Фёдор Венцкевич, «Самая умная собака в мире».

Чем бы мыслил дворовый пёс, если бы мы могли заглянуть ему в голову? А вот не только варёной колбасой, но и правдой нашего времени. Такими точными собачьими размышлениями с рубленным в конце выводом: «Зеркала для слепых»; «Классики для терпеливых»; «Что? Описался? А кто бы не». Ну и прямо черномырдинское: «Очень больно, если. И вот, пожалуйста».

Если для западной литературы пёс остаётся символом городского дна, спутником героя или потеряшкой, то в русских условиях он зачастую сатирическая фигура, безродный блоховладелец, именем которого можно назвать целый социальный класс. Писатель Фёдор Венцкевич традициям не изменяет — его пёс также кое-что прояснит о России, а заодно и о нас с вами.

В небольшой повести «Самая умная собака в мире» случайная дворняжка получает президентское кресло, откуда начинает править подразумеваемой Россией по своему усмотрению. Реформы новой собачьей власти абсурдны, но абсурд этот с холодком — очень уж на нашу, людскую власть похоже.

Тексту стоило бы поработать с артикуляцией, даже с пунктуацией: не всегда понятно, кто говорит и что, как и вообще неясны действующие на сцене лица. Возможно, это сделано намерено, чтобы труднее было отличить зверей от людей, но иногда повесть сваливается, как шерсть. И немножечко не хватило объёма — не каких-то даже страниц, а просто кратких пояснений и обстановки. Стилистически текст слишком остр, поэтому ему нечего разрезать: повесть не выстраивает моралей, истории, глубины. Она даже схематична, в ней мало пространства, и сатирические туше вспарывают пустоту. Ещё бы один авторский лист, хотя бы половину. Просто для того, чтобы было что комкать и рвать.

Порой недотягивает и юмор. Шутки про краба, плешивого или недопроизнесённые аналоговнет не удаются, так как напоминают обычный сетевой хохоток, а вот доведение до предела, гиперболизирование — работает ещё как, до смеха:

Значит, так. Премьер-министра накормить, помыть и постричь. Выделить комнату, обустроить. И смотрите, чтоб не сбежал. Добермана этого вот к нему приставьте. И да, приказ опубликуйте. Порадуем защитников меньшинств. Заодно глянем, что там нынче с протестными настроениями.

Насатирить можно что угодно и как — это не всегда смешно именно в смысле намёка, ведь блеск сатире придаёт масштабность, всё полотно, в силу размеров ткущее картины, над которыми можно вздыхать и смеяться:

Народ выдержит абсолютно любые тяготы при условии, что они временные.

Слишком часто самые сытые оказываются самыми мертвыми.

Нет, — говорит он. — Не бешеный. Самый обычный. Они через одного такие. Называется — народ.

Сатира интересна в простых и точных замечаниях, которые хлёстко проявляются среди фантастических нагромождений. Истинность сатиры в неистинности происходящего, в заведомой невозможности говорящих собак во власти. Ведь что заметнее всего в абсурде? Здравая мысль. Она поражает своей реальностью, открывшейся вдруг очевидностью. Мастерство сатирика в том, чтобы вместо (и вместе!) актуальных подколок задать вечные вопросы и напомнить о вечных проблемах. Фёдору Венцкевичу это вполне удаётся. Ведь на протяжении повести трудно понять — это люди, как звери, или звери, как люди, и кто из них — собака.

Лучшие моменты произведения связаны с приёмом «голос младенца», когда озвучивать что-то важное поручается герою, не имеющего привычного нам опыта. В повести это собаки, которым доверены простые истины:

— Уж так их выращивают, — говорит Тридцать Третий. — Сходятся двое, оба сквозь больные и не наученные любить. Заводят себе ребенка и сосут из него эту любовь, как из бутылки. А сами туда — свою боль и свои проблемы. Вот и получается у них… А у того, что получается, по-другому уже тоже не получается…

Зато получается, когда текст не мельчит, а доводит что-то до безумия — как, например, идею прогрессивного налогообложения. А намёки на отравляющий новичок, как и прочая посюсторонщина, приводят всего лишь к банальностям:

— А вы в какой стране живете? — удивляется врач. — Здесь если что-то куда-то налито, это означает одно: это что-то срочно нужно отлить и восполнить недостачу водой из-под крана.

Стоит ли отдавать страну собакам для того, чтобы они протявкали номер с YouTube? Это можно высказать и без подобных декораций. Ведь смысл «голоса младенца» в том, чтобы озвучить не насмешку, а простое и обыденное, дабы оно, собственно, перестало быть простым и обыденным. В повести есть об этом, но лучше, чтобы вся повесть была такой.

Ещё удался язык. Яркий, точный, собачий. Минимализм его прекрасен. Наблюдения великолепны. Несколько даже жаль растрачивать такой язык не на что-то большое, а на полтора авторских листа:

Под ногами теплый деревянный лед с узорами и вмерзшим солнцем. И никто. Никогда. Не ходил по этому полу босиком.

Воздух вкусный, не пожалели начинки. Солнце положили, снежинки положили, все что под снегом было — тоже положили. И речной лед не забыли. Молодцы.

А от окна медленно растекается лужа весеннего света. Совсем немного не дотянулась до задних лап. Такие они медленные, эти боги… И рады стараться, да очень уж большие — еле ворочаются. Редко когда успевают со своей помощью. Песий, конечно, шустрее, но и ему — куда до людей?

Но иногда всё немного переусложнено, выспренно:

Запах-то, конечно, никуда не делся. Очень уж много красных тревожных ниток в вязаной кофточке воздуха.

Текст сознательно набрасывали штриховкой, чтобы она охватила всю прорву смыслов, поэтому повесть вышла рассыпчатой, ломкой, прерывающейся. Это правомерный приём, но не в таком малом объёме, а в иной размерности, которая бы восполнила недостачу простым количеством. А так пространство сатиры вышло рыхлым, проваливающимся. Не в том смысле, что непонятно кого и что, а в том, что непонятно зачем и откуда. Критике современности собаки и не нужны, а с ними волей-неволей работаешь на уровне сложных параллелей, метафор, сходств и подобий. И вот здесь, насколько можно понять, повесть «Самая умная собака в мире» всего лишь говорит нам, что люди не отличаются от собак, а собаки не отличаются от людей. По крайней мере если они оказываются у власти.

Вполне себе достаточный вывод, но, опять же, для большого объёма, когда простота концовки снимается тем, что к ней так долго вели. Повесть Фёдора Венцкевича не успевает как следует развернуться, чтобы оглушить под конец прописной истиной. Напротив, всё сводится к понятной манифестации. У неё найдутся свои любители, но найдутся и те, кому власти собак или особачившейся власти покажется недостаточно.

В любом случае, повесть хороший пример неплохой сатиры и качественного, иногда даже безупречного письма с нотками общей тоски. Эту тоску и нужно было усиливать, показать одиночество собаки и человека, которые только вместе — собака и человек. Повесть честно шла к этому, но часто останавливалась, чтобы отпустить колкость и омочить столб, и не заметила, как исчерпала свой крохотный объём.

От «Самой умной собаки в мире» ждёшь какой-то освобождающей реплики, простого собачьего понимания, но повесть, которая будто бы обещала всё это, заканчивается тем же, чем началась — бесприютным уличным бегом. Может, это и оправдано. Или необходимо. Но по прочтению хотелось чего-то иного. Может даже домашнего, ткнувшегося в ладонь мокрого носа — неожиданного выхода из сатиры, политики, протеста, меньшинств… Ведь есть на свете вещи поважнее, чем оказаться в президентском кресле.

И при некоторых оговорках повесть Фёдора Венцкевича ещё раз это доказывает.