). Такая вот скупость выразительных средств, невозможность высказаться в свой собственный голос. Отзвук ничего не усиливает, не углубляет. Он зря отражался от стен. За весь текст «повторение» удачно сработало лишь однажды, при объявлении пожарной тревоги:

Внимание. Сработала система пожарной сигнализации. Администрация просит вас срочно покинуть здание, следуя световым указателям «Выход».

Бездушная реплика то и дело разрывает начинающийся пожар, чем сообщает происходящему неизбежность катастрофы. Но вот сам пожар с сотней детских смертей описан блекло, с дешёвой апелляцией к чувствам (падение девушки из окна). А заканчивается всё и вовсе невразумительно: «Час, наверное, прошёл или вроде того. Пожарные начали сворачиваться — всё, типа».

Понял, ёпта. Куда лавандэ скидывать?

И хотя действие происходит в неназванном месте Европы, всё сдобрено матом и общением в духе зауральского ПГТ. Тогда как из повести представляется нераспавшаяся ещё Австро-Венгрия. Где-то прогуливается Майринк, старый раввин вкладывает записку в рот только что слепленному голему, и ратуша похожа на пряник, и все знают друг друга в лицо, но из каждого второго окна вместо грудастой хозяйки выглядывает «жопа» и «блядь». Вот если бы какой альпийский городок вдруг заботал на фене — такое ощущение складывается.

Дело в том, что автор идеологически заряжен и даже не думает это скрывать. Сама идея с пожаром — это, конечно, про трагедию в Кемерово. Мэр — про посконное российское мздоимство и кумовство. Понятно, как намекается на президента. Сверху отсылочки прикрыты «Тремя билбордами на границе Эббинга, Миссури», хотя, скорее, прихлопнуты чужими сюжетными ходами и образами. По итогу вышло душное морализаторство с перекидыванием вины друг на друга, пока она не снялась коллективно, уже в общем поджоге.

Текст пытался работать с темой возвращения в родной городок. Тот, разумеется, изменился, и в воздухе что-то витает, но главный герой, помнящий вот эти вот тополя, обязательно всё вспомнит и во всём разберётся. Но для этого не хватило ни объёма, ни способностей. Текст недостаточен, его даже пришлось сопроводить беспомощным рассказом «Граница» (плохо сделанная подделка под Кафку). Тут и с талантом-то трудно что-то предпринять: успеешь только штрихи набросать. А если без него, то уж здрасте, я ваш лексический повтор. Даже банальная вневременность и вненаходимость городка пошла бы произведению на пользу. Но городок зачем-то втиснули в потный геополитический контекст. Ещё и с подсказками: вот, вот, не пропусти.

Отдельно стоит сказать о вычитке.

Ошибки, неточности и описки не являются основанием для того, чтобы вменить тексту что-то серьёзное. Но тут с ними перебор. Их за сотню наверное, не меньше. Ну надо же проверять. Просто из уважения к чтецам и читателям. Ошибки даже в структуре: двоится нумерация четвёртой главы. Отсутствие вычитки сделало рукопись ещё более громоздкой и неуклюжей, падающей в самый неподходящий момент.

Зато некоторые диалоги отдают старой-доброй шизофренией:

— Я учился здесь, — сказал Марк, — тут была школа. Не знаете, что тут теперь и где школа?

— Не знаю, — соврал мэр. — Меня зовут Вителлий Тус. Я мэр города.

И никто даже не выказывает удивления. Действительно, откуда мэру маленького городка знать, есть ли здесь школа? Нормально же, можно дальше общаться. Явно адекватный человек. Увы, в тексте нет намёка ни на абсурд, ни на какое-то кафкианство, ни на фантасмагорию. Всё слишком фактурно, с очевидными подозрениями. При этом как-то глупо всё, нелогично. И неожиданно. Словно шёл себе спокойно по улице, а тебя вдруг схватили и засунули в дурку. Живи тут теперь. Наслаждайся. При чтении повести чувствуешь себя узником, пытающимся покинуть увлекательную дискотеку:

Вдобавок всё усугубляет язык. Это то скучное нормативное письмо, когда автор вдруг спохватывается и раз в три страницы пытается взбодрить текст метафорой. В итоге всё попадает в читателя, который вынужден протирать испачканное лицо:

«Смех сдулся, как тесто в кастрюле, которое тыкает старыми пальцами бабушка».

«Склеенные блестящие волосы сделали секретаря похожим на самодеятельного артиста, нарядившегося фашистом».

«…люди, которых он встречал, глядели на него не с осуждением, а скорее со страхом и отчаянием — как на здание, когда-то ненавистное, но теперь разрушенное бомбардировкой».

Полное неумение взаимодействовать со сложнейшим тропом метафоры. Хорошая метафора — это неощущаемый перенос одного значения на другое, едва уловимое дуновение, когда точность соотнесения считывается на не-словесном уровне. Метафора — это оттенок подобия, который не виден глазу. А понапридуманную автором каляку-метафоряку можно в качестве иллюстрации в советский мультик «Так сойдёт!» вставлять. Стоит даже помочь, пополнить авторскую коллекцию новыми сравнениями:

Он выглядел как аквариум, который переехал в Париж.

Трамвай качался на повороте, словно культуристы на пляже.

Он был серый и синий, будто давно уже работал в пожарной части.

Обстановка накалялась как провод, который купили на рынке, а не в магазине.

Мусорное ведро было похоже на колпак Деда-Мороза, если выкрасить его в красный цвет.

Его лицо было разбито, как фашисты под Сталинградом.

Уж лучше бы в повести осталась одна канва: кто куда пришёл и что кому сказал. Да повесть так и написана, на самом деле. Всё-таки никогда не переведутся творцы, кому нравится в нескольких предложениях отворять дверцу машины или расстёгивать сумку.

После прочтения остаётся лишь один вопрос: «Каким образом данный текст попал в "Лицей"?». Но не нужно волноваться! Смекалистый автор заранее снял это противоречие:

Главное впечатление пока такое: замечательно, что процесс устроен так просто. Любой автор может взять рукопись, нажать одну кнопку — и принять участие в столь масштабном конкурсе.

Хотя есть и повод для радости. Повесть «Оглянись и увидишь дым» вновь доказала простую истину: в любом конкурсе важна доля везения. В финале может оказаться даже бездарное произведение, а сильное отсеет ещё почтальон. Кто не вышел в короткий список или не попал в длинный — не отчаивайтесь, это не обязательно говорит о слабости вашего текста. Быть может, это говорит о том, что схалтурил кто-то ответственный.

Оценка: 2,5 из 10.